Шелковые кандалы 2: Наследник по праву.

Тишина в пентхаусе была не просто отсутствием звука. Она была густой, вещественной, давящей. И в этой гробовой тишине жили всего три звука. Первый — мерный, дорогой тик часов на его запястье. Безжалостный метроном, отсчитывающий время в новом, пустом мире без нее. «Девять миллионов двести четырнадцать тысяч четыреста.» Второй — призрачный шепот её шагов по паркету. Фантомная боль в ампутированной конечности. Его мозг, отказываясь смириться, упрямо дорисовывал знакомый ритм, заставляя вздрагивать от каждого случайного скрипа. Третий звук был самым невыносимым. Тишина из комнаты в конце коридора. Та самая, оглушительная, зияющая пустота, которую должны были заполнять совсем другие звуки — крики его дочери. Его ночи стали прокляты. Один и тот же кошмар преследовал его, не давая забыться: на руках — хрупкое тельце, теплое, живое, с бьющимся сердцем. Но стоило попытаться разглядеть личико, как плоть превращалась в холодный фарфор. Вместо дочери — механическая кукла с лицом Кейры, беззвучно смеющаяся ему в лицо. От этого видения он вскакивал с постели, залитый ледяным потом. Рука инстинктивно тянулась к другой стороне — нащупывала лишь холодную, нетронутую простыню. Сон стал врагом, территорией, где он был бессилен. Там она являлась ему и смела ускользать. Гораздо безопаснее было сознательное, бодрствующее безумие. Его блуждания по пентхаусу напоминали шествие по лабиринту собственных кошмаров. Каждый угол впивался в память уколом ядовитого воспоминания. У барной стойки: её спина, сгорбленная над бокалом с водой в ту ночь. Тогда догадки о ее беременности вызвали не радость, а животный триумф. Наследник. Победа. Возможность дать всё. Теперь это воспоминание жгло изнутри, как раскалённое железо. «Меня лишили этого права.» В библиотеке: пальцы сами нашли на полке тот самый, ненавистный корешок Азимова. Дверь шкафа с грохотом захлопнулась, эхо от удара прокатилось по тишине. Слабость. Она сделала слабым. У окна: город, его бывшая вотчина, теперь казался гигантским игровым полем. Её игровое поле. Её карта. Её правила. Его мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки, не давая покоя, сводя с ума: «Она думает, что победила? Думает, что это конец? Она не понимает. Всё, что было до этого — лишь прелюдия.» Тот самый, первый снимок УЗИ всегда был с ним — и талисман, и свидетель его поражения. Он смотрел на него и видел не ребёнка. Шивон видел украденную собственность. — Моя, — шёпот сорвался с его губ, едва слышный в тишине. — Вы обе мои. Просто… временная неудача с логистикой. Карта мира в кабинете больше не была о мечтах. Это была карта войны, утыканная булавками, как булавками вуду. Каждая — отчёт «Не обнаружена». И тут — новый конверт. Без адреса. Сердце замерло на секунду (Надежда?) и тут же сжалось в комок ледяной ярости. Конверт был разорван в клочья. Внутри — одна-единственная фотография. Размытый, сделанный издалека снимок. Она. В парке. Читает. Живот уже плоский. Он медленно опустился в кресло, не выпуская фото из рук. Первую, слепую ярость вытеснила холодная, кристальная концентрация. «Родила. Мою дочь. Где-то там, без меня. Посмела пройти через это без меня. Но теперь… теперь у неё есть слабость. Теперь она не одна. Теперь у неё есть что терять. — Его палец медленно провёл по размытому изображению её лица. — Нашёл тебя, Кейра. Это не конец. Это вторая партия. И на этот раз проигрыш не предусмотрен. Я научу тебя снова произносить моё имя. Научу нашу дочь произносить его первым. Верну своё.» Его лицо не выражало ровно ничего. Сплошная каменная маска решимости. Охота началась.