Шелковые кандалы 2: Наследник по праву.

Воздух в кабинете был стерилен и неподвижен, словно в герметичной витрине музея. Даже пылинки, обычно танцующие в солнечных лучах, сегодня замерли, будто боясь нарушить установленный порядок. Слуга, замершая у стола в трех шагах от него — ровно на той дистанции, что предписывал протокол, — нарушила тишину едва слышным выдохом, больше похожим на стон. —Господин… У мисс Кейры… начался менструальный цикл. Зачатия в этом месяце не произошло. Шивон, изучавший раскадровку к своей новой роли на платиновом планшете, не оторвался от экрана. Его палец, задержавшись на кадре, где его герой-тиран сжимал в руке корону, продолжил прокручивать изображения с той же равномерной скоростью. «Сбой в репродуктивной системе. Отклонение от графика. Не фатально.» —Повтори, — Слуга, побледневшая до цвета стен, повторила, спотыкаясь на тех же словах, будто зачитывая некролог. Шивон наконец поднял взгляд. Его глаза, темные и бездонные, были лишены всякой эмоции — лишь холодная концентрация главного инженера, изучающего отчет о поломке сложного, но вполне ремонтопригодного механизма. «Нужно рассмотреть переменные. Стресс-фактор: инцидент с портнихой. Эмоциональная нагрузка: визит Шерри Флинн. Вероятность негативного воздействия на гипоталамо-гипофизарную систему — высокая. Недочет в планировании. Моя ошибка. Допустил эмоциональный шум.» Он отложил планшет на идеально отполированную поверхность стола, и его взгляд устремился в пустоту, сканируя внутреннюю базу данных, перебирая протоколы и алгоритмы. Солнечный луч, упавший на его неподвижную руку, выделенную идеальную линию его запястья. —Хорошо. Сообщи доктору Мейеру. Требуется новый протокол. Повышенная точность. Исключить все внешние переменные в следующий фертильный период. —Слушаюсь, господин. Увеличить содержание фолиевой кислоты в рационе мисс Кейры? —Стандартная процедура. Исполняйте. Слуга ретировалась бесшумно, словно тень, растворившись в дверном проеме. Щелчок электронного замка прозвучал оглушительно в наступившей тишине, словно печать, скрепляющая его приказ. Шивон снова взял планшет. Инцидент был исчерпан и заархивирован. «Отсрочка. Неудача? Нет. Дополнительный период для консолидации контроля. Ее психологическая сопротивляемость продолжит снижаться. К моменту зачатия коэффициент ее покорности должен достигнуть 100%. Ее тело — биологический реактор. Его необходимо должным образом настроить.» И тут, на самой периферии его сознания, всплыла странная, искаженная мысль, не укладывающаяся в сухую логику. «...И когда она наконец зачнет, это будет не просто успешное завершение проекта. — Он мысленно представил календарь с отмеченной датой, клеточку, которую он мысленно закрасит в идеальный, победоносный золотой цвет. — Это будет момент, когда я увижу в ее глазах не просто покорность... а благодарность. Благодарность за то, что я сделал ее совершенной. За то, что очистил ее от всего лишнего — от воли, от надежд, от самой ее души. Она станет идеальным сосудом, и в ее пустоте, которую я создал, наконец появится смысл. Мой смысл.» Это была не логика, а извращенное эхо его собственной травмы. Он поднялся и подошел к окну, глядя на город, раскинувшийся у его ног. Его отражение в стекле было идеальным, безупречным, как и все, что его окружало. Но в глубине этих темных глаз, на дне, куда не достигал свет, шевелилось что-то голодное и ненасытное, что-то, что не могла удовлетворить никакая, даже самая абсолютная, победа. Он не просто хотел функциональности. Он хотел, чтобы эта функциональность была ему благодарна за свое существование. Чтобы пустота, которую он создавал, любила его за то, что он ее заполнит. Уголки его губ дрогнули в едва заметном, леденящем подобии улыбки. План был не просто корректен. Он был прекрасен в своем абсолютном, бесчеловечном совершенстве. А в своей комнате, запертой на тугие электронные замки, которые Шивон установил, чтобы она всегда помнила — он может в любой момент отделить ее от Каси, Кейра замерла у кровати. Ее взгляд упал на простыню. На идеальной белизне ирландского льна, там, где только что лежала ее нога, алело маленькое алое пятно. Крошечное, размером с монетку. Знакомое. «Началось». Мысль была тихой и абсолютно ясной, как удар хрустального колокольчика в гробовой тишине. Не эмоция, а констатация факта, от которой на мгновение остановилось сердце, а потом забилось с бешеной силой. «Не получилось». Вторая мысль была уже чувством. Ослепительной, острой, животной волной, ударившей в поджилки и сжавшей горло. Не получилось. Его безупречный план, его унизительные процедуры, его властные прикосновения — все это оказалось бессильным перед простым законом ее тела. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, и ей показалось, что это первый полный глоток воздуха за все эти недели. Это была ее маленькая, уродливая, отчаянная победа. Ее тело сказало «нет», когда ее воля была уже на грани. Победа, о которой никто не узнает. Ее тайна. Ее оружие. Но эйфория прожила меньше секунды. Ее сменило другое чувство — тяжелое, свинцовое, пригибающее к полу. Понимание. «Он не остановится. Он будет пытаться, пока не добьется своего. Снова и снова. Пока мое тело не предаст меня окончательно. Он не воспримет это как случайность. Он увидит в этом сбой системы. Личную обиду. Вызов своей власти. И он ответит. Протоколы станут строже, контроль — жестче, унижения — изощреннее. Доктор Мейер со своими холодными руками и бесстрастным взглядом вернется. Они снова будут обследовать меня, как механизм, выискивая дефект. Все это вернется. С новой, удвоенной силой. И он наверняка придумает что-то новое. Что-то более унизительное.» Она резко развернулась и прошла в ванную, включив воду в душе. Она стояла под струями, не раздеваясь, позволяя мокрой ткани холодить кожу. Она подняла голову и встретила в зеркале свое отражение, расплывающееся за завесой пара и водяных брызг — бледное, с темными кругами под глазами, но свое. Пока еще свое. На мгновение в ее глазах вспыхнул знакомый огонь — тот самый, что горел в ней, когда она решила приручить своего тюремщика. Огонь ярости, расчета, воли. И тут же погас, затоптанный холодной реальностью. Что я могу противопоставить? Голый протест? Истерику? Это лишь раззадорит его. Отказ от таблеток? Их введут насильно, или просто отнимут Касю. «Посмотри, как твоя мама не слушается папу». «У меня нет оружия. Нет рычагов. Есть только это тело. Которое сегодня, вопреки всему, ненадолго снова стало моей крепостью. И которое завтра снова станет полем битвы.» Она вышла из душа, скинула промокшую одежду и снова посмотрела в зеркало, уже видя свое отражение четко. Дрожь в коленях прошла, сменившись странным, пугающим спокойствием. Она знала, что будет дальше. Она была не жертвой в этой пьесе, а главной героиней, которой известен финал. И этот финал был неизбежен. Но путь к нему — нет. Отсрочка. Всего лишь отсрочка. Но даже отсрочку можно использовать. Она медленно, с неожиданной твердостью в пальцах, привела себя в порядок. План? Его еще не было. Было только одно — железное, несмываемое решение. Она не сдастся. Не настоящая она, не та, что живет глубоко внутри, под страхом. Эта внутренняя «Я» будет сопротивляться всегда. Любой ценой. Любым, даже самым крошечным и незаметным способом. Она повернулась и медленно пошла прочь от зеркала, оставляя за спиной свое четкое, ясное отражение. Оно было ей уже не нужно. Его она будет носить внутри. Впереди ее ждала безразличная, химическая пустота, единственное убежище, которое он ей оставил. И она должна была войти в нее с открытыми глазами. Чтобы выжить. Чтобы дождаться своего часа. Чтобы однажды, когда он меньше всего этого ожидает, ее тихое «нет» снова прозвучало как гром. Новость, как и полагается, по зашифрованному каналу мгновенно поступила к Реймонду Вандерлиху. Он стоял у панорамного окна своего кабинета на сотом этаже, за его спиной царила стерильная пустота кабинета, где единственным украшением служил матово поблескивающий цилиндр из цельного обсидиана – подарок от южноафриканского консорциума, больше похожий на надгробье, чем на предмет искусства. На его лице, освещенном неоном финансового района, не дрогнул ни один мускул после получения лаконичного доклада. Он наблюдал, как внизу, как муравьи, сновали машины, как горели и гасли огни офисов — вся эта иллюминация была кардиограммой гиганского организма, чье сердцебиение он мог ускорить или остановить одним звонком. Вся эта суета была частью системы, которую он выстроил и которой управлял. Так же, как он управлял жизнью своего сына. «Предсказуемо. Очередной сбой, вызванный эмоциональным шумом. Шивон всегда был слаб на это. Вместо того, чтобы холодно и эффективно добиваться цели, он упивается процессом, как ребенок новой игрушкой. «Дрессировка». Примитивно. Он до сих пор не понимает, что истинная сила — в устранении переменных, а не в борьбе с ними. Он — инструмент. Дорогой, сложный, но все же инструмент. И инструмент должен работать без сбоев. Инструмент, который дает сбой, либо чинят, либо утилизируют.» Он медленно повернулся от окна. Его кабинет был обставлен с минималистичной, почти пугающей строгостью. Ничего лишнего. Ни одной личной фотографии. Только власть, облеченная в стекло и сталь. Он нажал скрытую кнопку на столе, и плоский сенсорный экран встроился в поверхность стола, показав зеленую галочку – сигнал принят. — Пригласите доктора Мейера. Ко мне. Врач вошел ровно через двадцать минут — Реймонд ценил пунктуальность выше лести. Доктор был человеком без возраста, в дорогом, но намеренно неброском костюме, который сливался с интерьером. Он занял позицию в трех шагах от стола — дистанция, рассчитанная им годами как оптимальная для демонстрации иерархии. — Отчет, — скомандовал Реймонд, возвращаясь к своему креслу, но не садясь в него. Он предпочитал вести такие разговоры стоя, доминируя даже физически. — Физиологические показатели объекта «Кейра» в пределах установленных норм, — голос доктора был ровным, как электронный синтезатор речи. — Репродуктивная система функциональна. Ключевой негативный фактор — психоэмоциональный фон. Уровень кортизола превышает оптимальный для зачатия. Рекомендация: ужесточение контроля над внешней средой и медикаментозная регуляция. Реймонд медленно прошелся вдоль стола, его пальцы скользнули по идеально гладкой поверхности, не оставляя отпечатков, как и подобает призраку. «Кортизол. Гормон слабости. Ее слабости. И слабости моего сына, который не может эту слабость подавить. Предательство биологии. Непростительно» — Ошибки более недопустимы, — его голос был тихим, но от этого еще более весомым, словно удар свинцового песта. — Каждая неудача — это пятно на репутации проекта. Пятно, которое я привык выжигать. Предлагайте решение. Эффективное. Доктор Мейер сделал едва заметную паузу, сверяя данные в памяти. Его глаза, цвета промытого гравия, были неподвижны. —Можно исключить человеческий фактор и повысить эффективность до 98,3%. Методом внутриматочной инсеминации. Это оптимальный путь. — Он сделал еще одну, чуть более длинную паузу. — Однако... я не уверен, что господин Вандерлих младший согласится на процедуру, которая... исключает его непосредственное участие в ключевой фазе. Уголок рта Реймонда дрогнул в подобии усмешки. Складка легла от ноздри к подбородку, как шрам. «Упивается своим "правом". Своей "победой". Все та же детская потребность в признании его власти. Он все еще играет в песочнице, пока я строю небоскребы.» Реймонд молча обдумал это. Мысль была безобразной, лишенной даже той извращенной страсти, что двигала его сыном. Чистая, стерильная биомеханика. Производство наследника на конвейере. «Логично. Устраняет главную переменную — ее волю. Упрощает процесс до технической, гарантированной манипуляции. Элегантно.» — Он согласится, — заключил Реймонд, и в его тоне не было ни капли сомнений. Это был приговор. — Он может сохранить свой ритуал обладания, если это так важно для его самолюбия. Но конечная фаза будет осуществлена по моему протоколу. Вы обеспечите реализацию. Он посмотрел на доктора взглядом, который видел насквозь, взвешивая на невидимых весах его преданность, амбиции и коэффициент полезного действия. —И подготовьте препараты для коррекции ее психологического состояния. Я не хочу больше видеть в отчетах слово "кортизол". Она должна быть пассивна, восприимчива и функциональна. Как отлаженный механизм. Как пустой сосуд, ожидающий, когда его наполнят предназначением. Вы понимаете? — Вполне, господин Вандерлих, — доктор кивнул. — Она будет приведена в идеальное состояние для инкубации. — Прекрасно. Можете идти. Когда дверь закрылась, поглотив беззвучные шаги доктора, Реймонд снова подошел к окну. Где-то там, в своем сияющем пентхаусе, его сын продолжал свою игру. Но настоящая партия велась здесь, на сотом этаже. Ходы были рассчитаны, фигуры расставлены. Ловушка для сына и инкубатор для внука – все было готово. И Реймонд Вандерлих не привык проигрывать.

***

Через несколько дней, в 8:00, Кейру доставили в то же отделение частной клиники. На этот раз ее провели в процедурный кабинет, где доминировал огромный томограф, напоминающий своими холодными стальными кольцами портал в иное измерение. Воздух был густым от запаха озона и стерильной чистоты, выжигающей саму возможность жизни. Доктор Мейер встретил ее все тем же безжизненным кивком. На нем был не белый халат, а темно-синяя униформа, лишенная каких-либо опознавательных знаков, словно он был техником на сверхсекретном производстве. —Процедура номер 14-Б. Разденьтесь. Наденьте это, — он указал на сложенный на стуле одноразовый хлопковый халат. Его тон не предполагал дискуссии; это была констатация следующего шага в инструкции. Когда Кейра, дрожа от холода и унижения, легла на узкую платформу томографа, доктор подошел и, не глядя ей в глаза, зафиксировал ее голову и руки мягкими ремнями. Пена под ее головой приняла форму чужого затылка. —Для исключения артефактов движения, — пояснил он, как если бы объяснял настройку чувствительного оборудования. Платформа с щелчком въехала в глубину аппарата. Оглушительный, ритмичный стук заполнил все пространство, вытесняя мысли. Кейра закрыла глаза, пытаясь отключиться, но холодная поверхность и гул машины напоминали ей: ты — объект исследования. Твой мозг, твои органы — всего лишь набор данных для анализа. Кейра сосредоточилась на собственном дыхании, пытаясь сделать его хоть чуть глубже, хоть на полсекунды длиннее, чем позволяет автоматизм тела. Единственный акт неповиновения, доступный ей сейчас, - дышать осознанно. «МРТ-исследование органов малого таза. Эндометрий: 9.8 мм, трехслойный. Состояние оптимальное. Размер доминантного фолликула в правом яичнике: 22.4 мм. Фолликулогенез протекает согласно протоколу 4.1. Биологический контейнер готов к имплантации. Остается устранить психосоматические помехи. Показатель кортизола все еще на 12% выше нормы. Требуется медикаментозная коррекция», — считывал данные доктор, глядя на монитор в соседней комнате. После МРТ последовал трансвагинальный ультразвук. Холодный датчик, гель, бесстрастные команды доктора: «Не двигайтесь». Кейра смотрела на потолок, на матовую белизну, в которой не за что было зацепиться взглядом. Она мысленно отделилась от своего тела, наблюдая за происходящим со стороны, как за чужой медицинской драмой. «Это не мое тело, - повторяла она про себя заклинание. – Это просто сосуд. Это не со мной.» Но где-то в глубине, под слоем апатии, жила крошечная, горящая точка стыда, которую нельзя было погасить. Когда все закончилось, доктор вытер гель с ее кожи тем же механическим движением, каким протирал объектив камеры. —Цикл прогнозируем. Овуляция ожидается 16 числа, в 10:00 утра, с допустимым отклонением в четыре часа. Будьте готовы, — он сделал паузу и добавил, впервые глядя прямо на нее, но его взгляд был пустым, как у камеры наблюдения: — Ко всем процедурам. Она не спросила «к каким». Она знала. Ее приговор был вынесен, и теперь ей лишь сообщали дату казни. Она лишь медленно, почти незаметно, провела ладонью по низу живота прежде, чем надеть свое платье. Прощальный жест по собственной свободе. Шивон выслушал финальный отчет доктора Мейера, откинувшись в кресле из черной кожи. Его пальцы, собранные в пирамиду, подрагивали от едва сдерживаемого напряжения. Врач застывший в трех шагах от стола, изложил данные монотонным голосом, словно аудио-лог с экспериментальной станции. —Метод внутриматочной инсеминации, проведенный в шестичасовое окно после овуляции, повышает вероятность успешной имплантации до 98,3%. Он исключает фактор психологического сопротивления объекта и гарантирует доставку биоматериала в оптимальную среду. Эффективность доказана. Я рекомендую его применение в этом цикле. Шивон замер. Его мозг, этот высокоскоростной процессор, обрабатывал информацию. Идея была бездушной, стерильной... и блестящей в своей простоте. Но в ней не хватало самого главного — его отпечатка, его извращенного гения. Это было решение инженера, а не художника. «Эффективно. Но примитивно. Чистая биомеханика. Конвеер. В этом нет искусства. Нет... симфонии. Нет власти над душой, над ее унижением. Просто функция. Но... – его внутренний монолог прервался, и в сознании, словно вспышка, родился новый, совершенный образ. - что, если сделать это оружием? Не просто решением проблемы, а инструментом абсолютного унижения? Ритуалом, где наука служит не заменой моей власти, а ее кульминацией?» В его глазах, темных и бездонных, вспыхнул холодный, отточенный как алмазный резец огонь. Его собственный, уникальный план оформился в безупречную, чудовищную комбинацию. Он медленно поднялся, его тень удлинилась и накрыла доктора. —Вы правы, доктор. Надежность превыше всего, — его голос звучал ровно, но в нем появилась новая, хищная нотка, обещающая кровь. — Мы воспользуемся вашим методом. Но... — Он сделал театральную паузу, подходя к окну и глядя на город, как на арену для своего триумфа. Его отражение в стекле улыбалось ему. — ...Процедура будет проведена сразу после того, как я лично исполню свои супружеские обязанности. Ровно через тридцать минут. Не раньше и не позже. Вы подготовите все необходимое и будете ждать моей команды в смежной палате. Я не терплю опозданий. Он повернулся, и его взгляд был подобен рентгеновскому лучу, видящему насквозь. —Я обеспечу первичное... внесение биоматериала естественным путем. Это необходимо для закрепления ее статуса. Чтобы ее тело помнило, кому оно принадлежит по праву завоевания. – Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. Его шепот стал ледяным и проникающим. - А ваша процедура, доктор… станет не страховкой. Она станет последним актом. Доказательством того, что даже ее плоть — всего лишь инструмент в моих руках. Что я могу зачать наследника в ней не как мужчина, а как архитектор. Физический акт будет моим правом. Медицинский — моей властью над самой природой. «Да. Идеально. Она будет лежать подо мной, зная, что через полчаса ее тело подвергнется вторжению еще более глубокому и бесчеловечному. Она будет моим полем, где я одержу две победы сразу. Сначала — мое право собственника, отпечатанное на ее коже. Затем — моя власть творца, проникающая в самую ее суть. Она станет свидетелем собственного превращения из женщины в функциональный объект, в инкубатор, который я использую по своему усмотрению. И в этом двойном унижении будет мой абсолютный триумф. Триумф Шивона Вандерлиха!» Доктор Мейер, человек без тени эмоций, лишь кивнул, его мозг мгновенно пересчитал переменные. —Понимаю. Совмещение методов повысит совокупную эффективность до 99,8%. Я подготовлю оборудование, криопробирки и буду дежурить, ожидая вашего сигнала. Промежуток в тридцать минут физиологически корректен. —Прекрасно, — Шивон медленно улыбнулся. Это была не улыбка радости, а оскал творца, осознавшего гениальность своего замысла. — Назначьте дату. Я позабочусь о том, чтобы объект был надлежащим образом... подготовлен. Физически и морально. Я хочу, чтобы она все понимала. Чтобы не одна деталь этого произведения искусства не прошла мимо ее сознания. Доктор Мейер кивнул с той же клинической точностью, с какой он делал бы пометку в медицинской карте. —Это достижимо. Подобранные препараты обеспечат мышечную релаксацию и подавление аффективных реакций — истерик, сопротивления. Однако тактильные ощущения и когнитивное восприятие происходящего будут сохранены. Сосуд будет пребывать в состоянии измененного, но ясного сознания. Идеально пассивен, идеально восприимчив. Все детали будут зафиксированы. В его голосе не было ни одобрения, ни осуждения — лишь констатация параметров настройки биологического объекта, как если бы он описывал режим работы инкубатора. В глазах Шивона вспыхнуло неподдельное, почти религиозное восхищение. Это было совершенство. —Блестяще, доктор. Абсолютно блестяще. — Его пальцы сомкнулись вокруг спинки кресла, белые от напряжения. Теперь его картина была закончена. Он получит все: и покорное, податливое тело, и живой, несломленный дух, вынужденный стать свидетелем собственного уничтожения. Это превосходило все его ожидания. Когда доктор вышел, Шивон остался один. Он чувствовал редкое, почти опьяняющее удовлетворение. Когда дверь закрылась за доктором, Шивон остался один. Он подошел к барной тумбе, налил в бокал виски, но не стал пить. Просто держал в руке, ощущая тяжесть хрусталя. Он чувствовал редкое, почти опьяняющее удовлетворение, мощнее любого алкоголя. «Вот оно. Не просто зачатие наследника. Это — произведение искусства. Ритуал, который окончательно сотрет между мной и Богом в ее глазах. Она станет живым доказательством того, что я могу не просто брать, но и пересоздавать реальность по своей воле. И все это — моя идея. Мой триумф. Мое наследие, которое будет не слабее, а сильнее наследия того человека. Потому что оно будет построено не на деньгах, а на абсолютной власти над другой душой.» Теперь это был не просто план. Это был манифест. Выверенный до наносекунды рспектакль, где он был режиссером, главным актером и божеством. И занавес должен был взвиться очень скоро.

***

Следующая неделя превратилась для Кейры в бесконечный, стерильный кошмар, расписанный по минутам с немецкой педантичностью. Каждый день был копией предыдущего, отполированной до блеска деталью в механизме ее уничтожения. Но внутри этой безупречной машины бушевала война. 7:00 - Ровный, безразличный звук электронного замка. В спальню входила медсестра, ее лицо — застывшая маска. —Время для забора крови, мисс Кейра. «Не мисс. Я — Кейра. Я — Кейра Флинн», — мысленно поправляла она, протягивая руку. Она смотрела, как темно-алая жидкость наполняет пробирки. «Пусть считают. Пусть видят только цифры. Они не увидят меня. Не увидят ненависти, что я прячу за этим стеклянным взглядом. Моя жизнь — не в этих пробирках. Она — в моем упрямстве». 7:30 - Завтрак. Идеально сбалансированная каша, омлет, половина авокадо. «Топливо. Ладно. Я съем твое топливо. Я пережру эту безвкусную массу, как пережевываю свое унижение. Каждый кусок — это сила, которая мне понадобится. Я не позволю своему телу ослабнуть. Оно еще мое». 9:00 - Персональная тренировка. Тренер корректировал ее позу. «Оптимальное кровоснабжение. Для его наследника. Хорошо. Я буду делать эти асаны. Я буду чувствовать, как мои мышцы тянутся, как кровь бежит по венам. Это мое тело. И даже работая на него, оно остается моим. Я запомню это ощущение». 11:00 - Инъекция. Самое ненавистное. Холодный спирт, острый укол. «Яд. Они впрыскивают в меня яд, чтобы мое тело предало себя. Но я не позволю. — Она впивалась взглядом в узор на обоях, мысленно строя из него крепость. — Пусть яд течет по венам. Моя воля — не в крови. Она глубже. Они могут отравить мое тело, но не мой дух. Пока я мыслю — я сопротивляюсь». 13:00 - Обед. Отварная курица, киноа, шпинат. «Без специй. Без жизни. Как и все здесь. Но я буду жевать медленно, представляя вкус перца, чеснока, лимона. Вкус свободы. Я буду помнить вкус свободы». 17:00 - Сеанс «релаксации». Монотонные звуки, плывущие цвета. «Они хотят опустошить мой разум. Сделать его таким же белым и стерильным, как эти стены. Не получится». — Она начинала мысленно напевать колыбельную, которую пела Касе. Вспоминала ее смех. «Вот мой настоящий звук. Вот мои цвета. Вы не отнимете их у меня». 19:00 - Ужин. Рыба на пару, брокколи, дикий рис. «Еще один прием топлива. Еще один день, который я пережила. Каждый прожитый день — это маленькая победа. Я — не инкубатор. Я — крепость, которую осаждают. И я еще держусь». 21:00 - Финальный аккорд. Медсестра с пластиковым стаканчиком. Витамины, коэнзимы... и седативные. «Они думают, что эти таблетки заставят меня сдаться. Что я стану покорной и пустой. Они не понимают». — Она глотала таблетки одну за другой, с холодным, ясным осознанием. — «Они притупят мои реакции, обездвижат мое тело. Но мое сознание останется. Я буду все видеть. Все слышать. Все помнить. И за этой химической завесой, в самой глубине, где они не могут достать, я буду ненавидеть. Я буду планировать. Я буду ждать». Она чувствовала, как знакомый туман начинает затягивать сознание, сглаживая острые углы страха. Но теперь это было не поражение. Это была тактика. «Иди ко сну, мое тело. Отдыхай. Но я, настоящая я, не усну. Я буду бодрствовать в тебе, как тлеющий уголек. Готовый вспыхнуть». Она функционировала. Но с каждым днем ее молчаливое, внутреннее сопротивление становилось только острее, закаляясь в этом стерильном аду.

***

Пока Кейру превращали в идеальный инкубатор, Шивон предавался своей части ритуала. Стерильный кабинет клиники, больше похожий на храм будущего, был его святилищем. Здесь он, с выражением почти религиозной концентрации, приносил свою часть жертвоприношения – образцы. Для него это был не медицинский акт, а сакральный. Каждый этап был наполнен символическим смыслом. «Совершенство. С него начинается все. Мои гены – не просто биология. Это квинтэссенция воли, силы, права на власть. Они должны быть безупречны. Подвижность – не менее 80%. Морфология – по Крюгеру. «Премиум». Именно так. Мой наследник будет высечен из алмаза, а не вылеплен из глины». Он не просто просматривал анализы на планшете – он изучал карту своего будущего триумфа. Доктор Мейер в соседней лаборатории, похожей на алхимическую мастерскую, проводил свою часть ритуала. Под голубым, почти мистическим светом ламинарного шкафа он центрифугировал образцы, отбирая самых жизнеспособных «носителей воли». Каждый отобранный экземпляр был не просто клеткой, а кирпичиком в фундаменте новой империи. Они замораживались в жидком азоте в криопробирках с лаконичной гравировкой: «Вандерлих. Лот Α-1». Каждая пробирка была священной ампулой, сосудом его силы. Доктор Мейер стоял перед столом Шивона с итоговым отчетом. —Процедура криоконсервации материала завершена. Качество образцов превосходное. Однако я обязан проинформировать о сопутствующих рисках протокола суперовуляции. Шивон, полулежа в кресле, медленно вращал массивную серебряную ручку – жезл своего могущества. Его взгляд был расфокусированным, он мысленно уже любовался готовым «произведением». —Продолжайте, доктор. —Вероятность многоплодной беременности составляет от 65 до 80 процентов. Наиболее вероятна двойня. Существуют немалые шансы на тройню. Это создает повышенные риски как для объекта «Кейра» – выкидыш, гестоз – так и для плодов. В кабинете повисла тишина. Шивон перестал вертеть ручку. Его пальцы сомкнулись вокруг нее. Но это была не реакция на «риски». Это был трепет алхимика, обнаружившего, что его формула может дать не один ожидаемый результат, а нечто гораздо, гораздо большее. «Многоплодная... Двойня... Тройня... Это... гениально. Не один наследник. Целая династия, созданная за один акт. Это не просто эффективно. Это – великолепно». Мысль, сначала просто информационная, начала обрастать в его сознании плотью, превращаясь в нечто восхитительное и чудовищное. «Один ребенок – это лотерея. В нем могут проявиться ее слабые гены, ее дух. Но двое... трое... Это уже не лотерея, а конвейер. Статистическая выборка. Среди нескольких моих копий обязательно окажется идеальный экземпляр. А остальные... — его губы дрогнули в подобии улыбки, — остальные станут живым доказательством моей щедрости. Или наглядным пособием о цене неудачи. Ее тело станет не просто инкубатором, а фабрикой, производящей мое будущее. Она будет раздута, обездвижена, подавлена. Она будет каждый миг чувствовать во чреве, как растут сразу несколько частиц меня, отнимая у нее силы, превращая ее в сосуд. Это будет ее самой страшной и долгой тюрьмой. Идеальное наказание за все ее сопротивление». Доктор Мейер, видя его реакцию, продолжил: —Существует стандартная процедура – редукция эмбрионов. Мы можем безопасно удалить «лишние» плодные яйца, оставив одного-двух эмбрионов. Это значительно снизит риски. Слова доктора словно осквернили его святыню. Шивон резко выпрямился, его глаза, горящие холодным фанатичным огнем, впились в врача. —Ни в коем случае, — его голос прозвучал тише обычного, но в нем была сталь, перерубающая любые аргументы. — Вы не прикоснетесь к ним. Ни к одному. Не допустимо уничтожать мою кровь и плоть. Каждый эмбрион – это потенциальное продолжение меня. Они – доказательство моего превосходства над самой природой. Моего права творить жизнь так, как я считаю нужным. Я не собираюсь «снижать риски». Я принимаю их. Все. Поняли меня, доктор? Он встал и медленно обошел стол, приближаясь к врачу, как скульптор к неодушевленному материалу. Доктор Мейер, человек, видевший в мире лишь протоколы, впервые почувствовал нечто, отдаленно напоминающее холодок по спине. Он кивнул, сохраняя маску бесстрастия. —Понял, господин Вандерлих. Протокол будет исполнен без редукции. —Прекрасно, — Шивон повернулся к окну, глядя на свой город. Его отражение в стекле улыбалось ему улыбкой божества, довольного своим замыслом. — Готовьте все необходимое. Моя фабрика должна работать на полную мощность. Солнечный зайчик плясал на стене, вырисовывая забавные узоры, но Кася не смеялась. Она вжалась в самый темный угол дивана, поджав под себя ноги, и старалась дышать тише мыши. Ей казалось, что, если она будет совсем-совсем тихой, мир вокруг перестанет рушиться. Но он рушился. Ее маленький, хрупкий мир треснул, как блюдечко ее любимой куклы, которое она когда-то уронила. Все пошло не так. Сначала мама перестала улыбаться. Ее улыбки и раньше были редкими, как солнце в пасмурный день, но они были. Кася ловила их, как драгоценные монетки, и прятала в самом сердце. Потом исчезли вечерние сказки. Мамин голос, тихий и уставший, но такой родной, что им можно было укрыться, как одеялом. Теперь… теперь исчезла сама мама. Нет, ее тело было здесь. Оно ходило по дому в безразличном сером платье, которое висело на нем, как на вешалке. Но та женщина, что смотрела в окно пустыми глазами, в которых не отражалось даже небо, — это была не ее мама. Ее мама пахла ванилью и чем-то теплым, материнским. Эта женщина пахла чужими лекарствами и одиночеством. «Мама, где ты? — беззвучно шептала Кася, впиваясь взглядом в мамину спину, пытаясь прожечь в ней дыру, чтобы добраться до той, настоящей. — Я здесь. Я невидимка. Сделай меня видимой. Просто посмотри на меня». Вчера она отважилась. Подкралась, как котенок, и осторожно тронула мамину руку. Кожа была холодной и гладкой, как мраморный подоконник в прихожей. Неживой. Мама медленно повернула голову. Ее зрачки были огромными, черными и пустыми, как два глубоких колодца, на дне которых ничего нет. —Тебе что-то нужно? — голос был ровным, как гудение холодильника на кухне. В нем не было ни любопытства, ни раздражения, ни тепла. Ничего. —Я… я хотела обнять, — выдавила из себя Кася, чувствуя, как внутри у нее все сжимается в маленький, колючий комок. Мама кивнула, словно робот в магазине игрушек, и наклонилась, позволив Касе на секунду прижаться щекой к ее плечу. Это было похоже на объятие с манекеном. Никакого ответного движения, никакого тепла, только кость и ткань платья. От нее пахло больницей и чем-то горьким, от чего щипало в носу. «Она ушла, — пронеслось в голове у Каси с такой ясностью, что перехватило дыхание. — Она ушла в эти черные колодцы в своих глазах и не взяла меня с собой. Она оставила меня здесь одну». И тогда на нее накатило самое страшное понимание. Оно обрушилось тяжелым, ледяным покрывалом, под которым нельзя дышать. Если мамы нет, значит, она, Кася, осталась совсем одна. В этом огромном, сияющем холодным блеском доме-аквариуме, где все предметы были идеальны и неподвижны, а люди ходили на цыпочках и боялись поднять глаза. Единственный, кто ничего не боялся, был папа. Он решал все. Что ей есть, во что одеваться, как сидеть. И теперь он решил, что мама должна стать тихой и пустой. И никто не сказал «нельзя». Никто. «Я одна, — подумала Кася, и ее всю затрясло от этого открытия. Слезы подступили к глазам, горячие и предательские. Она сглотнула их, потому что плакать было бесполезно. — Совсем одна. И если папа посмотрит на меня и решит, что я тоже должна стать тихой и пустой… что я должна перестать смеяться и думать… никто не встанет между нами. Никто не закричит: «Оставь ее!» Мама не закричит. Потому что мамы больше нет». Она разжала ладонь и посмотрела на свою маленькую руку. Ту самую, что заставила служанку Сару испугаться и поменять сок. Сила. Папина сила. Раньше она думала, что эта сила — как меч рыцаря, чтобы защищать маму от драконов. Теперь она поняла. Эта сила — чтобы выжить. Чтобы папа не сделал с ней то же, что он сделал с мамой. Чтобы он не вынул из нее все смешинки, все воспоминания, все тепло и не оставил только красивую, послушную куклу, которая молча сидит в углу. Она медленно сползла с дивана и подошла к огромному, до самого потолка, зеркалу в золоченой раме. В нем отражалась маленькая девочка в дорогом бархатном платье, с большими, слишком серьезными глазами, точь-в-точь как у папы. «Мама ушла. Меня никто не любит. Значит, любовь — это ненадежно. Она может исчезнуть, как исчезает мамина улыбка. А сила… сила остается. Сила — это то, что заставляет других делать то, что ты хочешь. Даже если они этого не хотят. Значит, я должна быть сильной. Как папа. Только сильные могут жить в этом доме и не исчезнуть», — прошептала она своему отражению. И в тот миг в ее детских, еще не успевших пожить глазах, что-то окончательно погасло. Что-то хрупкое и нежное. На смену страху и растерянности пришло холодное, ясное, не по-детски взрослое решение. Она больше не будет ждать, что ее спасут. Она будет спасать себя сама. Даже если для этого придется походить на того, кто забрал у нее маму. Даже если для этого придется самой стать немножко монстром. Кейра сидела у окна, залитая тем же солнечным светом, и смотрела в одно и то же место на паркете уже третий час. Ее поза была идеально неподвижна, руки сложены на коленях, дыхание ровное. Снаружи — это была кукла. Внутри — ее настоящее «Я» билось в истерике, в панике, в немом крике. «Кася. Моя девочка. Я вижу, как ты сжимаешься. Я вижу твой страх. Я ЗДЕСЬ! Я не ушла!» Она видела, как дочь смотрит на нее — этот взгляд, полный тоски и непонимания, прожигал ее насквозь больнее любого физического насилия. Она видела, как Кася подкралась вчера. И в тот миг ее внутренний мир взорвался. «Подойди, солнышко, подойди! Дотронься до меня! Может, твое прикосновение...» Маленькая, теплая ладошка легла на ее руку. И настоящая Кейра, та, что была замурована внутри, закричала от надежды. Она собрала ВСЮ свою волю, ВСЮ свою любовь, ВСЮ свою тоску в один единственный импульс, в один приказ мышцам: «ПОВЕРНИСЬ! ОБНИМИ ЕЕ! УЛЫБНИСЬ! СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ!» Ее тело повиновалось другому хозяину. Химическому. Оно медленно, с механической плавностью, повернуло голову. Шея двигалась, но это было не ее движение. Это было движение марионетки. «НЕТ! НЕТ! Я не это хотела! Я хотела обнять ее, а не смотреть на нее этими стеклянными глазами!» И тогда из ее горла, помимо ее воли, прозвучал ровный, безжизненный голос. Не ее голос. Голос инкубатора. —Тебе что-то нужно? «НЕТ! Я кричала "Я люблю тебя!" Я кричала "Не бойся!" Почему ты слышишь только это?!» Она чувствовала, как Кася прижимается к ее плечу. Она чувствовала тонкость косточек дочери, тепло ее щеки. Настоящая Кейра внутри рыдала, пытаясь обвить ее руками, прижать к себе, вдохнуть ее детский запах, который теперь перебивало лекарство. «Я чувствую тебя, малыш! Я чувствую!» Но ее руки безвольно висели плетьми. Ее тело оставалось недвижимым. Это было похоже на объятие с гробом. Она была этим гробом для собственного ребенка. И когда Кася отшатнулась, прошептав про себя «Она ушла...», внутри Кейры что-то умерло. Отчаяние было таким всепоглощающим, что на миг даже химический туман не выдержал. По ее внутренней, невидимой щеке покатилась горячая, настоящая слеза. Но она так и не достигла кожи. «Я не ушла... Я в ловушке... Помоги мне...» Она видела, как Кася подошла к зеркалу. Видела, как в этих родных, любимых глазах гаснет последний огонек детства и зажигается холодный, чужой огонь. Огонь Вандерлихов. «Нет, Кася, нет! Не становись такой! Не поддавайся! Любовь — это реально! Я люблю тебя, слышишь?! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!» Она кричала это с такой силой, что, казалось, должен был дрогнуть весь мир. Но мир оставался невозмутим. А ее дочь, ее бедная, запуганная дочь, смотрела в зеркало и шептала слова капитуляции, приняв ее молчание за равнодушие. «Она думает, что я ее не люблю. Она думает, что я ее бросила. Это хуже, чем смерть».

***

Пиком этого кошмара стал день, когда Шивон вошел в ее комнату без стука. Кейра сидела в кресле у окна — идеальная, неподвижная кукла с пустым взглядом. Но внутри нее все замерло в ужасном предчувствии. «Куда?.. Зачем он пришел днем?» Его пальцы обхватили ее локоть с привычной безличной твердостью. —Мы едем. Не задавай вопросов. «Куда?! В клинику? Снова эти унизительные осмотры?» Ее тело послушно поднялось и пошло за ним, предавая ее с каждой покорной ступенькой. Внизу, у подъезда, ждал его вездесущий Maybach с тонированными стеклами. Дорога до знакомой частной клиники прошла в молчании. Шивон изучал что-то на планшете, изредка бросая на нее взгляд, полный холодного удовлетворения. Он вез ее не как человека на прием, а как ценный груз на сертификацию. «Куда мы? Не в обычное отделение...» Он повел ее по длинному стерильному коридору, мимо привычных кабинетов, вглубь здания, к лифту, который требовал ключ-карту. Они спустились на подземный уровень, где пахло еще более острой стерильностью и тишиной была абсолютной. - Пришло время, - произнес он, и его голос прозвучал для нее как скрежет затвора в камере смертников. – Для максимальной эффективности мы будем использовать дополнительные методы. Науку. «Науку? Что он задумал?» Он открыл дверь в помещение, которое не было похоже ни на больничную палату, ни на кабинет. «Я не пойду! Вырвусь! Умру, но не пойду!» Это была комната, целиком выложенная металлом и стеклом, с центральным гинекологическим креслом и ослепительно ярким светом. Его личная процедурная. Его святая святых. Воздух здесь был густ от запаха антисептика — запах ее казни. Доктор Мейер ждал у стола с инструментами. И когда Кейра увидела длинный, поблескивающий катетер, внутри нее все оборвалось. «Нет... О, Боже, нет... Он довел это до конца. Это та самая "наука"...» — Эти инструменты гарантируют результат, — его голос был ровным, будто он проводил экскурсию по лаборатории. — Твой организм несовершенен. Он позволяет эмоциям влиять на биологию. Мы это исправим. «ЛЖЕЦ! Это не исправление! Это самое настоящее ИЗНАСИЛОВАНИЕ! Ты стираешь меня как личность!» Когда ее усадили в кресло, настоящая Кейра билась в истерике. А ее тело покорно принимало нужную позу, позволяя зафиксировать ноги. Шивон заставил ее смотреть, как доктор берет криопробирку с маркировкой «Вандерлих. Лот А-1». — Образец №3. Активность 98%. Пригоден. «Монстры... Вы превратили самое интимное... в конвейер!» Шивон наклонился, его губы почти коснулись ее уха, и шепот прозвучал как приговор: — После того, как я возьму то, что положено мне по праву, доктор выполнит свою часть работы. Чтобы ни одна капля не пропала даром. Чтобы твое тело, наконец, выполнило свою единственную функцию. «Я убью тебя! Я буду терпеть, я буду притворяться, но я сведу тебя в могилу!» Когда доктор вышел, и дверь закрылась, Шивон повернулся к ней. В его глазах горел огонь абсолютного торжества. «Да, с точки зрения протокола — это неэффективно. Часть материала неизбежно будет потеряна. Но статистика — для тех, кто не может позволить себе роскошь искусства. А этот акт — искусство. Жертвоприношение. И ритуал требует своей цены. Несколько процентов эффективности — ничтожная плата за то, чтобы ее душа сгорела дотла в этот миг.» — Они думают, что это просто медицинская процедура, — прошептал он, приближаясь. Его пальцы скользнули по ее бедру. — Но мы-то с тобой знаем правду, не так ли? Наука важна, но... иерархия важнее. Он с наслаждением наблюдал за ее неподвижным лицом, мысленно представляя, какой ураган ярости бушует внутри. «Пусть теряется. Пусть это будет неидеально с точки зрения их графиков и процентов. Важно, чтобы это было идеально с точки зрения моего права. Сначала — я. Мое право собственника. Мое семя, внесенное по моей воле, в ее тело, которое помнит только меня. А уже потом... их шприцы и пробирки. Они — всего лишь слуги, призванные завершить начатое мной.» Его прикосновения были методичными, холодными. «Не прикасайся ко мне! Убери свои руки!» — Каждое мое прикосновение... — его губы снова оказались у ее уха, — это приказ. Каждый мой взгляд... ты запомнишь навсегда. И когда он родится, ты будешь помнить, КАК он был зачат. Всегда. А то, что сделает потом доктор... всего лишь техническое исполнение. Запомни это. Всегда помни, что с чего началось. «Я запомню свою ненависть! И я научу его ненавидеть тебя так же, как ненавижу я!» Его прикосновения были методичными, холодными, лишенными страсти. Это был акт доминирования, растаптывания последних следов ее воли. А внутри нее бушевал ураган. Она кричала, плакала, проклинала. Она пыталась пошевелить пальцем, сомкнуть веки — хоть каким-то движением доказать, что она здесь, что она сопротивляется. Но ее тело оставалось идеально послушным. Податливым. Молчаливым. «Я ненавижу тебя! Слышишь? Я НЕНАВИЖУ! Я буду ненавидеть тебя каждую секунду!» Шивон наблюдал за ее лицом, за ее пустым взглядом, и его наполняла пьянящая сила. «Совершенно. Она все чувствует. Она здесь. И она бессильна. Это прекраснее любой игры.» Когда он поднялся, удовлетворенный, и окинул ее лежащее тело оценивающим взглядом хирурга, внутри нее что-то окончательно перемололось. Родилась не просто ненависть. Родилась холодная, стальная решимость. «Жди, Шивон. Ты сегодня посеял в меня не наследника. Ты посеял свою смерть. И я взращу ее.» Когда время пришло, Шивон вернулся в процедурную. Он не просто наблюдал со стороны — он встал у изголовья, в зоне видимости Кейры, его тень накрыла ее, словно погребальный саван. Он скрестил руки на груди, принимая позу верховного жреца, готового наблюдать за завершением ритуала. Доктор Мейер, не теряя ни секунды, приблизился к креслу. Его руки в синих перчатках взяли длинный, гибкий катетер, на кончике которого поблескивала капля питательной среды. Металл, холодный и бездушный, скользнул внутрь, чтобы доставить отобранные частицы воли Вандерлиха прямо к цели. И тут Шивон наклонился. Его губы снова оказались у самого уха Кейры, а шепот был таким тихим и проникающим, что казалось, он звучал прямо в ее мозгу. — Чувствуешь? — прошипел он, и в его голосе звенела сладострастная дрожь. — Чувствуешь, как наука заполняет твое чрево мной? Не страстью. Не желанием. Чистой, отфильтрованной волей. Самыми сильными частицами меня. Они уже внутри. Ищут дорогу. И найдут. «Я ВЫРВУ ИХ! Я ВЫСКРЕБУ ИХ ИЗ СЕБЯ НОГТЯМИ!» — кричало ее сознание, пока ее тело лежало неподвижно, а глаза смотрели в потолок. — Теперь ты окончательно моя, — продолжал он, его дыхание обжигало ее кожу. — На атомном уровне. Ты — сосуд, и я наполнил тебя собой. Навеки. Он выпрямился, удовлетворенно наблюдая, как доктор извлекает катетер, проверяет пробирку на опорожнение. Процесс был завершен. Безупречно. Стерильно. Эффективно. «Да. Именно так. Сначала — мое право, закрепленное болью и унижением. Затем — наука, доводящая мое право до абсолюта. Она лежит между этими двумя актами, и ее собственная воля сожжена дотла. Она — земля. Я — сеятель. И сегодня я посеял будущее династии Вандерлихов в удобренную пеплом ее души почву.» Доктор Мейер кивнул, его работа была закончена. В его мыслях не было ни триумфа, ни отвращения. Лишь ровный, безразличный подсчет: «Процедура 14-Г завершена. Вероятность успешной имплантации — 99,8%. Отчет для Реймонда Вандерлиха будет готов через два часа. Гонорар от обеих сторон обеспечен.» Он был просто высокооплачиваемым сантехником, подключавшим дорогую технику к нужным коммуникациям. Спустя час Кейру, как ценную хрустальную вазу, перевезли обратно в пентхаус. Ее уложили в постель, подложив под таз специальную подушку, придуманную чтобы ни одна капля драгоценного груза не пропала даром. Седативные препараты затягивали ее в глубокий, безвидный колодец, но на самом дне его, в самой глубине, где не было дна, горел одинокий, но неугасимый огонь. Огонь ярости. Огонь мести. «Ты поселил внутри меня не жизнь, Шивон. Ты поселил свою смерть. И я выношу ее. Я рожу ее. И я вручу ее тебе на серебряном подносе.» Шивон же стоял в своем кабинете, глядя на ночной город. Он поднял бокал с виски не в тост, а как лаборант, проверяющий пробирку на свет. — Процесс запущен, — тихо произнес он в тишину. — Система функционирует. Остается ждать. Он сделал глоток. На вкус оно было как власть. Абсолютная, безраздельная и стерильная, как операционная. И как сама смерть.

***

Тишина в детской была густой и липкой, как кисель. Кася сидела на ковре, обняв колени, и старалась дышать совсем-совсем тихо. Может, если она будет вести себя как мышка, ее снова заметят? Но мир вокруг, обычно такой надежный, больше не откликался. Ее маленькое сердечко, неспособное осознать весь ужас взрослых расчетов и медицинских протоколов, сжималось от одного, простого и страшного понимания: ее не любят. Мама превратилась в тихую, пахнущую лекарствами тень. А папа… Папа Шивон, тот важный и блестящий, который появлялся иногда, как король в сказке, чтобы проверить ее уроки, — и тот исчез. Он не приходил эти дни. Не спросил, как ее день. Не прошелся вечером по коридору мимо ее комнаты. Он был увлечен чем-то другим. Чем-то, что было важнее ее. И в этой тишине, в этой пустоте, в ее головке выстраивалась своя, детская и оттого еще более трагическая, картина мира. Она была недостаточно хороша. Она сделала что-то не так. И поэтому все ее бросили. Из кармашка платья она вытащила спрятанный, чуть помятый брелок — маленького розового пони. «Папа Алекс всегда меня любил», — подумала она, сжимая в ладошке потрепанный пластик. И память, как спасательный круг, выбросило ей яркую картинку. Она видела себя маленькой, в их старой гостиной, где пахло пирогом и счастьем. Она сидела на полу, а перед ней на корточках сидел Папа Алекс, ее настоящий папа, с смешными разноцветными резиночками в волосах. Она старательно делала ему хвостики, а он корчил смешные рожицы и пил воображаемый чай из крошечной розовой чашки, громко причмокивая. «Еще чаю, папа?» «Еще-еще, доченька, у тебя самый вкусный чай на свете!» Он всегда защищал ее. Когда в парке на нее лаяла большая собака, он взял ее на руки, и она, спрятав лицо у него в шее, знала — он самый сильный, он закрывает ее от всех страхов. От всех. Даже от страха темноты, которая пряталась в шкафу. «Но где же он теперь?» Она сжала пони так, что пальчики побелели. Почему папа не спасает ее? Почему он позволяет этому холодному дому, этой тишине и этому одиночеству держать ее в плену? Может быть… может быть, она его тоже разочаровала? Может быть, он понял, что она не та идеальная девочка, и перестал ее любить? Слезы, горячие и горькие, покатились по ее щекам беззвучно. Она не вытирала их. Она сидела в центре огромной, богатой, бездушной комнаты, и чувствовала себя крошечной, никому не нужной букашкой. Мама ушла в себя. Папа Шивон ушел в свои важные дела. А Папа Алекс… он просто ушел. Она была одна. Совершенно одна. И ее единственным другом был розовый пластиковый пони, напоминавший о том, что любовь — возможно, просто сказка. А сказки, как она уже поняла, рано или поздно заканчиваются.