Шелковые кандалы 2: Наследник по праву.

Хлоя приехала в тот самый провинциальный городок на рассвете, затерявшись среди туристов. Встреча была назначена в самом шумном месте — на крытом фермерском рынке, где гул голосов, запахи специй и сыра создавали идеальную звуковую завесу. Они столкнулись у прилавка с сырами, как две давние подруги, случайно встретившиеся в путешествии. Обнялись со смехом, который прозвучал слишком напряжённо для тех, кто умел слушать. — Боже, Хлоя! Какая неожиданность! — голос Ариэль звенел фальшивой радостью. —Я просто в восторге! Давно хотела заглянуть в эти края! — парировала Хлоя, её глаза бегали по сторонам, отмечая лица вокруг. Они купили по кружке грога и уселись за маленький столик в самом углу, заваленный ящиками. Шум рынка поглощал их слова. Игра в веселье закончилась мгновенно. Улыбки сползли с их лиц, оставив лишь напряжение и усталость. — Он здесь? — тихо спросила Хлоя, обхватив ладонями горячую кружку. —Да, — Ариэль кивнула, глядя куда-то мимо неё. — Он… Он стал её отцом. По-настоящему. И она рассказала. Всё. Про ледяную тишину между ними. Про его рвение, его работу. Про то, как он ночами качал Касю. Про первый зуб, первые шаги. Про то, как он учил её добру, лёжа с ней на полу. Голос её дрожал, срывался, в нём боролись ярость, боль и то самое предательское, щемящее чувство, которое она боялась назвать. Хлоя слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё мраморнее и суровее. — То есть ты живёшь с человеком, который… — она не договорила, сжав губы. Её пальцы белели на кружке. — Кейра, он тебя избил. Он мог убить твоего ребёнка. А теперь вы играете в счастливую семью? Я не понимаю. — Я не просила тебя понимать! — вспыхнула Ариэль, но сразу же понизила голос, озираясь. — Я не играю. Я выживаю. А он… Он искупает. Каждый день. Ты бы видела, как он на неё смотрит. Это не игра, Хлоя. Он любит её. — А тебя? — Хлоя впилась в неё взглядом. — Он любит тебя? Или это тоже часть искупления? Удобная жена под боком. — Нет! — отрезала Ариэль так резко, что даже сама удивилась. — Со мной всё так же. Холодно. Пусто. Я не могу… Я не могу забыть. Каждый его взгляд на меня — это напоминание. Но когда он с ней… Это другой человек. — Их двое, да? — язвительно заметила Хлоя. — Тот, кто бьёт женщин, и тот, кто читает сказки детям. И ты готова мириться с первым ради второго? — Ради нее! — страстно прошептала Ариэль. Её глаза блестели. — Ты не представляешь, Хлоя… Шивон… Он никогда бы не смог дать ей этого. Никогда. Он сделал бы из неё холодную, расчётливую копию себя. А Алекс… Он учит её доброте. Слышишь? Доброте! После всего, что он сам сделал! Какой в этом ужасный, чудовищный смысл! Она замолчала, с трудом сглатывая ком в горле. Хлоя наблюдала за ней, и её сердитая, напряжённая маска постепенно смягчалась. В её взгляде появилась не злость, а глубокая, бесконечная жалость. — Боже мой, детка… — она прошептала. — В какой же ад ты попала. — Он не ад, — тихо возразила Ариэль. — Это… Чистилище. Где мы все трое отбываем наказание. Я — за то, что связалась с Вандерлихом. Он — за тот удар. А Кася — просто за то, что родилась. И мы пытаемся как-то… выстроить хрупкий мир на этих руинах. Они молчали несколько минут, пока вокруг них кипела жизнь. — И что ты будешь делать? — наконец спросила Хлоя, и в её голосе уже не было осуждения, лишь усталая тревога. —Не знаю, — честно призналась Ариэль. — Жить. День за днём. Растить её. Наблюдать за ним. Ненавидеть его и… и быть ему благодарной одновременно. Это сводит с ума. Хлоя тяжело вздохнула и потянулась через стол, сжимая её холодные пальцы. —Я не в восторге. Меня от всего этого тошнит. Но я понимаю. — Она посмотрела прямо на неё. — Ты делаешь выбор. Самый трудный выбор. И я здесь. Всегда. Если что… Если он хоть раз… — Он не посмеет, — Ариэль покачала головой, и в её голосе впервые прозвучала уверенность. — Не с ней. Не теперь. В этом я уверена абсолютно. Хлоя кивнула, не выпуская её руки. —Тогда держись, моя девочка. Держись за свою дочь. А всё остальное… Время покажет. Они допили свой остывший грог. Их встреча длилась не больше двадцати минут. Когда они расставались, чтобы снова затеряться в толпе, они были не двумя подругами, весело проводящими время. Они были двумя сообщницами, связанными страшной тайной и готовностью защищать маленькое, хрупкое счастье, выросшее посреди руин.

***

Зеркало в его гримёрке было безупречно чистым, как и всё, что его окружало. Но отражение, которое он в нём видел, было искажено. Не стеклом — внутренним вихрем, который не утихал ни на секунду все эти месяцы, дни, часы. «Сорок девять миллионов шестьсот восемьдесят тысяч пятьдесят пять секунд...» Цифры вспыхивали в его сознании раскалёнными углями, прожигая всё на своём пути. Он не просто вёл счёт. Он чувствовал каждую из этих почти пятидесяти миллионов секунд физически — как пульсацию в висках, как пустоту в груди, как незаживающую рану. Он пропустил всё. Первую улыбку. Первый зуб. Первый шаг. Первое слово. Его дочь росла где-то там, в грязном, чужом мире, и её первое время принадлежали не ему. Они были украдены. У него. У Вандерлиха. Его пальцы сжали край стола так, что тот затрещал. В глазах, обычно холодных и собранных, бушевало что-то дикое, неконтролируемое. Это была не просто ярость. Это была экзистенциальная ярость существа, у которого отняли самую суть его власти, его наследие, его бессмертие. «Она скрывалась от меня сорок девять миллионов шестьсот восемьдесят тысяч пятьдесят пять секунд. Сорок девять миллионов...» Мысль была как заевшая пластинка, усиливающая его безумие с каждым новым витком. Каждая секунда её отсутствия была личным оскорблением, плевком в его безупречно отполированное эго. Он видел их в своих кошмарах. Нечёткие, составные образы, сотканные из паранойи и ненависти. Кейра. Его Кейра. Целовавшая другого. Улыбающаяся другому. Позволяющая другому мужчине держать на руках его дочь. Называть его «папой». Желчь подступала к горлу. Глаза в отражении загорелись мрачным, лихорадочным огнём. — Она точно что-то знает, — его голос прозвучал в гробовой тишине комнаты, хриплый шёпот сумасшедшего, убеждённого в своей правоте. — Усилить слежку за объектом номер три. Ждать... Он замолчал. Ждать? ЖДАТЬ? Он ждал уже сорок девять миллионов шестьсот восемьдесят тысяч пятьдесят пять секунд! Его терпение, его холодный расчёт — всё это испарилось, сгорело в адском пламени его одержимости. Он резко выпрямился, его отражение дёрнулось в зеркале. Спокойствие, которое он так долго культивировал, разлетелось в прах. — Приведите ко мне Хлою Спаркс. Где бы она ни находилась. — Приказ прозвучал негромко, но с такой ледяной, безумной интенсивностью, что воздух в комнате, казалось, промерзал насквозь. В нём не было ярости. Была тихая, непоколебимая уверенность бога, требующего свою жертву. Он повернулся от зеркала, больше не в силах смотреть на того, в кого он превратился — на призрак в костюме с глазами маньяка. — Слишком долго, — прошипел он уже самому себе, начиная мерными шагами вышагивать по гримерке в сторону двери. Каблуки отбивали ритм на паркете, как отсчёт последних секунд до взрыва. — Она думает, что может играть со мной в прятки? Думает, что я позволю ей лишать меня моего? Моего! Его разум был полностью поглощён ею. Кейра. Только Кейра. Её лицо, тело, непокорность. Она стала навязчивой идеей, религией, воздухом, которым он дышал. Он ненавидел её так же сильно, как и желал. Это чувство съедало его изнутри. — Я не прощу, — пообещал он пустой комнате, и на его губах появилась страшная, кривая усмешка. — Когда я поймаю её... а я поймаю... я заставлю её пожалеть о каждой из этих сорока девяти миллионов секунд. Она будет молиться о том, чтобы я просто убил её. Но я не убью. О, нет... Он остановился у двери и протянул руку к ручке. — ...Я сделаю её самой верной, самой покорной частью своей коллекции. Она будет целовать мои руки в благодарность за то, что я позволил ей снова дышать одним со мной воздухом. А нашу дочь я выращу настоящей Вандерлих. Без сантиментов. Без слабостей. Он сделал последнее, что оставалось его холодному, но теперь безумному разуму. Он перешёл от пассивной охоты к активному нападению. Хлоя была ключом. Хрупким, живым ключом. И он был готов сломать его, чтобы открыть дверь. Игра в кошки-мышки окончилась. Кот сошёл с ума и решил сжечь всё поле, чтобы дым выгнал мышей из норы.

***

Дверь в его кабинет отворилась беззвучно, и два тёмных силуэта ввели в комнату Хлою. Её не тащили и не толкали, но их хватка под локтями была железной, не оставляющей пространства для сопротивления. Она пыталась выглядеть дерзкой, подняв подбородок, но её глаза, широко раскрытые, выдавали животный страх. Кабинет был ледяным склепом. Кондиционер гудел, выстуживая воздух до невыносимой температуры. Шивон стоял у панорамного окна, спиной к ним, наблюдая, как огни города мерцают внизу, как светлячки в болоте, которым он управлял. — Оставьте нас, — прозвучал его голос. Спокойный. Безжизненный. От этого стало ещё страшнее. Охранники исчезли так же бесшумно, как и появились. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал как выстрел. Хлоя осталась одна. С ним. Шивон не поворачивался. Не двигался. Просто стоял и смотрел в своё отражение в тёмном стекле. — Сорок девять миллионов восемьсот две тысячи четыреста секунд, — произнёс он наконец, оборачиваясь. Его лицо было маской из мрамора и льда. Но глаза... Глаза горели пламенем чистого, концентрированного безумия. — Именно столько прошло с момента, как ты помогла сбежать Кейре. И теперь ты брала билет в какую-то глушь. Зачем? Хлоя попыталась сделать шаг назад, но упёрлась спиной в тяжёлую дверь. —Я... у меня там клиент. Татуировка. — её голос дрогнул, звучал слабо и неубедительно в этой огромной, давящей комнате. Шивон медленно пошёл к ней. Его шаги были бесшумными, как у крупного хищника. Он остановился в сантиметре от неё, не касаясь, но его присутствие было физическим ударом. — Не ври мне, — прошептал он. Его дыхание было холодным. — Ты не ездишь за триста километров ради одного сеанса. Ты не любишь природу. И уж тем более не любишь глушь. Ты городская крыса. Как и я. Он наклонился ближе, и Хлоя увидела в его глазах ту самую пропасть, о которой ей говорила Кейра. Это было не высокомерие. Это была всепоглощающая одержимость, съевшая его изнутри. — Ты видела её. — Это был не вопрос. Это был приговор. — Ты видела Кейру. И мою дочь. — Нет! Я не... — она попыталась отрицать, но он перебил её, и его голос впервые сорвался на низкий, опасный рык. — Не ври мне! — он не закричал. Он прошипел, и от этого по спине Хлои побежали ледяные мурашки. — Я знаю всё. Я знаю, что ты купила билет. Я знаю, что ты была там. Я видел записи с камер. Ты выходила с вокзала. Тебе нравится играть в шпионов, Хлоя? Нравится помогать красть чужие семьи? Он сделал шаг назад, давая ей передохнуть, и его лицо вдруг исказилось гримасой чего-то, похожего на боль. —Я пропустил её первый шаг. Её первое слово. Ты понимаешь? Я, её отец! А ты... ты была там. Ты видела это вместо меня. С кем она? Одна? С каким-то... Кто этот никто, кто смеет дышать одним с ней воздухом?! Его тон сменился с яростного на просящий, почти жалобный. Это было страшнее крика. —Просто скажи мне, где они. Скажи, что с ними всё в порядке. Я просто хочу знать. Я должен знать. Я сойду с ума. Кто он? Кто этот человек рядом с моей женщиной и моим ребёнком? Он снова приблизился, и теперь в его глазах стояли слёзы безумия и отчаяния. —Или тебе нравится видеть меня таким? Нравится быть соучастницей этого... этого воровства? Ты думаешь, он лучше меня? Какой-то случайный мужик, которого она подобрала, чтобы спрятаться? Я бы отдал ей весь мир! Я дал ей всё! Он говорил всё быстрее, его слова сплетались в паутину паранойи и манипуляции. Он метался между угрозами, лестью и демонстрацией собственной боли. Это было хаотично, непредсказуемо и жутко. Он даже не допускал мысли, что этот человек — Итан. В его картине мира Итан сломлен, уничтожен, он — никто. Это должен быть кто-то другой. Новый, неизвестный враг. Хлоя поняла. Кейра не преувеличивала. Он был болен. Одержим. И он не отступит. И самое страшное — он даже не подозревал, кто на самом деле находится рядом с Кейрой. — Я не знаю, о чём ты, — выдохнула она, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Я была у клиента. Я не знаю никаких мужчин. Шивон замер. Всё безумие мгновенно испарилось с его лица, сменившись ледяной, абсолютной пустотой. Он выпрямился, поправил манжету. — Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда ты мне больше не нужна. Он повернулся, чтобы отойти к своему столу, к кнопке вызова охраны. И в этот миг Хлоя поняла, что это не блеф. Что «не нужна» в его устах означает нечто окончательное и необратимое. Что двери этой комнаты для неё закроются навсегда. И ради Кейры, ради Каси, ради себя самой... ей пришлось сделать выбор. — Подожди, — её голос сорвался на шепот. — Я... Я что-то припомнила. Он медленно обернулся. В его глазах не было ни торжества, ни интереса. Лишь холодное ожидание инструмента, который наконец-то начал работать. И она начала говорить. Выдавливать из себя обрывки правды, смешанной с ложью. Она говорила о «женщине с ребёнком», которую «возможно, мельком видела» на вокзале. О том, что она «была одна». Она вела его по ложному следу, в другую реальность, чувствуя, как с каждой произнесённой ложью её душа покрывается грязью, но зная, что главную тайну — личность «Алекса» — она должна сохранить любой ценой. А он слушал. Впитывал. Его безумие жадно поглощало каждое слово, каждую деталь, чтобы потом, в тишине своего кабинета, начать строить новый план мести. Охота продолжалась. Но истинная цель всё ещё оставалась в тени. Тигр был доволен. Не то чтобы удовлетворён — это чувство было слишком мелким для его всепоглощающего голода. Но он получил крошку. Клочок информации, ниточку, за которую можно было ухватиться. «Ее видели. На вокзале в Гленвуде». Его разум, отточенный годами паранойи и контроля, уже анализировал тысячи вариантов, строил схемы, отбрасывал неверные пути. На его лице, обычно являвшем собой маску холодной невозмутимости, появилась тонкая, почти невидимая улыбка. Она не сулила ничего хорошего. Он медленно, с наслаждением хищника, приблизился к Хлое, которая стояла, прислонившись к двери, пытаясь перевести сдавленный дыханием. Её плечи мелко и предательски дёргались. — Спасибо за сотрудничество, — произнёс он, и в его бархатном голосе звучала сладкая, ядовитая любезность, от которой по коже бежали мурашки. — Каждая деталь ценна. Я проверю каждое твоё слово. Ты понимаешь, да? Я должен быть уверен на все двести процентов. Она лишь кивнула, сглотнув ком в горле, надеясь, что этот кошмар закончится и её наконец отпустят. Но его улыбка не исчезла. Она стала лишь шире, обнажив идеальные зубы, и от этого стало в сто раз страшнее. — Но, знаешь... Мне кажется, наша беседа ещё не окончена, — продолжил он, и его палец с идеально отполированным ногтем легонько, почти невесомо провёл по её щеке. Хлоя вздрогнула, как от удара током. — Ты останешься тут ненадолго. В качестве моего почётного гостя. Натянутая улыбка Хлои мгновенно сползла с лица, сменяясь чистым, животным ужасом. Её глаза округлились, отражая его безупречный, бесчеловечный образ. — Нет... Шивон, пожалуйста, я всё сказала, что знала! Клянусь! — О, я уверен, что нет, — он мягко, но неумолимо перебил её, его голос был похож на шелест шёлка по острейшему лезвию бритвы. — Воспоминания — такая странная штука. Они всплывают позже. В тишине. В одиночестве. Когда ничто не отвлекает. Он сделал изящный шаг назад, дав едва заметный кивок. В дверь снова бесшумно вошли его тени — двое крупных мужчин с пустыми лицами. — И ещё кое-что... — его глаза блеснули мрачным, почти игривым весельем. — Пусть Кейра тоже немного понервничает. Пусть узнает, что её лучшая подруга... наслаждается моим гостеприимством. Сходит с ума от неизвестности. Сообщи ей. Хлоя замерла, не веря своим ушам. Это было настолько жестоко и тактически гениально, что на мгновение её мозг отказался воспринимать услышанное. — Что?... Нет, я не буду... — Позвони ей, — его голос мгновенно потерял всю сладость, став низким, стальным и неоспоримым, как удар гильотины. — Прямо сейчас. Скажи, что у тебя всё хорошо. Что ты... задержалась в городе по делам мастерской. Скажи, что перезвонишь позже. И положи трубку. Это был садистский ход высшего пилотажа. Он не просто брал её в заложники. Он заставлял её самой стать орудием пытки для Кейры, стать предательницей. Он заставлял её лгать лучшей подруге, зная, что та с её чуткостью услышит малейшее напряжение, дрожь в голосе, фальшивые нотки — и сойдёт с ума от догадок и ужаса. — Я не смогу... — выдохнула Хлоя, но её сопротивление было жалким и заранее проигранным. Один из охранников грубо сунул ей в дрожащую руку её же телефон. Он казался невероятно тяжёлым. Она смотрела на экран, видя в нём своё перекошенное страхом отражение, чувствуя на себе тяжёлый, пронзительный взгляд Шивона, который буквально впивался в неё, как буравчик. — Я… у меня нет её номера… она же сменила его… — попыталась соврать она, последняя отчаянная попытка саботировать его план. Шивон разочарованно вздохнул, как взрослый на неуклюжую попытку обмана ребёнка. — Какая досада. Ну что ж, — он сделал паузу, наслаждаясь её беспомощностью. — Отведите мисс Спаркс в её новые апартаменты. Обеспечьте всем необходимым. И оставьте ей телефон. — Он снова посмотрел на Хлою, и в его взгляде читалось леденящее душу ожидание. — Мышь должна клюнуть. Рано или поздно твоя подруга не выдержит и позвонит сама. Соскучится. Забеспокоится. Или сделает что-то глупое и импульсивное. А я буду ждать. Всё, что мне нужно, — это один единственный звонок. Его люди, не церемонясь, взяли Хлою под руки и повели прочь. Её отвели в комнату без окон в глубине пентхауса — комфортабельную, даже роскошную, с широкой кроватью, собственным душем, мини-баром. Но это была клетка. Роскошная, стерильная, абсолютная клетка. И на прикроватной тумбочке, как насмешка, лежал её телефон. Единственная связь с внешним миром. Приманка. Ловушка. Самое настоящее яблоко раздора.

***

Шивон остался один в своём кабинете. Тишина снова сомкнулась вокруг него, но теперь она была иной — насыщенной, заряженной ожиданием. Он подошёл к бару, налил себе коньяку в массивный хрустальный бокал, но не пил, а просто наслаждался ощущением тяжести и прохлады идеального стекла в своей ладони. Он сделал первый стратегический ход. Игра началась по-настоящему. И он был абсолютно уверен, что мышь обязательно клюнет на свою подругу. А он будет ждать. Всегда. Шивон медленно прошелся по кабинету. Конечно, у неё не было номера. Кейра не была дурой, чтобы оставлять такие ниточки. Но мысль о том, чтобы просто ждать, была для него неприемлема. Ожидание — это слабость. Это уступка инициативы. Его губы тронула холодная, безжизненная улыбка. Нет. Если гора не идёт к Магомету... Он остановился у панорамного окна, глядя на раскинувшийся внизу город — свою шахматную доску. Его пальцы привычным жестом отстучали ритм по стеклу. Его связи. Его влияние. Его медийная мощь. Зачем держать в клетке одну маленькую птичку, если можно зажечь на небе сигнальный огонь, который увидит именно та, кому он предназначен? Он повернулся и нажал кнопку встроенного коммуникатора. —Лоран, ко мне, — его голос был ровным, лишённым эмоций. Через мгновение в дверь вошел безупречно одетый мужчина, его личный пресс-секретарь и мастер по «решению деликатных вопросов». — Сэр? —Мне нужна одна новость, — начал Шивон, не отрывая взгляда от города. — Не кричащая. Не на первых полосах. Но такая, чтобы её обязательно заметили в определённых... кругах. В кругах независимых художников, тату-мастеров, креативной богемы. Лоран молча достал планшет, готовый записывать. —Суть? — спросил он без лишних слов. — Талантливый и известный в своих кругах тату-мастер, — Шивон сделал небольшую паузу, наслаждаясь построением фразы, — Хлоя Спаркс... попала в серьёзную автомобильную аварию где-то за городом. Враг всех автолюбителей — скользкая дорога ночью. Лоран поднял бровь, но не выразил ни удивления, ни осуждения. —Тяжесть? — спросил он, как будто уточняя погодные условия. — Средней тяжести, — тут же нашёл ответ Шивон. — Сотрясение, ушибы, возможно, перелом. Но ничего жизнеугрожающего. Главное — она находится в частной клинике, — он сделал акцент на слове, — где ей обеспечен полный покой и лучший уход. И что самое важное — на время реабилитации она недоступна для связи. Врачи запретили любые внешние контакты, чтобы не мешать восстановлению. Он повернулся и посмотрел на Лорана. В его глазах горел холодный огонь. —Новость должна быть подана как сочувственная заметка от друзей или коллег. Мелькнуть в паре соответствующих блогов, тематических пабликах. Чтобы это выглядело... как искренняя забота. Ты понимаешь задачу? Лоран кивнул, его пальцы уже летали по экрану. —Абсолютно, сэр. Соответствующий тон, нужные источники, нулевая возможность отследить первоисточник. Будет сделано в течение часа. — Иди, — Шивон отвёл взгляд, снова погрузившись в созерцание города. Он остался один. Улов был заброшен. Теперь оставалось ждать. Но на этот раз — активно. Он представил, как Кейра, где бы она не была, увидит эту новость. Она мониторит всё, что связано с её прошлой жизнью, с единственным другом. И обязательно наткнётся на это. Её сердце сожмётся от страха. Она попытается позвонить Хлое — и попадёт на автоответчик. Она напишет — и не получит ответа. Все «факты» будут сходиться: авария, частная клиника, запрет на связь. И тогда в её голове начнёт зреть единственно верная, единственно логичная мысль: это сделал он. Это его почерк. Его извращённое сообщение. Его способ сказать: «Я забрал твою подругу. Она у меня. И с ней всё будет... ровно настолько хорошо, насколько ты будешь послушна». Он не сомневался ни на секунду. Мышь не просто клюнет. Она выйдет из своей норы. Она не выдержит. И она сделает то, чего не делала всё это время — позвонит ему сама. Шивон подошёл к бару и налил себе виски. На этот раз он сделал глоток. Напиток обжёг горло, согревая изнутри. Он поставил бокал. Игра продолжалась. И он только что сделал свой самый изящный ход.

***

Тишина в комнате давила на уши. Хлоя сидела на краю слишком идеальной кровати, сжимая в руках свой телефон. Он был единственным окном в исчезнувший мир, единственной нитью, связывающей её с Кейрой. И именно поэтому она с ужасом смотрела на него. Её палец дрожал, скользя по гладкому стеклу экрана. Она знала Кейру. Та увидела бы её пропажу. Рано или поздно тревога станет невыносимой, и она попытается связаться. Напишет. Позвонит. И Шивон узнает. Мгновенно. Мысль была не умозаключением, а физическим ощущением — будто на её плечи снова опустилась та невидимая, тяжелая лапа, что придавила её в кабинете. Он не просто отобрал её телефон. Он оставил его. Это был не просчёт. Это была ловушка. Приманка. Он ждал, что она ею воспользуется, и выманит тем самым свою настоящую добычу. — Нет, — прошептала она в тишину, сжимая аппарат так, что костяшки пальцев побелели. — Нет, я не позволю. Я не стану той дверью, через которую он ворвётся в твоё укрытие. Она представила, как на экране вспыхивает знакомое имя — то, настоящее, которое знала только она. Представила, как сердце Кейры сожмётся от облегчения, а потом — как ледяной ужас пронзит её, когда она поймёт, что это не Хлоя, а он отвечает. Что её лучшая подруга в его лапах. Слезы снова подступили к глазам, но на этот раз они были горькими и ясными. Это была не истерика, а горечь полного понимания. Она медленно, почти ритуально, провела пальцем по экрану и зажала кнопку питания. Телефон вздрогнул, на дисплее появился запрос на подтверждение. «Вот каково ей было... — мысль пронеслась острой, болезненной вспышкой. — Все эти месяцы. Каждый её день. Она не просто выживала здесь. Она... она просчитывала каждый его шаг. Каждый взгляд. Каждую возможность, которую он может использовать». Хлоя вдруг с поразительной ясностью осознала те редкие, обрывочные фразы Кейры, её замкнутость, её постоянную, скрытую напряжённость в моменты их встреч. Её лучшая подруга жила на минном поле. И молчала, чтобы осколки не ранили никого вокруг. Чтобы защитить её. «Она пыталась защитить нас от этого психика... — дыхание Хлои перехватило от внезапного приступа вины и восхищения. — И сейчас... сейчас я наконец понимаю, какую цену она за это платила». Её палец дрогнул, а затем нажал «Отключить». Экран погас, превратившись в чёрное, безжизненное зеркало, в котором отразилось её собственное, бледное и испуганное лицо. Она не знала, что Шивон уже опередил её. Не знала, что ядовитые семена лжи уже дали всходы в информационном поле, и что Кейра, быть может, в эту самую минуту сходит с ума от новости о её «аварии». Она действовала исходя из того, что знала. Из нового, жуткого знания о правилах этой игры. Она отшвырнула телефон на кровать, как отшвырнула бы раскалённый уголь. Теперь она была полностью отрезана от мира. Но в этой изоляции была странная, горькая победа. Он не получит то, что хочет. Не через неё. Она не станет слабым звеном. Не станет оружием против Кейры. Хлоя обхватила себя руками, пытаясь согреться в ледяном холоде кондиционированного воздуха. Она была в ловушке. Но впервые за этот кошмарный день она чувствовала не просто страх. Она чувствовала страшную, трагическую связь с подругой. Теперь она понимала. И это понимание было самой прочной и самой ужасной клеткой из всех. Ариэль застыла перед экраном ноутбука, вцепившись пальцами в край стола. Строчки в тематическом паблике плыли перед глазами, сливаясь в одно ядовитое пятно. «...известный мастер Хлоя Спаркс попала в ДТП... госпитализирована в частную клинику... состояние средней тяжести... врачи прописали полный покой...» В груди похолодело. Не страх. Не паника. Холодная, звенящая сталь тревоги, отточенная месяцами жизни в аду. — Что... почему Хлоя... — прошептала она, снова и снова перечитывая заметку. — Зачем она была на той трассе? Мы же уехали... Мы все уехали оттуда. Они с Хлоей продумали это. Все её друзья, её круг — они сознательно уехали из того проклятого города, где у Вандерлихов были глаза и уши в каждом переулке. Хлоя открыла новую мастерскую в трёх часах езды, в шумном, анонимном студенческом городке, где её никто не знал. Она бы не поехала назад без крайней нужды. И «частная клиника». Это словосочетание заставило её кожу покрыться мурашками. Это его почерк. Его язык. Уж слишком стерильно, слишком удобно. Слишком... контролируемо. «Нет, — резко провела она ладонью по лицу, пытаясь стереть накатывающую дрожь. — Это не авария. Это сообщение. Для меня». Он нашел её слабость. Или просто решил проверить, сработает ли старый метод. Паника была бы роскошью. Паника вела к ошибкам. Вместо этого её разум, отточенный годами стратегической игры с шизоидным гением, начал просчитывать варианты со скоростью компьютера. Позвонить? Самоубийство. Её номер, голос — всё будет отслежено и приведёт прямиком к ней и Кассандре. Написать? То же самое. Послать кого-то? Слишком рискованно для посыльного и снова, ведёт прямо к ней. Нет. Нужен был способ не установить контакт, а подать знак. Как вспышка маяка в ночи. Односторонний сигнал, который нельзя отследить до источника. Её взгляд упал на спящую в люльке Кассандру. Идея родилась мгновенно, горькая и идеальная. Она вскочила, подошла к старой винтажной шкатулке, где хранились её самые ценные, самые болезненные воспоминания. Среди них — брелок. Дурацкий, самодельный, сделанный Хлоей много лет назад: крошечная бутылочка с зелёной жидкостью и надписью «Яд для креативных блоков». У каждой из них был такой. Их личный, никем не понятный символ. Ариэль взяла его в руку, сживая до боли в костяшках. Потом нашла чистый конверт без марки и обратного адреса. Аккуратно, печатными буквами, вывела адрес тату-салона Хлои в старом городе. Того, который она якобы покинула. Того, куда письмо точно не дойдёт, но его увидят. Она положила брелок в конверт и запечатала его. Внутри не было ни записки, ни имени. Только этот один-единственный символ их дружбы. Он говорил всё: «Я видела. Я знаю. Я здесь. Дай знать, что ты в порядке». Она подошла к окну, выглянула на почти пустынную улицу своего нового, никому не известного городка. Через дорогу было почтовое отделение. Уличный почтовый ящик. Завтра утром, затерявшись в толпе таких же мам с колясками, она опустит конверт в щель. Письмо уйдёт в никуда, на старый, несуществующий адрес. Но она знала систему. Если адресат не найден, письмо часто возвращают отправителю. Но отправителя нет. Кто-то на той старой почте увидит конверт. Может быть, даже вскроет из любопытства. Увидит странный брелок. Пожмёт плечами и выбросит. Но если... если Шивон контролирует всё вокруг Хлои, его люди следят за её почтой, её именем, её прошлым... они перехватят это письмо. Они увидят знак. И они поймут. А главное — поймёт Хлоя, если каким-то чудом ей расскажут о странном письме. Она узнает свой же подарок. И поймёт сообщение: «Я жива. Я помню о тебе. Дай о себе знать». Это был крошечный, почти невесомый крючок. Ариэль закидывала его в мутную воду, точно зная, какая акула там плавает. Она положила конверт на стол и прижала к нему ладонь, закрыв глаза. — Держись, Хлоя, — прошептала она в тишину. — Держись. Я всё понимаю. И я найду способ тебя вытащить. Я не позволю ему забрать нас обеих.

***

Дверь в комнату Хлои открылась беззвучно. Она не услышала шагов, лишь ощутила, как воздух в комнате сгустился, наполнился напряжением. Она сидела на полу, прижав колени к груди, и подняла глаза, полные слез и немого ужаса. Шивон стоял на пороге, застывший и идеальный, как монумент собственной власти. В его руке он держал тот самый конверт, как хирург держит скальпель перед разрезом. — Пожалуйста, отпусти меня, — выдохнула она, и её голос прозвучал хрипло и безнадёжно. Он медленно вошёл, его туфли беззвучно ступали по мягкому ковру. Он не смотрел на неё, а изучал конверт, будто видя его впервые. —Что тебе известно? — его вопрос прозвучал тихо, почти задумчиво. Он протянул руку, показывая ей конверт. Её глаза метнулись к нему, и он не мог не заметить, как дрогнули её зрачки, как дыхание на мгновение остановилось. Она узнала. Возможно, не содержимое, но почерк, сам факт. — Говори, — это уже не был вопрос. Это был приказ, обёрнутый в шёлк. — Я правда ничего не знаю! — её голос сорвался на визгливую, отчаянную ноту. Слёзы ручьём потекли по её щекам, смешиваясь с тушью. — Она мне ничего не говорила! Я не знаю, где она! Шивон медленно покачал головой, смотря на неё с видом разочарованного учителя. —Жаль. Я хотел по-хорошему. Его взгляд изменился. Всё притворное спокойствие испарилось, обнажив голую, пульсирующую суть — одержимость, лишённую всяких рамок и морали. В его глазах вспыхнул холодный, нечеловеческий огонь. — Я могу пытать тебя, — начал он, и его голос приобрёл металлический, методичный оттенок. Он сделал шаг вперёд, и Хлоя инстинктивно отползла к стене, натыкаясь спиной на холодную поверхность. — Не электрическим стулом, нет. Это слишком грубо. Есть способы... тоньше. Ломать не тело, а разум. День за днём. Лишать сна. Заливать светом. Голодом. Одиночеством... которое уже сейчас грызёт тебя изнутри, да? — Он наклонился к ней, и его тень накрыла её целиком. — Заставить страдать так, что тебе захочется умереть. И я не остановлюсь. Потому что ты — всего лишь инструмент. Хлоя зажмурилась, пытаясь отгородиться от его слов, но они впивались в неё, как иглы. И вдруг его тон снова переменился. Стал сладким, почти соблазняющим. Он присел на корточки перед ней, оказавшись с ней на одном уровне. Его лицо исказила странная, болезненная гримаса чего-то, что он, вероятно, считал милосердием. — А могу... — он протянул руку и нежно, почти по-отечески, отодвинул мокрую прядь волос с её лица. Она вздрогнула от его прикосновения, как от удара. — ...позволить тебе заполнить ту дыру, что оставила Кейра. Он сказал это с таким сумасшедшим, искренним убеждением, что у Хлои перехватило дыхание. — Могу позволить тебе занять её место, — прошептал он, и его глаза блестели мрачным восторгом. В них читалась не жажда насилия, а нечто более чудовищное — искренняя вера в то, что он предлагает ей величайшую честь. — И родить. Родить мне нового наследника. Ты же её лучшая подруга. Ты почти как она. Ты могла бы... стать ей. И всё это прекратится. Всё это станет ненужным. Ты будешь жить в роскоши. Ты будешь нужна. Его безумие было настолько полным, настолько всепоглощающим, что не оставалось места для гнева. Только леденящий, парализующий ужас. Он не угрожал из садизма. Он предлагал ей сделку с дьяволом, искренне веря, что предлагает спасение. Хлоя смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Её слёзы высохли. Всё её существо оцепенело перед этой бездной патологии. Он был не просто тираном. Он был пустотой, готовой поглотить и сломать любую жизнь, лишь бы заполнить свою собственную пустоту. И она поняла, что никакие слова, никакие мольбы не помогут. Он жил в своей реальности, где любовь была собственностью, а люди — инструментами или заменяемыми деталями. Он ждал ответа. Его безумный, жаждущий взгляд был прикован к ней. А она могла только беззвучно плакать, понимая, что оказалась в клетке не с человеком, а с стихийным бедствием, одетым в дорогой костюм. — Лучше сразу убей меня, — выдохнула Хлоя, и в её голосе не было вызова. Была лишь бездонная, истощающая усталость и отчаяние. Шивон сделал воистину опечаленное лицо, словно ребёнку, отказавшемуся от самой прекрасной игрушки на свете. Он медленно, с театральной грустью поднялся во весь свой рост. —Как пожелаешь. Эти два слова прозвучали не как угроза, а как констатация факта. И это было страшнее всего. С этого момента жизнь Хлои изменилась кардинально. Он не бросал слов на ветер. Её не били. Не причиняли физической боли. Её ломали. Первым пришло одиночество. Полное, абсолютное. Еду приносили беззвучно, через специальный люк. С ней никто не разговаривал. Дни сливались в один бесконечный, монотонный поток времени под безжалостно ровным светом люминесцентных ламп, который никогда не гас. У неё отобрали часы. Она потеряла счёт времени. Сначала она считала циклы сна и приёма пищи, но сон приходил урывками, а еда — хаотично, то ли раз в день, то ли три раза, то ли раз в двое суток. Её биологические ритмы были уничтожены первыми. Потом пришла сенсорная депривация и её противоположность. Иногда на несколько часов — а может, дней? — из динамиков, скрытых в стенах, начинал доноситься тихий, едва слышный, невыносимо раздражающий звук. Высокочастотный писк, монотонный гул, капель воды. Его нельзя было заглушить. Он сводил с ума, вгрызаясь в сознание. В другое время её будили ослепительные вспышки стробоскопа, бившие в глаза даже сквозь сомкнутые веки. Её лишили возможности уединиться в себе. В комнату периодически входили люди — всегда разные, всегда молчаливые. Они могли переставить мебель, пока она сидела в углу. Могли принести новую одежду и молча указать на то, чтобы она переоделась. Могли просто постоять и смотреть на неё пустыми глазами в течение получаса, а потом выйти. Эти вторжения были непредсказуемыми и разрушали любую попытку адаптации. Её пытались обмануть надеждой. Однажды дверь открылась, и незнакомый человек в очках вежливо сказал: «Собирайтесь, мисс Спаркс, вас отпускают». Её сердце готово было выпрыгнуть из груди. Её повели по коридору, вывели в лифт, довели до подземного гаража и посадили в чёрный автомобиль. Она уже почти поверила, уже почти заплакала от облегчения, когда машина, проехав два квартала, развернулась и вернулась в тот же гараж. Её молча отвели обратно в комнату. Это было самое жестокое, что она испытывала до сих пор. После этого она уже не могла заставить себя верить ни во что. Самым страшным был он. Шивон приходил нечасто. Он мог сидеть напротив нее в кресле молча, просто глядя на неё своим тяжёлым, аналитическим взглядом, словно изучая результаты эксперимента. Иногда он задавал один и тот же вопрос: «Что тебе известно?» или «Где она?». Иногда он говорил о Кейре. О том, какая она была, о мелочах, которые знал только он. Он говорил об этом с тоской и одержимостью, и эти разговоры были больнее любого крика. Они напоминали ей, ради кого всё это, и заставляли чувствовать себя всего лишь инструментом, куском мяса в большой игре, смысла которой она не понимала. Хлоя Спаркс, весёлая, жизнерадостная тату-мастер, любившая вино, вкусную еду и громкий смех, медленно умирала. Её глаза, всегда такие яркие, потухли и смотрели в одну точку. Она перестала плакать. Перестала пытаться говорить. Она сидела на кровати или на полу, качалась из стороны в сторону, пытаясь заглушить тот бесконечный гул в ушах, который, ей уже казалось, шёл изнутри её самой. Он не наносил ей ни единой царапины. Но он методично, с хирургической точностью, уничтожал её личность, её волю, её разум. Он стирал её с ластиком, оставляя лишь дрожащую, животную оболочку, которая реагировала на звук открывающейся двери и лишь одним — тихим, неслышным внутренним воплем. Он сдержал слово. Он не убил её тело. Он убивал её душу. И это было неизмеримо хуже. Тишина в комнате была густой, тяжёлой, как сироп. Хлоя сидела на полу, спиной к холодной стене, и безучастно смотрела в пустоту. Её взгляд был стеклянным, в нём не осталось ни страха, ни ненависти — лишь глубокая, всепоглощающая апатия выжженной земли. Дверь открылась. Он вошёл, не глядя на неё, как будто заходя в кладовку за какой-то вещью. — Ты всё еще можешь легко прекратить это, — его голос прозвучал ровно, бесстрастно, словно он констатировал погоду. Она не отреагировала. Не дрогнул ни один мускул на её лице. Она отключилась, ушла глубоко внутрь себя, в то единственное место, куда он, казалось, ещё не добрался. — Можешь передумать, — он продолжил, медленно прохаживаясь по комнате. Его пальцы скользнули по спинке кресла. — Если бы Кейра узнала, на что ты идешь ради нее... она бы была так тронута. Её преданная подруга. Готовая на такие... жертвы. Он остановился и повернулся к ней, на его лице играла ужасная, неискренняя улыбка. — А если б ты понесла от меня... оооо, — он сладострастно растянул звук, его глаза блеснули мрачным восторгом. — Она бы нашла меня сама. И её взгляд... — он зажмурился, смакуя свою фантазию, — он был бы полон такой ненависти, такой ярости... и был бы так прекрасен. В нём снова был бы огонь. Не эта холодная маска, которую она теперь носит. Настоящая она. Он вёл свои монологи, перескакивая с темы на тему, не ожидая и не требуя ответа. Он наслаждался звуком собственного голоса в тишине своей тюрьмы, зная, что его слова — это ещё один инструмент пытки, впивающийся в остатки её сознания. В один из таких вечеров он вошёл с каким-то предметом в руке. Хлоя не видела, что это, и не пыталась разглядеть. Она просто существовала. — Ты даже не представляешь, сколько прекрасных воспоминаний связывает нас с Кейрой этот ошейник, — произнёс он, и в его голосе прозвучала почти нежная нота. Он опустился на корточки перед ней. Она не отпрянула. Не было даже инстинктивного вздрагивания. Она была куклой. Его пальцы, холодные и уверенные, коснулись её шеи. Она ощутила прикосновение кожи — дорогой, ухоженной кожи мужчины, который решил её судьбу. Потом — холодный бархат ошейника. Настоящего, из мягчайшей кожи, с изящной пряжкой. Дорогой аксессуар для избалованного питомца. Он застегнул его вокруг её шеи с тихим, щелкающим звуком. Посадка была идеальной — не душащей, но плотной, ощутимой. Постоянно напоминающей о себе. Затем он достал маленький, изящный замочек, похожий на украшение, и щёлкнул им, запирая пряжку. Звук был тихим и окончательным. Поводок — такой же дорогой, кожаный — он не стал держать в руках. С равнодушной практичностью он прикрепил карабин к металлическому изголовью массивной кровати. Его не волновали последствия его действий. Он делал то, что хотел. Она была его вещью, его экспонатом. И тогда он начал рассказывать. Голосом низким, интимным, полным грязного, пошлого сладострастия. — Она носила его первый раз в ту ночь, когда... — он подробно, с омерзительной нежностью, стал описывать унижение Кейры. Он пересказывал свои фразы, её слёзы, её покорность, свою власть. Он говорил о том, как кожа согревалась от тепла её кожи, как блестела при свете ламп. Он превращал акт насилия и подавления в извращённую поэму, посвящённую его одержимости. Каждое его слово было иглой, вонзающейся в уже почти мёртвую душу Хлои. Он осквернял не только её, но и память о своей жертве, о той, кого, как он утверждал, любил. Он сплетал их обеих в один узел своего безумия, делая Хлою соучастницей самых унизительных моментов жизни её лучшей подруги. А Хлоя сидела, прикованная ошейником к кровати, и слушала. И в её стеклянных, ничего не выражающих глазах, возможно, на миг проступила последняя, самая глубокая жалость — уже не к себе, а к той, кого он когда-то сломал точно так же. Время в комнате без окон текло иначе. Оно не лечило, оно разъедало, как кислота. Плечи Хлои резко выступили вперед, ключицы проступали под серой, почти прозрачной кожей острыми линиями. Щеки впали, обнажив скулы, а под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени, похожие на синяки. Она дышала тихо и поверхностно, будто даже этот процесс требовал от неё слишком много сил. Её тело медленно угасало, но Шивон, кажется, даже не замечал этого. Или его это не волновало. Его не интересовала жизнь Хлои — лишь её функция, её польза в его великой охоте. Если эта конкретная шестерёнка сломается... что ж. Он найдёт другую. Придумает новый, ещё более изощрённый ход, чтобы выманить свою львицу из укрытия. Но иногда он всё же приходил. Он стоял перед её бездвижной фигурой, сгорбленной на кровати или съёжившейся на полу у стены, и вёл свои односторонние беседы. Его монологи текли плавно, как густое, ядовитое масло. — Она сама отдавалась мне, знаешь ли, — его голос звучал задумчиво, почти ностальгически. — Не всегда, конечно. Но были моменты... моменты чистого совершенства. Когда она забывала, кто она, и помнила только, чья она. И это было... прекрасно. Он мог часами, в мельчайших, оскверняющих деталях, описывать эти «моменты», превращая память о близости в акт психологического насилия над обеими женщинами — отсутствующей и присутствующей. Его взгляд скользнул по руке Хлои, где из-под рукава старой футболки выглядывали разноцветные узоры. —Я мог бы взять и тебя, конечно, — произнёс он с лёгкой, брезгливой насмешкой. — Но нет. Женщины с «клеймом» ... — он кивнул в сторону её татуировок, — меня не интересуют. Это как... испортить чистый холст мазнями неумелого художника. Кейра была... чистой. Холстом. Моим холстом. А ты... уже испорчена. Изрисована. Он говорил это без злобы. С констатацией факта, как о погоде. Она была для него не просто человеком — она была объектом, и объектом с дефектом. Но Хлоя не слышала его. Уже давно. Её слух отключился одним из первых, чтобы сохранить последние крупицы рассудка. Сначала его слова пробивались сквозь её защиту, раня и унижая. Потом они стали просто шумом, фоновым гулом, неотличимым от навязчивого жужжания вентиляции. Теперь она не слышала уже ничего. Абсолютно. Она видела его губы, двигающиеся в слаженной, отрепетированной мимике. Видела блеск в его безумных глазах. Видела, как его рука жестикулирует, выписывая в воздухе узоры его больного воображения. Но звука не было. Только тишина. Глубокая, оглушительная, ватная тишина, в которую она завернулась, как в саван. Её мир сузился до базовых ощущений: холод пола под босыми ногами, давящая тяжесть ошейника на шее, призрачный вкус безвкусной еды, тупая, постоянная боль в опустошённом желудке. Она отступила в самые глубокие, тёмные подвалы собственной психики, куда не мог дотянуться даже он. Она стала призраком в собственной жизни, безмолвным свидетелем собственного уничтожения. Шивон закончил свой монолог, посмотрел на неё, ожидая хоть какой-то реакции — страха, ненависти, слёз. Но получил лишь пустой, невидящий взгляд, устремлённый куда-то в пространство позади него. Он разочарованно вздохнул, повернулся и ушёл, оставив её в тишине, которую она для себя создала. А Хлоя осталась сидеть, не шелохнувшись. Живой труп в роскошной клетке, окончательно сломанный и забытый даже своим мучителем. Хлоя не знала, сколько прошло времени. Дни, недели, месяцы — всё слилось в один бесконечный, серый кошмар. Даже Шивон перестал приходить. Казалось, он вычеркнул её из своего мира, как сломанную игрушку, о которой забыли. И её это... почти не волновало. Апатия была единственной защитой. И вот в один из дней, ничем не отличавшийся от предыдущих, дверь открылась. Она услышала чёткий, отрывистый стук каблуков по паркету. Шивон. Она даже не пошевелилась. — От неё нет толку. Она мне больше не нужна, — его голос, холодный и раздражённый, прозвучал так близко, что проник сквозь её ватную глухоту. — Делай с ней, что захочешь. Слова долетели до её сознания впервые за долгое время. Она медленно, с трудом подняла взгляд. Возле него стоял огромный мужчина в безупречном костюме. Один из его теней. Но сейчас эта тень обрела форму. Лицо телохранителя исказилось в неприкрытом, животном предвкушении. Его взгляд, тяжёлый и липкий, скользнул по её истощённому телу. Шивон же, произнеся приговор, повернулся к ним спиной и вышел, не удостоив её ни взглядом, ни дополнительной секундой своего внимания. Она была мусором, который выносят. Дверь не закрылась. Мужчина сделал шаг вперёд. Затем ещё один. Его тень накрыла её целиком. Он двинулся к ней быстрым, решительным шагом. Хлоя инстинктивно попыталась отползти, но её тело было слишком слабым. Его рука, огромная и сильная, впилась в шиворот её старой футболки. Он с лёгкостью поднял её, как куклу. Её ноги беспомощно зависли в воздухе. Поводок натянулся, впиваясь в шею, перекрывая дыхание. — А... — хриплый, беззвучный стон вырвался из её пересохшего горла. Он швырнул её на кровать. Пружины жалобно заскрипели. Прежде чем она успела понять, что происходит, он одним грубым движением сорвал с неё одежду. Хлопок порвавшейся ткани прозвучал как выстрел. И тут ледяной, всепоглощающий ужас наконец прорвал плотину апатии. Осознание всего кошмара, всей её абсолютной беззащитности, навалилось на неё с чудовищной силой. Она снова стала собой — Хлоей, которая боится, которой больно и которой страшно. Мужчина залез на неё сверху, своим весом придавив её к матрасу. Его руки, грубые и настойчивые, начали гулять по её телу, по шрамам от ожогов кондиционера, по выступающим рёбрам, по татуировкам, которые он, казалось, жаждал осквернить. — Стой! — её крик был хриплым, полным слёз и паники. Это был крик загнанного зверя. Но он не прекращал. Его дыхание стало тяжёлым. — Я всё скажу! — закричала она, давясь собственными слезами, чувствуя, как её рассудок трещит по швам под напором чистого, немыслимого ужаса. — Я ВСЁ СКАЖУ! Мгновение. Ещё одно. И потом вес внезапно исчез. Мужчина слез с неё с неохотным ворчанием и швырнул на её грудь свой пиджак, пахнущий дорогим одеколоном и потом. Чтобы она не осталась голой. Не из жалости. Из формальности. Дверь вновь открылась. На пороге стоял Шивон. Его лицо было совершенно безэмоциональным, как маска. Он не вошёл в комнату. Не удосужил её взглядом. Он просто ждал. — Говори. — Я знаю не много, — выдохнула она, судорожно закутываясь в чужой пиджак, пытаясь хоть как-то прикрыться. Шивон, не меняя выражения лица, начал поворачиваться к ней спиной. Жест был красноречивее любых слов: «Мне это не интересно». — Кассандра! — Хлоя резко села на кровати, прижимая ткань к груди. Слёзы текли по её лицу ручьями, но голос её звучал чётко, отчаянно. — Она назвала твою дочь Кассандрой! Шивон замер. Он медленно повернул голову, и на этот раз его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упал на неё. В его глазах вспыхнул тот самый, знакомый по прошлой жизни Кейры, хищный огонь одержимости. — Что ещё? — его голос был тихим, но в нём слышалась сталь. — Я.… я могу с ней связаться, — быстро, почти без сознания, выпалила она, хватаясь за эту соломинку как за единственное спасение. Шивон молча дал едва заметный сигнал телохранителю. Тот, с разочарованным видом, развернулся и вышел из комнаты. Хлоя выдохнула с таким облегчением, что её всего затрясло. Не говоря ни слова, Шивон подошёл к тумбочке, взял её выключенный телефон и бросил его на матрас рядом с ней. Её руки дрожали так сильно, что она с трудом подняла аппарат. Большими пальцами она нащупала кнопку включения. Экран ожил. Символы зарядки, уведомления... мир, который она покинула, хлынул обратно. Она нашла в памяти номер. Тот, что знала наизусть. Тот, что обещала никогда не использовать. Она нажала на вызов. Сердце колотилось где-то в горле. Она молилась, чтобы не ответили. И молилась, чтобы ответили. Гудок... Гудок... — Хлоя! — голос в трубке прозвучал резко, напряжённо, полным страха и надежды. И Хлоя, сидя на матрасе в подаренном пиджаке палача, разрыдалась в голос. — Кейра... прости меня...