Сломанный наследник: Тень Уэйна

Лицо ребёнка — бледное, почти белое, как у куклы, только нестерпимо живое в своей боли. Кожа разорвана, щека в крови, тонкие губы дрожат в беспомощной попытке вдохнуть. Горло изрезано, но удар был косым, не смертельным, а мучительным. Веки сведены судорогой, глаза наполовину открыты, зрачки расширены, будто стараются ухватить хоть что-то в этом вязком сумраке. Туман ложится на ресницы влажным налётом, и мир вокруг кажется глухим, вязким, чужим. Тело маленькое, изломанное. Руки лежат под неестественным углом, пальцы сведены в сжатие. Ноги, как брошенные ветви, одна ступня повернута внутрь, косточка вывернута. Дыхание рвётся хрипом, не воздух, а ржавый скрежет проходит сквозь горло. Поодаль два тела. Их уже не разглядеть ясно, лишь очертания — неподвижные, раздавленные мраком. Чуть ближе — мужчина. Он стоит на коленях, словно в странной молитве. В правой руке у него пистолет, тяжёлый, чёрный, блестящий от крови. В левой — нож, стальной, с засохшей каплей на лезвии. Одежда его насквозь пропитана кровью, руки, лицо, волосы — всё в алых пятнах. Нельзя понять, его ли это кровь, или чужая. Ребёнок хрипит, и этот звук становится центром картины. Всё вокруг тонет, остаётся только его мучительный вдох, больше похожий на безуспешную попытку не умереть. Тьма сгущается.

***

Треск дров, хруст, как будто кости ломаются в огне. Пахнет горящей смолой, тяжёлым деревом. Камин полон огня, и языки пламени бьют высоко, облизывая каменную кладку. — Брюс, — произносит сухой голос, лишённый интонаций. Вдалеке силуэт. Он сидит прямо, неподвижно, перед чёрным мраморным столом, гладким и холодным, будто надгробие. На столе — бокалы, бутылка вина, тяжёлая пепельница, рядом несколько листов бумаги. Силуэт недвижим, лишь огонь из камина отбрасывает на него резкие, обострённые тени. Тишина между голосом и пламенем давит, будто сама становится частью комнаты. — Твой вид меня настораживает, — произнёс мужчина негромко, будто сдерживая лёгкую усмешку. — Ты очень проницателен, Альфред, — ответил человек за столом, не отрывая взгляда от огня в камине. Лицо его видно теперь ближе. Высокие скулы, резкие тени под глазами, кожа бледная, будто изъеденная бессонными ночами. Взгляд — тяжёлый, пристальный, в глазах темнела холодная сталь. Морщины вокруг губ и на лбу не казались следами возраста, скорее следами напряжения, постоянной борьбы с самим собой. Лицо неподвижное, каменное, словно маска, на которой даже лёгкая эмоция — редкий гость. Он медленно повернулся, огонь скользнул по его чертам, оживляя их мимолётным движением света. — Я не зол, я в нетерпении. И ты знаешь это лучше кого бы то ни было, — сказал он, обратившись к собеседнику. Альфред стоял неподалёку. Его одежда — строгий чёрный костюм-тройка, безупречно выглаженный, жилет застёгнут до последней пуговицы. Белая рубашка резким контрастом выделялась на фоне мрака, а на груди поблёскивала серебряная цепочка часов. На лацканах — лёгкий блеск, как будто ткань впитывала отблеск пламени. Всё в его облике — от прямой осанки до точности движения — напоминало военную дисциплину, не потерянную даже в преклонном возрасте. Он щёлкнул пальцами. — Время сохранения памяти, — произнёс Альфред, и слова эти звучали как не ритуал, а повседневная команда. Человек за столом поднялся. Деревянные ножки стула заскрипели по каменному полу, звук эхом ударил в своды. Он поправил на себе длинный чёрный халат, отделанный мехом по вороту и манжетам. Мех был густой, словно тень, а ткань падала тяжёлыми складками, скрывая фигуру целиком. Они двинулись из зала. Пол под ногами — мрамор, холодный, блестящий, отражающий огонь камина, будто огненные полосы змеились вслед. Двери из чёрного дуба распахнулись с протяжным скрипом. Коридоры здания утопали в готической строгости. Высокие своды, уходящие в темноту, редкие свечи в бронзовых канделябрах, что давали лишь крошечные островки света. Стены, облицованные серым камнем, были украшены гобеленами: сцены охоты, старые родовые гербы, выцветшие от времени. Окна — узкие, вытянутые, с тяжёлой резной решёткой. Сквозь них не проникало ни луны, ни звёзд — лишь собственная тьма здания. Каждый шаг отдавался гулким эхом, словно замок был жив и слушал их. В глубине коридоров слышался скрип — то ли деревянные балки, то ли отдалённые шорохи, которые трудно было отличить от дыхания самого пространства. Воздух пах пылью, воском и старым деревом, а тени ложились слишком густо, чтобы казаться простыми тенями. Их путь вёл сквозь тьму, как будто дом сам проверял тех, кто осмеливался ходить по его жилам. Каждый вечер в этом доме звучала команда: «Время сохранения памяти». Голос Альфреда становился началом ритуала, как звон колокола, и тьма поместья втягивала в себя остатки дня. Я садился за металлический стол, холодный и тяжёлый, будто вырубленный из единого куска железа. К вискам подключались контакты — гладкие, мёртвые, как пальцы покойника. Система, созданная моим прадедом, впитывала прожитые часы. Она забирала всё, что могло исчезнуть вместе со мной, и возвращала иное: фрагменты чужих жизней. Это не были истории, не лица. Память сжималась до сухого зерна опыта: как правильно держать удар, чтобы не сломать кисть; как вывести на чертеже сложный изгиб двигателя; как управлять капиталом, словно войском. Чужая жизнь приходила без запахов, без чувств — только схемы, движения, алгоритмы. Так работала династия. Такова была цена того, что Уэйны не позволяли своей памяти умирать. Каждый глава семьи подключался к устройству. Ежедневно, годами. Нейроскан собирал биоэлектрическую активность мозга, паттерны памяти, архивировал их, складывал в холодные ячейки, будто оружие в арсенале. Когда глава умирал — весь его архив переходил к наследнику. И так — снова и снова. Мы остановились у тяжёлых дверей с коваными петлями. Альфред толкнул их — скрип разнёсся, словно плач по пустым коридорам. Комната встретила меня запахом железа и бумаги. Вдоль стен — бесконечные ряды стеллажей, уходящие ввысь, в полумрак. Чёрные металлические каркасы держали сотни, тысячи архивных контейнеров. На каждом — таблички с годами, с именами, с цифрами, которые значили больше, чем даты: это были координаты памяти. Между рядами тянулись узкие проходы, и казалось, что они уходят в бесконечность. У дальней стены возвышался сам аппарат. Сфера из тёмного металла, окружённая каркасом, кабелями, блоками управления. В свете редких ламп она казалась сердцем мёртвого механизма, что ждал прикосновения, чтобы ожить. — Садись, — сказал Альфред, указывая рукой на металлический стул перед конструкцией. Я молча сел. Холод железа прошёл сквозь ткань халата, и комната с её архивами словно приблизилась — как будто всё это знание готовилось пролиться в меня.

***

Голая спина отражалась в мутном зеркале. Шрам, толстый, неровный, тянулся вдоль всего позвоночника, как чёрствый след чужой руки, от поясницы до основания шеи. Кожа вокруг выглядела напряжённой, будто вросшей в этот рубец. Он медленно натянул чёрную термоодежду, облегающую тело, будто вторая кожа. Ткань скользнула по плечам, скрыв уродливый след. Затем он поднял балаклаву и закрыл лицо, оставив лишь глаза — два чёрных провала в узкой прорези. — Это то, к чему ты готовился годами, невзирая на собственную юность, — произнёс Альфред, голос его был сух, как всегда, но в словах звучала скрытая тяжесть. — Более я ни в чём не нуждаюсь, кроме как в этом, — последовал ответ. — В случае твоей смерти, молодой господин, я стану главой дома Уэйнов, — сказал Альфред едва заметно ехидно. — Держи это в уме. Он лишь слегка надавил улыбку, будто тень прошла по губам. Перед ним стоял костюм. Экзоскелет, тяжёлый, металлический, чернее самой тьмы. Он возвышался на платформе, словно статуя. Его линии были угловаты, лишены излишней красоты — всё подчинялось военной логике. Каждая пластина закрывала тело намертво, стыки сходились так, что не оставалось щелей. Шлем возвышался с острыми выступами — крошечными рогами, едва заметными, но создававшими образ хищника. Весь костюм был создан не для парадов, а для войны. В нём не было героев — только оружие, созданное для того, кто готов жить и умирать в бою. Когда он коснулся пальцами отметины на груди конструкции, раздался глухой металлический щелчок. Экзоскелет открылся, словно раскрытая раковина: центральная линия разошлась, пластины медленно разъехались в стороны. Внутри показался каркас, ждущий, чтобы тело вошло в него и замкнуло механизм. Костюм словно дышал, пока открывался. Тяжёлый, мрачный, он был последним аргументом в мире, где слова уже не имели смысла. Он улыбнулся во всю, когда корпус сомкнулся вокруг него. — Это оно, Альфред, — коротко сказал он, голос сдвинулся за железо и мех. Костюм затянул пластинами последнюю щель. Металл заскрипел, замкнулось питание. Он сделал шаг в сторону и ушёл в свет тени, как тот, кто переодел свою судьбу. — Я надеюсь, что тебе это пойдёт на пользу, Брюс, — тихо сказал Альфред. Слова не требовали ответа.

***

Переулок Готэма встретил его холодом. За спиной — груда мусора, облупленная стена, вмятины и граффити. Впереди — ночь, смрад и техно, что доносилось из центра. Небо над городом было тяжелым, как крышка гроба. Маска крупным планом. Матовый металл. Узкая прорезь для глаз. По поверхности — блики неоновых вывесок и капли дождя, что не успели упасть. Дыхание — прерывистое, слышное в броне как эхо чужого сердца. Каждый вдох был расчётом. Каждый выдох — обещанием. Гул музыки отдалённо рвал тишину. Басы вибрировали в воздухе и по ступеням легли тёмной волной. Вывеска клуба горела неярко: «Ночное прикосновение». Буквы марких огней дрожали, словно губы, готовые произнести что-то лишнее. Мысли приходили быстрыми ударами и оставались в той же холодной тональности, что прописана в памяти костюма: мне это нужно. Я хочу этого. Я больше не терплю. Разрыв между желанием и спасением сократился. Внутри была ясность. Годами он точил себя, как лезвие. Каждой ночью подкручивал терпение. Каждым архивом впитывал чужую ловкость. И теперь все эти механизмы слились в одном порыве. Вы все ублюдки. Вы все заслуживаете смерти. Слова не были криком. Они были диагнозом. Он видел людей как узлы причин и следствий. Они мешали, и их нужно было убрать. В этом была логика, холодная и абсолютная. Но под логикой жила ещё и память — память о том, что под кожей у него осталась рана. Эта рана требовала действия. В голове промелькнули лица, не лица, а действия: удар в солнечное сплетение, вывернутая ладонь, правильное положение тела, чтобы ломать кость без лишнего шума. Всё было высчитано. Всё — инструмент. На углу у входа стояли двое охранников. Один — высокий и толстый, в билетовом жилете, смотрел на прохожих с презрением. Второй — молодой, с телефонной трубкой в руке, лениво постукивал пальцами по ладони. Они смеялись над кем-то внутри, не подозревая о том, что смех этот скоро примет другую тональность. — Короче, он походит, — слышался женский лепет у входа, — говорит: «Крошка, покажи свои якоря». — Какие мне якоря ему показать. — Аха-ха-ха, что за бред, — кто-то подхватил. Охранники стояли у входа: — Ну так вот, она подходит ко мне и говорит: «Вот если бы ты был выше на пять сантиметров, быть может я бы и посмотрела на тебя». — Какой же ты несчастный, мне бы твои проблемы, — ответил второй. — Я бы этой суке зубы повыбивал, — сказал первый, голос жирный и самодовольный. Карикатура фразы развернулась в его голове, как старая кукла: их слова были плоскими, лишёнными веса. Он видел их в увеличении и сжатии одновременно. Оскорбление. Пренебрежение. Все они — просто грязь. Охранник постучал по плечу второго. — Смотри, — сказал он, указывая пальцем в темноту. — Куда, мать твою? — злая усмешка. — Ты что, слепой? Из темноты вышел он. На расстоянии десяти метров сначала была только тень. Потом — чёткая линия маски, откуда исходил холод. Он продолжал приближаться, шаг за шагом, как будто в его движении была не спешка, а неизбежность. Музыка стала ближе. Свет выхватил контуры костюма. Охранники сделали шаг назад. Смех в клубе эхом отозвался, но уже не принадлежал им. Он шел тихо. Каждое движение было вымерено. В каждом шаге заключалась подготовка всей его жизни. — Что за гондон, — сказал один из охранников, криво усмехаясь. — Страшный, ты посмотри на него только, — пробормотал второй, растягивая слова, будто пытаясь разрядить собственное волнение. — Ну это ведь ночной клуб… но ладно, таких я ещё не видел. — Заткнись, — резко оборвал его напарник, когда фигура в чёрном приблизилась почти вплотную. Он стоял над ними, возвышаясь на две головы, словно вытесняя их из собственного пространства. Маска не двигалась, но взгляд из щелей прожигал. — Двадцатка, братан, и проходи, — голос первого дрогнул. Они оба сжались, шагнули назад, но он продолжал смотреть. В этом взгляде не было торга. Был приговор. Он сделал шаг, чтобы пройти сквозь. Руки охранников одновременно легли ему на грудь, пытаясь остановить. — Ты думаешь, что если напялил этот… — начал жирный, но договорить не успел. Удар в челюсть был резким, сухим, и в то же мгновение раздался щелчок. Его тело будто выключилось. Он рухнул, как падают люди при пулевом попадании в голову: ни попытки защититься, ни жеста — просто обмяк, и тело сложилось, повалилось головой вниз, словно парализованное. — Сука!.. — вскрикнул второй, но уже не успел больше. Удар в висок. Тело пошло за первым, ноги подломились, руки даже не выставились. Голова первой встретила асфальт, и тишина на секунду поглотила переулок. Он шагнул внутрь. Двери клуба проглотили его, и мир сразу изменился. Музыка ударила громом, басы пробили пол, свет резанул по глазам неоном. Красные, зелёные, фиолетовые огни метались по залу. Воздух был густым от пота, дыма и химии. Узкий коридор вниз. Он спустился, касаясь рукой холодного поручня. Ещё одни двери — гул ударил в лицо ещё сильнее, как волна. Зал. Людей было слишком много, тела сплетались в плотность, что напоминала живую стену. Танцпол колотился, шесты блестели в огне софитов, по ним двигались голые тела, покрытые потом и блёстками. В углу за столом кто-то втягивал белые дорожки, голова запрокинута, глаза закатились. Это была человеческая обитель, вульгарная и липкая, место, где люди обнажали то, что обычно прячут. Он двинулся сквозь толпу. Грубо, без извинений, методично. Каждое движение было прямым: плечо в бок, локоть в грудь, тяжесть тела вдавливала людей в стороны. Один отшатнулся, другой упал на колени, третий обернулся с матом, но в его взгляде, увидев маску, мат сразу замер. Он продвигался дальше, и клуб, при всей своей оглушительной музыке, начинал чувствовать его присутствие. Толпа зашумела. Кто-то, толкнутый плечом, не выдержал и занёс кулак. Удар пришёлся прямо в бок, но вместо ожидаемой мягкой плоти встретил сталь. Глухой звон металла, и тут же вскрик: кость в ладони треснула, пальцы согнулись в неестественном положении. Нападающий осел в сторону, держась за руку и крича. Он не остановился. Брюс прорывался вперёд, шаг за шагом, и музыка за спиной глохла, как будто оставалась в другом мире. Ступени вели вверх. Перед ним — матовое стекло, освещённое синим светом изнутри. У дверей стоял мужчина, широкий, с оружием за поясом. — Сюда нельзя, мразь, — сказал он, вытаскивая плечо вперёд, чтобы перегородить проход. Рука, быстрый удар в шею. Хруст, кадык ломается, дыхание рвётся. Второй удар — костяшки в переносицу. Голова дернулась, тело согнулось, колени подкосились. Он упал вниз, лбом врезавшись в металлическую решётку пола. Брюс распахнул двери. Узкий коридор встретил его сыростью и холодом. Стены и пол были решётками, под которыми зияла темнота. В ней блестела вода, слышался далёкий капель. Музыка осталась позади, теперь её почти не было слышно — лишь отголоски, как чужая память. — Что за чёрт, — раздался голос. Два здоровяка стояли впереди, перегородив проход. Первый держал в руках дубину, чёрную, матовую, отливавшую тусклым светом. Второй прислонился к стене, глаза прищурены. — Ты по приглашению? — спросил он, голос глухой, будто из-под маски. Он не отвечал. Продолжал идти. Шаги отдавались в железе пола, каждое движение звенело эхом. — Тварь, — прорычал первый и бросился вперёд, замахиваясь дубиной. Рука скользнула к поясу. Там, где взгляд мог увидеть только тёмную полосу материи, пальцы нашли холод. Ножны были чёрны, сливались с костюмом, скрытые в тени. Он провёл пальцем по краю — сухой щелчок ножен отозвался в тишине, словно чужое дыхание. Мачете вырвалось из пустоты. Кадр, будто выверенная сцена: пояс — ничего; пальцы ищут — холод; резкий выхват — и сталь блеснула. Она появилась так, словно была тенью, вдруг обретшей форму. Звук — короткий, сухой. Холод металла лёг в ладонь, как чужое сердце, начинающее биться. Удар. Голова противника закрутилась в воздухе, тело потеряло опору. Кровь вырвалась веером, заливая решётки, падала сквозь них вниз. Тело грохнулось на пол, громко, как мешок железа, и застыло в неестественной позе. Второй замер, не делая шага. Только взгляд — уже не агрессия, а что-то между ужасом и неверием. Он кричал, но звук был уже не кличем, а механическим рывком. Рука дёрнулась к кобуре, пальцы сжались — пистолет сорвался вверх. Первый выстрел — в пол. Стеклянные куски подпрыгнули, эхо уткнулось в стальные балки. Пальцы на поясном ремне ощутили холод лезвия. Резкий взмах. Рука, как ножницы, отсекла кисть. Крик порвался. Голова отделилась и обрушилась на решётку, катясь и брызгая. Тишина на долю секунды стала плотнее. Он слышал их. Они услышат звуки, — повторил про себя он. Мне лишь на пользу. — Ответ в голове был короток и злорад. Вдалеке коридора подёргалось движение. — Что за звук? — спросил кто-то. — Вы слушали. — Это был выстрел. Дверь распахнулась, и из тьмы вышли шестеро. Ножи и пистолеты в руках, лица сжаты страхом и решимостью. — Эта тварь с мачете. — Убить его. Под шлемом он улыбался широко. Руки дрожали от возбуждения. В этой дрожи была почти праздничная точность. Три выстрела одновременно. Пули стучались по броне, как камни по железу, и отскакивали. Они не брали. Он ускорился. — Пули не берут, — кто-то пробормотал и тут же запнулся. — Он бежит. — Твою мать. Он прошёл двадцать метров за мгновение. Разворот. Удар — и первый упал. Голова разделилась ровно. Фонтан тёмной массы. Вокруг — короткий хаос. — Убейте его! — закричали они, но уже без единой надежды. Трое рванули с ножами. Первый получил удар в живот — от груди до паха рана зияла, внутренности развернулись и вывалились, словно мешок прорвался. Он умер, не успев согнуться. Второй пытался пробить броню в бок. Лезвие отскочило, как от скалы. Удар локтем — и в его виске образовалась дыра. Он свалился, сломанный. Последний бросился в сторону, глаза полны ужаса. Двое начали стрелять и тут же повернули назад, пытаясь бежать. Но коридор был узок. Бег без направления приводил к падению. Он закрыл лицо ладонями, ускоряя темп. Дыхание внутри шлема заглушало все звуки, кроме собственного механического голоса. — Не уйдёте! — прокричал он. Голос был чужой. Глубже. Хриплее. Кто-то вскрикнул и поскользнулся в собственной крови. Другие исчезли в темноте, оставляя за собой шорох и тусклый свет фонарей. Он не преследовал всех. Он выбирал. Путь был вычищен. Возвращение к ночи осталось за спиной. Ещё одна дверь. Толчок плечом — и петли скрипнули, открывая просторное помещение. Запах гари, металла, дешёвого табака и химии ударил в лицо. Пространство было залито жёлтым светом. На длинных столах — кипы денег, рассыпанный порошок, оружие, смятые пакеты. Двадцать с лишним мужчин. Все разом повернули головы. В воздухе зависла тишина, густая и вязкая. — Тебе, скотина, не уйти отсюда живым, — сказал самый толстый. Он сидел в тяжёлом кресле, обитым кожей, словно на троне. Его рот блеснул золотыми зубами, а голос был зловонно самодоволен. В тот же миг помещение ожило. Двадцать стволов поднялись. Грохот залпов разорвал воздух. Пули забили в металл, в камень, в броню. Он потянулся за спину, пальцы нашли скрытый блок. Тело механизма сложено пополам. Движение — и блок раскрылся, развернувшись в компактное «мини-УЗИ». Щелчок предохранителя. Лента патронов заглотила дыхание комнаты. Он открыл ответный огонь. Первые ряды пуль стучали по броне, скользили, рикошетили, не пробивая корпус. Толстяк сорвался со своего кресла, прячась за мраморной колонной, но его крик ещё звучал в воздухе. Его очередь. Первая очередь — в голову одному, кровь фонтаном на стол. Вторая — в грудь другому, тот рухнул на деньги, засыпав их алым. Третья — в лицо, брызги костей и зубов по стене. Толпа закричала и расползлась в укрытия. Колонны, ящики, перевёрнутые столы. Но паника не останавливала залп. Они стреляли все сразу, и каждый выстрел отзывался гулом. Он прикрыл лицо руками, металл звенел от попаданий. И всё же шаг за шагом он шёл вперёд, стреляя короткими сериями. Ещё один упал, пробитый в живот. Пулемётная очередь ударила сбоку. Пули прошили броню на правом боку. Металл раскололся, и часть руки оголилась. Кожа рвалась, кровь прорвалась наружу. Рука ослабла, тяжело висела, но он не остановился. Поднял ствол и всадил серию в стрелявшего. Тот рухнул, грудь и голова превратились в месиво. Дистанция сокращалась стремительно. Вплотную. Один выстрелил почти в упор, целясь в рану. Но приклад мачете ударил по черепу. Хруст. Трещина пошла по голове, кровь брызнула из ушей, и тело сложилось. Он прикрылся этим телом как щитом. Пули вонзались в плоть мёртвого, разрывали её, но его корпус оставался цел. Под прикрытием он приближался к тем, кто стрелял из-за колонн. Дистанция схлопнулась. Пули рвали правую руку, ткань и броню срывали клочьями. Кожа оголилась полностью, красные потоки стекали по локтю. — Он, сука, не человек! — завопил кто-то. Он повернулся, нажал на спуск. Ещё двое упали — один с дырой в груди, второй с разорванным горлом. Затвор щёлкнул. Металл отозвался пустотой. Патроны закончились. — У него закончились патроны! — выкрикнул кто-то. Слова разлетелись по залу, как огонь по сухим веткам. Люди начали пятиться. Убежать было некуда, коридоры забиты, но и стоять рядом с ним — значило ждать смерти. Несколько самых отчаянных шагнули ближе, сжимая ножи, пытаясь перехватить инициативу. Другие судорожно перезаряжали магазины, кто-то рыскал глазами, ища путь в сторону. Он двигался быстро, сокращая расстояние. Рывок — и мачете полоснуло торс ближайшего. В тот же миг очередь вонзилась ему под грудь, но это не остановило движение. Лезвие прошило плоть, и тело разлетелось на две части, кровь хлынула по столу. Он вырвал руку, и в том же движении метнул мачете. Оно вонзилось в голову следующего, сталь исчезла в черепе до рукояти. Тот завалился назад, колени сложились, голова ударилась об пол, дрожа, будто кукла на нитях. — Я увольняюсь! — закричал один из них, отбросив оружие. — Нахуй эту работу! — вторил другой. Толпа рванула назад, прочь из зала, к выходу. Паника разорвала строй. Он встретил ещё одного лицом к лицу. Рука пошла вверх, тяжёлый удар в грудь — и тут же правый кулак влетел в челюсть. Хруст. Кость разлетелась, тело отлетело в сторону и упало, как тряпичная кукла, уже мёртвая до касания пола. За дверями послышался грохот — оставшиеся выбегали в коридоры, бросая оружие и деньги. Он засмеялся. Смех был низкий, рваный, металлический. Он не звучал человеческим голосом — эхом катился по стенам, дрожал в колоннах, отражался от стола с деньгами. Смех становился всё громче, пока не заглушил даже гул музыки издалека. Только один остался. Тот, кого здесь звали королём. Толстый, золотозубый, теперь жалкий. Он сжался в угол, прижимая к себе руки, дрожа всем телом. Его жирные пальцы царапали ковёр, словно можно было найти спасение в ворсе. Он поднялся над ним, фигура в броне, плечо залито кровью, но он будто и не замечал этого. Словно гладиатор, стоящий в круге песка, весь в алом, но без следа усталости. Кровавой рукой он ухватил его за шею, поднял легко, как кошка поднимает котёнка. Ноги болтались в воздухе, золотые зубы клацнули о губы, слёзы текли по щекам. Лицо — не лицо, а гримаса ужаса. — Пожалуйста… не убивай, я всё сделаю, ты же понимаешь меня, правда? — лепетал он, задыхаясь. Он улыбнулся под шлемом. — Я мечтал когда-нибудь это услышать, — весело ответил Брюс. Далее проследовал лишь звук ломаемого позвоночника, тело повисшее в воздухе, после брошенное в кучи денег.