Шелковые кандалы 2: Наследник по праву.

Сознание возвращалось к Хлое медленно, нехотя, как будто продираясь сквозь вату кошмара. Первым ощущением был мягкий, непривычно мягкий диван под спиной и теплое, пушистое одеяло, укрывавшее ее до подбородка. Не холодный пола. Не та шикарная перина, что казалась такой же твердой. Она лежала с закрытыми глазами, не решаясь пошевелиться, слушая свое тело. Оно болело, но это была знакомая, тупая боль усталости и голода. В нос ударил сладкий, уютный запах — запах свежесваренного кофе и чего-то сдобного, печеного. Не запах пыли, пота, дорогого парфюма в комнате-тюрьме и своего собственного страха. И тишина. Не давящая, зловещая тишина комнаты без окон, где каждый шорох за дверью заставлял сердце сжиматься в ледяной ком. А мирная, живая тишина дома: где-то щебетали за окном птицы, тихо гудела кофеварка на кухне. Она медленно открыла глаза. Комната была залита мягким утренним светом, пробивавшимся сквозь светлые шторы. Не слепящий свет люстры ее тюрьмы, а теплый, солнечный. Стены теплого, медового оттенка. На тумбочке рядом стояла ваза со свежими полевыми цветами. Пространство было маленьким, уютным, наполненным жизнью. Тихо. Тепло. Безопасно. Слова-обереги пронеслись в ее голове, и она позволила себе глубоко, впервые за долгие недели, выдохнуть. Ее рука непроизвольно потянулась к шее. На ней не было кожаного ошейника. Того, что она носила так долго. Только собственная, чуть болезненная кожа. Дверь приоткрылась беззвучно, и в проеме показалось лицо Ариэль. Увидев, что Хлоя не спит, она замерла, ее лицо озарилось такой безграничной нежностью и облегчением, что у Хлои к горлу подкатил комок. — Ты уже проснулась? — прошептала Ариэль, словно боясь спугнуть хрупкое спокойствие. — Как ты себя чувствуешь? Хлоя попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она только покачала головой, давая понять, что все в порядке. Лучше, чем в порядке. Ариэль подошла, села на диван рядом с подругой и взяла ее руку в свои. Ее прикосновение было осторожным, но твердым. Реальным. — Все кончилось, — тихо, но очень четко сказала она, глядя ей прямо в глаза. — Ты в безопасности. Он больше никогда не прикоснется к тебе. Я обещаю. В этот момент в дверь постучали. Хлоя инстинктивно вздрогнула и съежилась, старая привычка тела. Но вошел не охранник с подносом и не Шивон... со своими ужасными монологами. Вошел Алекс. Он держал в руках поднос. На нем дымилась тарелка овсяной каши, пахнущей медом и корицей, кружка кофе. Он остановился у порога, и его присутствие вдруг заполнило комнату. Не угрозой, а... массивной, неловкой надежностью. Хлоя замерла. Ее взгляд скользнул по нему, и в памяти всплыли все старые обиды и боль. Его ярость. То, что он поднял руку на ее подругу. Хлоя не могла принять решение Ариэль. Почему она позволила ему быть рядом? Глухая стена недоверия и разочарования встала между ними. Но потом она увидела поднос. Еду. Горячую, свежую, пахнущую домом еду. И его глаза. В них не было ни злобы, ни превосходства. Только усталая, тяжелая ответственность и какая-то новая, незнакомая ей решимость. — Думаю, пора подкрепиться, — его голос был низким, без привычной ей колючей обороны. — Но сначала, может, доктора? Он не подходил ближе, давая ей пространство. Он не смотрел на нее как на проблему. Он смотрел как на... задание. Как на человека, которого нужно защитить. И это было странно. Непривычно. Он поставил поднос на тумбочку и отступил на шаг, скрестив руки на груди, но не враждебно, а скорее так, будто не знал, куда их деть. — Спасибо, — прошептала она наконец, и это слово было вырвано не из вежливости, а из глубинного, животного облегчения от вида еды. Оно было обращено к еде, к ситуации, а не к нему лично. Он кивнул, коротко и деловито. —Не за что. Это... мы должны были сделать это раньше. — Он бросил быстрый взгляд на Ариэль, и между ними пробежала какая-то молчаливая, сложная искра — не прежняя страсть, а суровая общность цели. Он не стал ничего больше говорить. Развернулся и вышел, оставив дверь приоткрытой. Тихий, размеренный день тек подобно теплому меду. После утреннего разговора с Кейрой напряжение внутри Хлои понемногу растворялось в простых, мирных ритмах дома. Солнечный зайчик плясал на полу в гостиной, где Кассандра, сидя на мягком ковре, с серьезным видом пыталась нанизать разноцветные кольца на пирамидку. Хлоя устроилась рядом, поджав под себя ноги. Она не руководила, а просто наблюдала, изредка подавая очередное колечко, когда маленькие пухлые пальчики неловко роняли его. — Вот так, — тихо сказала Хлоя, когда Кассандра с торжествующим лепетом водрузила последнее, синее кольцо, пусть и криво. — Умница. Девочка одарила ее сияющей беззубой улыбкой, и что-то теплое и щемящее разлилось в груди Хлои. Она взяла легкую пластиковую погремушку в форме пчелки, потрясла ее. Кассандра захлопала в ладоши, ее смех наполнил комнату чистым, ничем не омраченным счастьем. Хлоя поймала себя на мысли, что мышцы ее лица расслаблены, а на губах играет такая же беззаботная улыбка. Она чувствовала себя... как раньше. До всех побегов, предательств и боли. Просто подругой, пришедшей в гости к подруге с ребенком. Позже, когда Кассандра уснула, сладко посапывая в своей кроватке, Хлоя зашла на кухню. Ариэль, стоя у плиты, чистила овощи. Воздух уже пах луком, пассерованным на сливочном масле, — сытным и уютным запахом. — Нужна помощь? — спросила Хлоя, прислонившись к косяку двери. Ариэль обернулась, и ее взгляд, обычно настороженный, сейчас был мягким. —Конечно. Можешь нарезать эти кабачки? Режь как нравится, это для рагу. Только... — она сделала небольшую паузу, ее взгляд скользнул по рукам Хлои, — ...не торопись. Осторожненько. Это была не опека, а легкая, едва уловимая забота. Напоминание, что можно не спешить, что никто не подгоняет. Хлоя кивнула и взяла нож. Они работали молча, в комфортном, слаженном молчании, прерываемом лишь постукиванием ножа о разделочную доску и шипением на сковороде. — Помнишь, как мы в общежитии тот ужасный суп из рамёна с яйцом варили? — вдруг, совсем не к месту, спросила Ариэль, и в голосе ее прозвучала легкая, почти девичья улыбка. Хлоя фыркнула: —Помню. Ты тогда сказала, что это «кулинарный изыск для бедных и ленивых». И сама три порции умяла. — Я рада, что сейчас хоть кабачки есть, — Ариэль помешала рагу, и ее плечи на мгновение расслабились. Это был их старый, довоенный код. Разговор ни о чем, который значил все. Который означал: «я здесь, я с тобой, все по-старому». Хлоя чувствовала, как ее собственные плечи опускаются ниже. Она ловила себя на том, что движения ее уверенны и спокойны. Никто не ждал подвоха. Никто не прислушивался к шорохам за окном. Здесь и сейчас существовали только они, запах готовящейся еды и мягкий свет вечерней лампы. Когда они накрыли на стол, и Ариэль, уложив Кассандру, присоединилась к ним, Хлоя снова ощутила ту самую теплую искорку, что родилась утром. Она смотрела на их лица, освещенные мягким светом, слушала их негромкий разговор о пустяках, и старое, заскорузлое недоверие внутри нее понемногу отступало, уступая место хрупкому, но настоящему миру. Ариэль внимательно наблюдала за ней весь вечер. Не открыто, а краем глаза. Она видела, как Хлоя иногда замирает, услышав неожиданный звук на улице, как ее взгляд на секунду становится отсутствующим, уходящим в себя. Она видела синяки под глазами и то, как та обнимает себя за плечи, как будто мерзнет. Она не произносила вслух слов о враче. Не сейчас. Сейчас важнее была эта иллюзия нормальности, этот хрупкий мостик назад, к их дружбе. Но она мысленно отмечала каждый такой момент. Она знала — раны были глубоки. И завтра или послезавтра ей придется осторожно, очень осторожно поднять этот вопрос. Потому что настоящая забота — это не только теплая еда и безопасная комната. Это и помощь в исцелении души. Но сегодня этого было достаточно. Этот день не был наполнен яркими событиями. Он был наполнен покоем. И после всего пережитого это было самым большим чудом. Вечерний уют был мягким, как плед, наброшенный на всех обитателей дома. Но его нарушил стук в дверь — негромкий, но уверенный. Алекс впустил мужчину с профессиональным, немного усталым лицом и солидным кейсом в руке. Это был не просто «знакомый». Это был доктор, которому Алекс когда-то помог, и теперь тот возвращал долг — без вопросов и без лишних бумаг. Атмосфера в гостиной мгновенно изменилась. Уютное тепло сменилось легким, электрическим напряжением. Хлоя инстинктивно отодвинулась вглубь кресла, ее глаза стали настороженными. Ариэль встала рядом с ней, молча положив руку ей на плечо — жест защиты и поддержки. Доктор, которого представили как Майкл, не пытался улыбаться или говорить успокаивающие пустяки. Его взгляд был прямым и оценивающим. Он чувствовал подвох в ситуации — девушка явно нуждалась в помощи, но ее не везут в клинику. Это пахло проблемами, и серьезными. — Расскажите, что случилось, — сказал он, открывая кейс. Его голос был ровным, без эмоций. Алекс, не вдаваясь в детали, кратко изложил: длительный стресс, недоедание, психологическое давление. Он протянул Майклу папку с бумагами. — Это результаты обследований из той клиники, где она была. Доктор взял папку, надел очки и погрузился в изучение. Комната замерла. Было слышно только его тихое шуршание бумаг и тяжелое дыхание Хлои. Он просматривал анализы, сверял показатели, его лицо оставалось непроницаемым. Наконец, он отложил папку и подошел к Хлое. —Позвольте взглянуть, — это прозвучало как просьба, но в его тоне была непререкаемая профессиональная уверенность. Осмотр был быстрым, точным и без лишней суеты. Он измерил давление, посветил фонариком в глаза, попросил сделать несколько глубоких вдохов, пропальпировал живот. Его прикосновения были твердыми, но не грубыми. Закончив, он отступил на шаг и снял очки. —Органически — все в пределах нормы, учитывая обстоятельства, — заключил он, и в комнате будто выдохнули все разом. — Классическая картина сильного истощения на фоне хронического стресса. Обезвоживание, дефицит витаминов группы B, магния, железа. Ничего критичного. Сейчас вам уже ничего не угрожает. Он повернулся к Алексу. —Нужен курс капельниц. Витамины, глюкоза, препараты для восстановления электролитного баланса. Я все привез с собой. Сделаю первую сегодня, остальное оставлю. Колоть будет несложно, научишься. — Его взгляд скользнул по Ариэль, давая понять, что речь идет о ней. Потом он снова посмотрел на Хлою, и в его глазах впервые появилось что-то, кроме профессиональной холодности — короткая, человеческая искра участия. —Главное лечение сейчас — не это. Покой. Регулярное, качественное питание. Ощущение безопасности. Никакого адреналина. Ваше тело сделало свою работу — оно выжило. Теперь дайте ему время вспомнить, как жить. Он достал из кейса необходимое и ловко, почти незаметно, поставил капельницу. Хлоя лишь слабо улыбнулась ему в ответ, чувствуя, как по жиле растекается прохлада физиологического раствора — словно жидкое спокойствие. Закончив, Майкл собрал вещи, еще раз коротко кивнул Алексу и вышел так же быстро и тихо, как и появился, оставив после себя не беспокойство, а четкий, понятный план действий и самое главное — уверенность, что самая страшная часть осталась позади. Дверь закрылась. Напряжение окончательно ушло, сменившись глубокой, всеобъемлющей усталостью. Хлоя откинулась на подушки, глядя на капельницу. Это была помощь. Конкретная, реальная, без унижений. Ариэль поправила ей одеяло. —Все будет хорошо, — сказала она тихо, и на этот раз это звучало не как надежда, а как констатация факта. И Хлоя впервые за долгое время поверила в это безоговорочно. После той ночи в доме воцарилось странное, зыбкое перемирие. Алекс и Ариэль не говорили о случившемся. Не было никаких признаний, объяснений или страстных признаний. Слова были бы слишком грубы, слишком уязвимы для той хрупкой реальности, что начала выстраиваться между ними. Но атмосфера изменилась. Тонко, но необратимо. Ариэль больше не отшатывалась от его случайных прикосновений. Когда он передавал ей чашку кофе, их пальцы иногда соприкасались на секунду дольше необходимого, и она не отдергивала руку. Она могла сидеть в одной комнате с ним, читая или просто глядя в окно, и ее поза была не скованной и готовой к броску, а расслабленной. Она начала доверять ему Касю без тени тревоги в глазах — не просто как няньке, а как отцу. Она могла сказать: «Алекс, погуляй с ней, мне нужно отлучиться» — и уйти, не оглядываясь и не проверяя. Это было самым главным знаком доверия. И Алекс ловил каждый такой момент, бережно складывая его в глубине души, как драгоценность. Внутри него бушевал настоящий праздник. Он ловил себя на том, что напевает под нос, застилая кровать, или что уголки его губ сами по себе ползут вверх, когда он видел, как она утром, еще сонная, идет на кухню. Он чувствовал себя мальчишкой, получившим самый лучший подарок на свете. Эта тихая, ежедневная нормальность была для него дороже любого страстного примирения. Он снова стал ей нужен. Не как охранник или сообщник, а как часть ее жизни. И он старался. Старался изо всех сил. Он был ее тихой, нерушимой скалой. Он предугадывал ее нужды — подогревал ужин, если она задерживалась, укладывал Касю, чтобы та могла отдохнуть, молча принимал на себя часть ее тревоги, просто находясь рядом. С Хлоей все было сложнее и медленнее. Здесь не могло быть и речи о быстром прощении. Тень его прошлого поступка висела между ними тяжелым, невысказанным упреком. Но Алекс и не ждал прощения. Он стремился к чему-то другому — к заслуживанию права находиться рядом. Он стал для Хлои тем же, чем был для Ариэль — тихой, надежной силой. Он молча ставил ей капельницы, которые показал врач, его большие, неуклюжие на вид руки делали это с удивительной нежностью и точностью. Он приносил ей чай с лимоном и медом, просто ставя кружку на тумбочку рядом, без лишних слов. Он научился готовить ее любимые оладьи, и первый раз, когда она, не глядя на него, доела всю порцию, он почувствовал прилив такой гордости, будто получил медаль. Он не лез с разговорами. Не оправдывался. Просто делал. Показывал своими действиями, что он здесь, чтобы защищать, а не калечить. Что он изменился. И лед между ними начал потихоньку таять. Она больше не отводила взгляд, когда он входил в комнату. Могла кинуть короткое «спасибо» за еду или лекарство. Однажды она даже позволила себе улыбнуться, наблюдая, как этот огромный, серьезный мужчина на четвереньках ползает за Касей по коридору, изображая медведя. Это не было прощением. Это было признанием. Признанием его усилий. Признанием того, что он больше не тот человек. Признанием его права на искупление. И для Алекса, который привык к громким победам и быстрым результатам, эта тихая, медленная война за доверие двух самых важных женщин в его жизни стала самым сложным и самым ценным сражением. И каждый маленький знак — спокойный взгляд Ариэль, кивок Хлои — был его величайшей победой. Победой не силой, а постоянством. Не страстью, а преданностью.

***

Тишина в пентхаусе была оглушительной. Шивон сидел в кресле, не двигаясь. Разбитые остатки мебели уже убрали, оставили лишь голый пол и пустые стены, отражавшие пустоту внутри него. — Я ведь старался быть джентльменом, — его шёпот был похож на скрежет камня по стеклу. — Я хорошо относился к её подруге. Я держал своё слово. Я предложил ей всё. Он искренне верил в это. В его извращённой системе координат шантаж, психологические пытки и похищение были актами «любви» и «великодушия». Её побег был немыслимым предательством, абсолютной неблагодарностью. — Она обманула меня, — произнёс он громче, и в голосе впервые зазвучала не ярость, а.… обида. Детская, капризная обида ребёнка, у которого отняли игрушку. — Я был с ней честен. Я хотел только её. А она... она играла со мной. Его пальцы сжали подлокотники кресла. Перед его внутренним взором всплыли мысли о ее поведении. — Ей словно плевать на всех, — прошептал он с внезапным озарением, которое жгло хуже ярости. — На меня. На свою семью... Он вспомнил Шерри. Лиза. Все те фото в уютных кафе, которые он так старательно организовывал и которые обязательно должны были всплыть в сети. Он точно знал, что она их видела. Она мониторила всё, что связано с её прошлым. Она не могла не знать. И тут его осенило. Осенило с такой силой, что он медленно поднялся с кресла. — Она не боится меня, — произнёс он вслух, и слова повисли в воздухе ледяными кристаллами. — Она увидела эти фотографии и.… ничего не сделала. Не вышла на связь. Не умоляла оставить их. Ничего. Шивон начал медленно прохаживаться по комнате, его лицо искажалось от новой, незнакомой эмоции — уязвлённой гордости. — Она думает, что я не посмею? — его голос сорвался на фальцет. — Она думает, что её семья для меня — табу? Что её недостойная мать и жалкая сестрёнка находятся под какой-то защитой? Она считает меня слабым? Мысль о том, что она его не боится, была невыносима. Страх был той валютой, в которой он измерял свою власть над ней. Её бесстрашие было оскорблением, хуже любого побега. Он остановился у огромного окна, глядя на ночной город, который казался ему внезапно чужим и враждебным. — Хорошо, — прошипел он, и его отражение в стекле исказилось в безжалостной маске. — Хорошо, Кейра. Ты хочешь играть без правил? Ты думаешь, что твоё надменное бесстрастие делает тебя сильнее? В его глазах вспыхнул холодный, нечеловеческий огонь. Вся обида, всё недоумение испарились, оставив после себя лишь чистую, концентрированную ярость. — Я заставлю тебя дрожать. Я заставлю тебя смотреть, как всё, к чему ты хоть как-то прикасалась, превращается в пепел. Ты пожалеешь не о том, что обманула меня. Ты пожалеешь, что вообще родилась на свет, чтобы перейти мне дорогу. Он повернулся от окна. Его решение было принято. Эпоха «джентльмена» закончилась. Начиналась охота. И на этот раз он не просто хотел вернуть свою собственность. Он хотел её сломать. Полностью. Окончательно. И он знал, с чего начнёт. С самого больного места. С того, что, как она ошибочно полагала, было под защитой её бесстрашия. С её семьи.

***

Шивон сидел напротив Шерри, но выглядел он совершенно иначе, чем в их первую встречу. С него будто сняли маску «идеального зятя». Теперь он был «раздавленным, преданным мужчиной». Его глаза были красными от бессонницы, руки слегка дрожали, когда он подносил кофе к губам. Он излучал ауру искреннего, глубокого страдания. — Шерри, я не знаю, с чего начать, — его голос был тихим, надтреснутым. Он смотрел не на нее, а в свою чашку, как бы не в силах вынести её взгляд. — Всё, во что я верил... всё, ради чего я старался... рухнуло в один миг. Шерри, уже настроенная на драму и видевшая в нём жертву, тут же наклонилась к нему, её лицо выражало беспокойство. —Шивон, милый, что случилось? Опять что-то с Кейрой? Он горько усмехнулся, будто услышав жестокую шутку. —С Кейрой... — он провёл рукой по лицу. — Вы помните, я рассказывал вам о её подруге? Хлое? Которая попала в аварию? Шерри кивнула, широко раскрыв глаза. — Так вот... это была не совсем авария, — он сделал паузу для драматического эффекта. — Эта девушка... у неё были проблемы. Очень серьёзные. Долги. Опасные связи. Кейра умоляла меня помочь ей. Умоляла! И я.… я помог. Я отправил её в лучшую частную клинику, оплатил всё лечение, окружил заботой. Всё ради Кейры. Чтобы она не переживала. Он посмотрел на Шерри, и в его глазах стояла неподдельная боль. —И знаете, что она сделала? Как она отблагодарила меня? Она... она использовала это. Она сказала, что хочет навестить Хлою, попрощаться со мной... и исчезла. Просто взяла и исчезла. Снова. Шивон позволил голосу сорваться, изобразив, что борется с рыданиями. —Она использовала мою любовь к ней, моё желание помочь её другу, чтобы сбежать. Она бросила меня. И ту самую подругу, о которой так якобы переживала, она тоже бросила на произвол судьбы! Её же люди сейчас могут найти эту клинику! А ей всё равно! Шерри слушала, и её лицо пылало возмущением. Его история была идеально сконструирована: в ней была доля правды (Хлоя действительно была в заточении), смешанная с чудовищной ложью. Он представлял себя благородным спасителем, а Кейру — коварной предательницей. — Но... зачем? — прошептала Шерри, не в силах понять. —Я не знаю! — воскликнул он с искренне звучащим отчаянием. — Может, ей просто надоело? Надоела ответственность? Надоел я? Она же всегда была такой... ветреной. Эгоистичной. Вы сами говорили. Тиран мастерски использовал её же слова против её же дочери. —Всё, чего я хотел... — его голос стал тихим, полным мнимой искренности, — это увидеть её. Увидеть, что с моей дочерью всё в порядке. Прикоснуться к ней. Знать, что они в безопасности. Разве это слишком много? Разве я просил о невозможном? Он смотрел на Шерри умоляющим взглядом, полным «несправедливо страдающей невинности». В его истории он был рыцарем, которого предала коварная королева. Шерри была полностью сломлена. Вся её обида на дочь, вся жажда драмы нашли свою отдушину. Она хлопнула ладонью по столу. —Да что же это такое! Это же просто бессердечная стерва! Прости мой французский! Как она могла так поступить с тобой! С таким мужчиной! — Я не знаю, что делать, — опустил голову Шивон, изображая полную безнадёжность. — Я сделал всё, что мог. Я был джентльменом. Я терпел. Я помогал. А она... она просто плюнула мне в душу. — Я ей этого не прощу! — заявила Шерри, полностью перейдя на его сторону. — Слышишь? Никогда не прощу! Бросить всех! Использовать тебя! Он молча кивнул, делая вид, что утешается её поддержкой. Внутри же он чувствовал леденящее удовлетворение. Он не просто оправдал свои будущие действия в её глазах, а заручился её молчаливым одобрением на всё, что собирался сделать дальше. В её картине мира он был жертвой, имеющей право на жестокую месть. Шивон ушёл, оставив её кипеть от праведного гнева. Теперь, если его методы станут ещё жёстче, если до Шерри Флинн дойдут какие-то слухи, она не усомнится в нём. Она будет винить во всём одну лишь «бессердечную стерву» — свою собственную дочь. Его алиби было безупречным. Шивон сел в свой Maybach, и дверь захлопнулась с тихим, дорогим щелчком, отсекая убогость мира Флинн. Он не завёл сразу же двигатель. Он сидел в гробовой тишине салона, и на его лице, ещё секунду назад искажённом маской страдания, медленно расползалась хищная, довольная улыбка. Он смотрел в зеркало заднего вида на отражение двери в ту самую квартирку. Идиоты. Жалкие, мелкие, обиженные на весь свет идиоты. Так легко купившиеся на дешёвый спектакль. Он специально сблизился с Шерри, матерью Кейры, ещё тогда, когда Кейра была беременна. Он вложил в это время, деньги, нервы. Он приходил в их дряхлое, пропахшее дешёвой едой и обидами жилище. Извинялся! Склонял голову, делал виноватые глаза, принимал на себя её уколы и упрёки. Всё это он делал с одной целью — сделать из себя жертву в их глазах. Переписать историю. В его извращённой логике это была гениальная многоходовка. Он не просто искал Кейру. Он готовил почву. Он знал её слабость — эту странную, болезненную ответственность за тех, кого она сама же от себя оттолкнула. Он надеялся, что, видя его с её семьёй, видя, как он «искупает вину», она дрогнет. Сдастся. Позвонит матери с криком: «Отстань от него! Он монстр!». Но нет. Она оказалась крепким орешком. Не выдала себя. Её молчание было оглушительным. И это... это восхищало его. Злило до безумия, но и восхищало. Он представлял её где-то там, в своём укрытии. Хладнокровную. Расчётливую. Видящую его игру и не ведущуюся на неё. Её надменное бесстрашие сводило его с ума и заводило одновременно. «Ты думаешь, ты выиграла, львица? — мысленно обратился он к её образу. — Ты думаешь, твоё равнодушие к ним — это сила? Нет. Это твоя ахиллесова пята. Потому что теперь... теперь я знаю, как заставить тебя заговорить. Не через угрозы им. Через них самих». Он завёл двигатель. Рёв мотора был низким и уверенным, как его собственное настроение. Его план сработал идеально. Он не просто получил доступ к её семье. Он превратил их в своих союзников. В заложников, которые сами несли свой собственный поводок и были благодарны ему за это. Теперь любая попытка Кейры связаться с матерью или сестрой обернётся против неё. Шерри, ослеплённая обидой и польщённая вниманием «зятька», сама позвонит ему. Сама выдаст свою же дочь. Он тронулся с места, и его улыбка в темноте салона была похожа на оскал. —Скоро, Кейра, — прошептал он. — Скоро ты сама ко мне придёшь. И на этот раз никаких игр. На этот раз ты будешь принадлежать мне полностью. И навсегда. Шивон откинулся на кожаном сиденье, отгородившись от мира тонированными стеклами. Тишина в салоне была настолько гнетущей, что слышался лишь тихий гул двигателя на холостых и его собственное, ровное дыхание. Он только что отдал приказ об усилении слежки за Лизой. Но просто наблюдать было уже недостаточно. Её пассивное сопротивление, осторожность были ему ответом. Вызовом. Он закрыл глаза, пытаясь не думать, а чувствовать. Вжиться в шкуру своей добычи. Это была его любимая игра — предугадывать ходы противника, становиться им. — Она не разорвала связь, — прошептал он себе под нос, его голос был низким, аналитичным. — Она не могла. Это её слабость. Её сентиментальность. Она защищает сестру. Значит, контакт есть. Он мысленно прокручивал всё, что знал о Лизе из рассказов Шерри. Мягкая. Мечтательная. Не такая жёсткая, как Кейра. Более уязвимая. — Как бы я подал знак? — задал он себе главный вопрос, отождествляя себя с Кейрой. — Если бы я был на её месте... загнанный в угол, параноидальный, но отчаянно тоскующий по связи... Его глаза резко открылись. В них вспыхнул холодный, уверенный огонёк. — Не прямо. Никогда прямо. Не звонок. Не сообщение. Слишком опасно. Слишком просто отследить. Он начал перебирать варианты, отбрасывая их один за другим. —Письмо? Слишком старомодно, оставляет физический след. Общий знакомый? Слишком рискованно для того и другого. И тогда его осенило. Что-то простое. Что-то, что не будет выглядеть подозрительно со стороны. Что-то, что будет иметь значение только для них двоих. — Знак. Маленький. Крошечный. — Его губы растянулись в беззвучной ухмылке. — Что-то из их общего прошлого. Шутка. Фраза. Место. Что-то, что появится в цифровом пространстве Лизы и будет криком о помощи для того, кто знает, где искать. — Она осторожничает... — повторил он, и теперь в этих словах был не разочарование, а торжество. — ...а значит, ей есть, что скрывать. Она ждёт чего-то. Какого-то сигнала. Или сама его подаёт так, что это видно только своей. Его пальцы привычным движением набрали номер. —Помимо физической слежки, — произнёс он тем же безэмоциональным тоном, — я нуждаюсь в полной цифровой копии жизни объекта номер четыре. Все её социальные сети. История браузера. Приложения для знакомств. Переписка в мессенджерах. Онлайн-заказы. Всё, до малейшей цифровой пылинки. Ищите аномалии. Повторяющиеся действия. Внезапные интересы к старым, забытым вещам. Любые намёки на ностальгию. Она — канал связи. И я найду частоту, на котором вещает её сестра. Он положил трубку. Его мозг уже работал на опережение. Он не просто искал Кейру. Он взламывал их сестринский код. Он был уверен, что между ними существует тайный, тихий диалог. И его задача — не перехватить его, а встроиться в него. Подделать сообщение от Кейры к Лизе. Заманить одну из них в ловушку через другую. Это была уже не охота. Это была игра в кукловода. И он наслаждался каждым моментом подготовки к своему следующему, идеальному ходу. Шивон сидел в своём кабинете, и тиканье часов на стене звучало как насмешка. Перед ним лежал очередной отчёт, идеально составленный, подробный и абсолютно бесполезный. Ничего. Ни одной зацепки. Ни одного намёка на связь. — Как такое возможно? — его шёпот был похож на шипение змеи. Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из мозга решение. — Она не робот. Она должна ошибаться. Должна тосковать. Должна... Он сгреб со стола папки с отчётами и с силой швырнул их на пол. Бумаги разлетелись веером. — Что я упускаю? — он закричал в пустоту, его голос сорвался от бессильной ярости. Он привык, что деньги и власть решают всё. А тут какая-то девочка переигрывала его на каждом шагу. Он тяжело дышал, глядя на хаос на полу. И вдруг его лицо выровнялось. Ярость уступила место холодной, безжалостной решимости. Он перешёл некую грань. — К чёрту тонкость, — прошептал он. — К чёрту слежку. Он нажал кнопку на интеркоме. Его голос был низким, металлическим, лишённым всяких эмоций. —Похитить объект номер четыре. Сегодня. Чисто, без свидетелей. Доставить на старую фабрику. Связать. Допросить. Шивон сделал небольшую, но очень важную паузу. —Можно нанести вред. Несущественный. Не угрожающий жизни. Но я должен знать всё, что она скрывает. Всё, что знает о своей сестре. Он разъединился и медленно подошёл к окну. Город лежал внизу, как карта, а он чувствовал себя богом, который наконец-то решил перейти от наблюдения к действию. — У Кейры были... сомнительные знакомства, — вслух проговорил он, выстраивая алиби. — Долги. Связи в криминальном мире. Кто знает. Её сестра могла стать жертвой мести. Или разборок. Какая разница? Он почти улыбнулся. Это было гениально в своей простоте. Шерри будет винить не его. Она будет винить Кейру. Её прошлое. Её «плохое влияние». Его руки останутся чисты. Он будет утешать её, оплачивать лечение Лизы, снова и снова доказывая, что он — единственная скала в этом бурном море проблем, которые сама же Кейра и навлекла на свою семью. А Лиза... Лиза под давлением боли и страха расскажет всё. Все мелочи, все намёки, все случайно обронённые фразы, которые она, сама того не зная, хранила в памяти. Она будет его самым ценным источником информации. Он повернулся от окна. Его решение было принято. Эра пассивного наблюдения закончилась. Начиналась фаза прямого вмешательства. И он был готов разорвать эту девочку на части, чтобы добраться до своей львицы.

***

Ночь. Воздух был густым от пыли и запаха ржавого металла. В луче единственного прожектора, прорезавшего тьму, висели мириады пылинок, словно танцующие призраки. В центре этого адского круга света стоял металлический стул, а к нему была привязана Лиза. Её сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо отдавалось от голых бетонных стен. Скотч на рте впивался в кожу, а её глаза, широкие от животного ужаса, выхватывали из мрака лишь силуэты двух мужчин. Они молчали. Их молчание было страшнее любых угроз. Шивон наблюдал сверху, из тёмной стеклянной будки. Его лицо было освещено лишь холодным свечением экрана монитора, на который выводилось изображение с камеры, направленной на лицо Лизы. Он видел каждую её слезу, каждую порывистую дрожь. — Начните, — его голос в наушниках операторов был ровным, без единой эмоции. Один из мужчин грубо рванул скотч. Звук отрывающейся кожи заставил её взвыть. —Пожалуйста! Я ничего не знаю! Деньги? Кредитка в сумке, забирайте! — Когда последний раз видела сестру? — раздался безразличный голос. — Год назад! Больше года! Она исчезла! — её слова путались, слезы текли по лицу ручьями, смешиваясь с кровью от содранной кожи на губе. — Врёт, — послышался в наушниках ледяной вердикт Шивона. — Докажите ей, что мы не играем. Второй мужчина, молчавший до этого, шагнул вперёд. В его руке был тяжелый, полированный гаечный ключ. Он медленно, почти нежно, провёл холодным металлом по её щеке. Лиза замерла, её дыхание превратилось в прерывистые, панические всхлипы. — Я... я не... — она пыталась что-то сказать, но язык не слушался. — Где Кейра? — повторил первый, его лицо оставалось каменным. — Не знаю... Гаечный ключ со свистом опустился на её колено. Не чтобы сломать, а чтобы обжечь дикой, огненной болью. Её крик сорвался в истеричный визг. Она дергалась в верёвках, как рыба на крючке, её тело выгибалось в немой мольбе. — ОСТАНОВИТЕСЬ! БОЖЕ, ПОЖАЛУЙСТА! Я ЗНАЮ, ОНА ПЕРЕВОДИЛА ДЕНЬГИ МАМЕ! ЧЕРЕЗ КАКОЙ-ТО ФОНД! БОЛЬШЕ Я НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ! В будке Шивон наклонился ближе к монитору. Его глаза сузились. —Ложь. Она мечется. Давление недостаточное. Внизу мужчина с ключом безжалостно приложил холодный металл к пальцам её руки, привязанной к подлокотнику стула. —За каждый неправильный ответ — один палец. Начинаем. Где она? — НЕ ЗНАЮ! — закричала она, и в её крике была уже не мольба, а предсмертный хрип. Раздался глухой, костный хруст. Мизинец её левой руки неестественно выгнулся. Лиза закатила глаза, её тело обмякло, сознание поплыло от шока и невыносимой боли. — Привести в чувство, — раздалась в наушниках команда. Её окатили ледяной водой из ведра. Она очнулась с судорожным всхлипом, её тут же начало трясти от холода и ужаса. Боль в раздробленном пальце пульсировала огненными волнами. — Продолжайте, — повелел голос из ниоткуда. Мужчина с ключом переложил его в другую руку и приставил к безымянному пальцу. —Следующий. Время вышло. — НЕТ! — её крик был полон такого чистого, бездонного отчаяния, что, казалось, даже стены цеха содрогнулись. — ПОЖАЛУЙСТА! Я УМОЛЯЮ! ОНА НЕ ЗВОНИЛА! ОНА НЕ ПИСАЛА! Я БЫ РАССКАЗАЛА! Я БЫ ВСЕ РАССКАЗАЛА, ЕСЛИ Б ЗНАЛА! УБЕЙТЕ МЕНЯ, Я ВСЁ РАВНО НИЧЕГО НЕ ЗНАЮ! Она рыдала, истекая слезами, соплями и кровью, совершенно сломленная, готовая на смерть, лишь бы это прекратилось. В будке воцарилась тишина. Шивон смотрел на монитор. Он видел не лицо, а искажённую маску агонии. И впервые за весь этот вечер в его холодной уверенности появилась трещина. Это была не игра. Это была правда. Глупая, жалкая, ничтожная правда. Эта тварь действительно ничего не знала. На его лице появилась гримаса крайнего, брезгливого разочарования. Он отвернулся от экрана. —Прекратить. Она бесполезна. — Он сделал паузу, и следующая его фраза прозвучала с ледяным, абсолютным безразличием. — Уберите это с моих глаз. И чтобы это выглядело как нападение маньяка. Он вышел из будки, не оборачиваясь на приглушённые всхлипывания и звуки волочения тела. Его не интересовала её судьба. Он уже думал о следующем шаге. Эта неудача лишь разожгла в нём ярость. Кейра заплатит за это.