Сломанный наследник: Тень Уэйна

Лаборатория тонула в холодном свете ламп дневного спектра. Белые стены казались слишком стерильными, но их оживляли снимки, развешанные вплотную друг к другу: фотографии тел из клуба, кровь на стенах, отрезанные конечности, обезглавленные трупы. Каждое фото закреплено кнопкой, под ним — номер дела и красная отметка. Взгляд непроизвольно спотыкался на деталях — обугленные края ран, пятна, тянущиеся по полу, расплывы, похожие на карты. Вдоль стен стояли металлические шкафы с маркировкой: «сыворотки», «реактивы», «пробы». В углу тихо шумела центрифуга, на другом конце помещения — хроматограф с мигающим дисплеем. Столы заставлены микроскопами, коробками с инструментами, стеклянными пробирками и контейнерами с метками. Пахло смесью спирта, латекса и тонкой нотой формалина. На полу лежали провода, соединявшие старое оборудование с новым — всё работало, но держалось на энтузиазме, а не на бюджете. Кеничи сидел за центральным столом, где монитор мерцал диаграммами и таблицами. В пробирке перед ним отражался свет, будто кровь ещё жила. Он прикусил нижнюю губу и протянул руки к клавиатуре. На экране вспыхнули последние строки анализа. — Вот оно, родное… роднюсенькое… иди к папочке, — пробормотал он, прикусывая губу сильнее. Он склонился ближе, поправил очки, глаза сузились до щёлок. Чтение длилось секунду, потом брови сошлись. — Что это за хрень… — выдохнул он. За спиной раздался женский голос. — Кеничи. Он резко поднял голову. — Сара… очень вовремя. Он вскочил со стола, каблуки его ботинок гулко ударили по плитке. Листы анализов упали с края, на полу разметались графики и распечатки с цифрами.

***

Вечер опустился тяжёлым слоем на неприметное одноэтажное здание. Чёрная металлическая дверь, исцарапанная временем, с остатками вырванных рекламных листов, выглядела так, будто здесь никогда и не было жизни. Но вокруг жизнь бурлила в тени: люди в чёрных пиджаках, оружие на поясах, взгляды холодные, отточенные. Шесть чёрных «Мерседесов» люкс-класса стояли рядами, как безмолвная охрана. Внутри царил иной мир. Ресторан, нарочито гротескный: стены в чёрных тонах, мебель лакированная и угрюмая, зеркала запотевшие, словно покрытые дымкой. Тьма держала пространство за горло, и только одна тусклая жёлтая лампа лила свет на массивный стол в центре зала. За столом сидели двое, лицом к лицу. Сигары тлели в пепельницах, рядом стояли тяжёлые бокалы с янтарной жидкостью. Рука ударила по столу. Чёрные перчатки легли на дерево. На столе — расклад карт: флеш-рояль. Пики. Тёмные, как сама комната. Игрок сделал глухой протяжный вдох. Первый мужчина — массивный, без правой брови, через пустое место проходил старый шрам. Волосы чёрные, коротко подстриженные и зализанные на левый бок. Ростом он был более двух метров, плечи тяжёлые, лицо грубое, но в этих чертах чувствовалась мужская сила, а не неуклюжесть. Стул под ним скрипел, угрожая сломаться. — Ты, по-моему, стал ещё жирнее, Освальд, — сказал второй силуэт напротив. — Роман, показывай свои карты, — с ленивой ухмылкой отозвался Освальд. Роман сидел прямо, сухой, но широкоплечий. Чёрный смокинг, чёрная рубашка. Лицо скрыто маской — гладкой, чёрной, как смола, в форме черепа. Из-под маски выбивались белые, почти седые волосы. Он взглянул на карты и слегка повёл плечом. — Не повезло, — сказал Освальд. — Повезёт в другой раз, — спокойно ответил Роман. Освальд игриво почесал прилизанные волосы, зачесав их назад ещё больше. Язык облизал губы. — Давай начнём. Роман лишь кивнул. Немного оглянулся назад и помахал рукой в пустоту. Из тени впереди подкатили большой монитор на колёсиках. Человек в чёрном костюме поставил его напротив стола. — Включай, — бросил Освальд. Экран замигал, чистота сигнала плавала, картинка гасла и вспыхивала. Зашипел динамик, и запись ожила. На экране — вход в клуб. Два охранника стоят у дверей. — Это начало, — сказал Роман. Он указал пальцем. — Вот он. На видео появился силуэт. Чёрная броня, тяжёлые металлические пластины, закрывающие всё тело. На голове — шлем с короткими рогами. Рост — под два метра. Двигался он не спеша, но с той уверенностью, что заставляет людей отходить. — Очень эффектный, — заметил Освальд, хрипло усмехнувшись. — Это только начало, — ответил Роман. Камера сменила план. Сцена за сценой — убийства, удары, кровь. — Жалкая смерть для жалкого человека, — бросил Освальд, сплюнув на пол. — Я бы и сам сломал ему позвоночник, как и этот мститель, — сказал Роман. Его голос был спокоен, но за ним последовал смех: низкий, протяжный, напитанный властью. Освальд наклонился вперёд, сухим тоном добавил: — Самопровозглашённый Король был ценным активом. Но не из-за того, кто он. Из-за того, что мы ему выделили. Быть настолько беспечным идиотом, чтобы хранить всё у себя под носом… Он снова сплюнул, оставив тёмное пятно у ножки стола. — Записи не попали в руки полиции, — сказал Роман, его голос был глух и размерен. — Лишь частично. Пауза повисла. Освальд растирал ладони, будто разогревая кровь. — Подробнее, Роман. Подробнее. — В руки полиции ушла только одна запись. Камера у входа в клуб, — ответил Роман. — Пускай ищут. То, что они знают врага в лицо, нам даже выгодно, — сухо сказал Освальд, глядя на экран, словно не моргая. — За счёт нашего друга, — добавил Роман, облокачиваясь глубже на спинку кресла. — Подключайте. Монитор снова замигал. Изображение качнулось: серый потолок, затем камера двинулась, её поставили ровно. В углу, справа снизу, на звонке виднелась надпись: Хьюго Стрейндж. Послышалось прокашливание. Затем в кадре появилось лицо. Чёткие черты, волосы зачёсаны набок, костюм аккуратный, взгляд тяжёлый и пронизывающий, без намёка на эмоции. — Здравствуйте, господа. Роман. Освальд, — произнёс Хьюго, его голос был мягким, почти вкрадчивым, но в нём слышалась сталь. Оба лишь кивнули. Хьюго продолжил: — Я получил кровь, которую ваши люди изъяли на месте бойни. Как я и ожидал, её нет в базе данных. Но есть нюанс. Эта кровь не является человеческой. Генетическая структура полностью модифицирована. Белковые цепочки отличаются от стандартных, ферменты работают иначе. Биологически — это другой организм. Он сделал короткую паузу, поправив галстук. — И самое важное: эта ткань не случайный результат мутации. Это инженерная работа. Очень тонкая. — У нас завёлся новый игрок, — произнёс Освальд, губы его скривились в нечто среднее между улыбкой и оскалом. — И он не боится крови, — добавил Роман, наклонившись вперёд, его голос стал ниже. — Я изучал многих. Но это не просто человек в броне. Это существо, что решило отказаться от человечности ради чего-то, что пока что для меня не ясно. Экран мигнул, и Хьюго продолжил, уже с лёгкой усмешкой: — Быть может он создал сам себя, а быть может кем-то.

***

Вечер ложился на площадь тяжёлым светом фонарей. Чёрная плита возвышалась в центре, четыре метра в высоту, два в ширину. Поверхность её была настолько гладкой, что отражала лица стоявших перед ней людей, превращая толпу в смутное, колеблющееся облако. На ней — сотни имён, вырезанных холодными буквами. Внизу строгая надпись: «Мемориал жертвам преступности Готэма. 2002–2013». Люди собрались десятками, потом сотнями. Кто-то стоял молча, будто придавленный грузом надписей. Другие толкались, перекрикивались. Но большинство держали телефоны на вытянутых руках. Съёмка шла без перерыва. Для них это было не столько память, сколько событие — зрелище, часть потока, где скорбь выглядела как декорация. Женщина в светлом пальто и с микрофоном говорила перед камерой, заученным голосом диктора: — Сегодня в Готэме открыт мемориал жертвам преступности. В списке — сотни имён, в том числе семья Уэйн, погибшая в 2002 году. Она подняла руку и указала на плиту. Прожекторы высекли блеск из её пальцев, те дрожали в холодном воздухе. — Финансировал и официально открыл памятник Брюс Уэйн, наследник фамилии, который не появлялся на публике одиннадцать лет. Толпа загудела. Шёпот множился, разрастался, пока не стал ропотом. — Это он? — Такой бледный… — Смотри, похож на вампира. Камеры синхронно развернулись к ступеням. На них стоял он. Длинное чёрное пальто с прямыми линиями подчёркивало фигуру. Осанка была безупречной, будто высеченной из камня. Высокий рост выделял его даже среди охраны. Кожа — почти белая, как у человека, не знавшего солнца. Чёрные волосы падали до груди, подчёркивая бледность. На горле — старый шрам, грубый, но заживший, тянулся поперёк, не скрытый и не стыдящийся себя. Он не двигался. Руки висели вдоль тела, пальцы чуть сжаты. Его взгляд скользил по плитам, остановился на строках: имя отца. Имя матери. И ниже — его собственное. Символы меньше, вырезанные как дополнение к семье. Как будто он тоже умер тогда, в 2002-м. И именно в этот момент на него обратили внимание. Толпа двинулась, камеры поднялись выше. Вспышки ослепили площадь, бились одна за другой. Белый свет захлестнул его лицо, стирая его черты, превращая его самого в призрак среди имён.