Глаза боятся

Фургон, казалось, всегда стоял под сиротливым кривым тополем. Просто его не замечали, а в одну из июньских ночей, тех, особенных, пропахших свободой от школы, дымом и пивом — заметили. С лёгкой руки и пиздливого рта Влада Череватого демоническую рожу клоуна на кабине окрестили Толиком. И пока ехидная ухмылка на кузове из кроваво-красного выгорала до не по-пацанки розового, фургон оставался неизменной частью окраины Стахеевки, вроде круглосуточного ларька, леса, беседки или гаража Башарыча — местного ловеласа, алкаша, дебошира и друга всех ребят от шестнадцати и старше. Своё — родное. Олег единственный, кто дату первого явления «Толика» народу запомнил. Он провожал старшего брата на вокзал. Опять. Третий раз за последние восемь лет. Саша, вот уж точно неотъемлемая часть всей жизни Олега, снова убегал в драгоценную свою Москву. И если первые два раза, Олег, скрепя сердце, принимал его выбор, то теперь обида за родителей и, чего греха таить, за себя, жужжала в голове со звуком не переменного, а постоянного тока: предатель. — Не куксись, — Саша примирительно пихнул Олега в плечо. — ЕГЭ сдашь — заберу к себе. — Куда? — Олег яростно стряхнул его руку. — Сам еще обратно прибежишь, сдался ты там кому, вот шоу твоё дебильное закончится… Саша лучезарно улыбнулся, что было ещё хуже любого подъёба в ответ. Достал из кармана спортивной сумки сигареты. Закурил. Задрал голову, выдохнул дым с неспешно алеющее летнее небо. — Ты… присмотри за ней, ладно? Олег искоса зыркнул на него, поджал саднящие губы. Природная или привитая мамой тактичность подсказывала принять, что Саша смотрит с затаённой виной на окна отчего дома. Окна, за которыми спал, как недавно выяснилось, смертельно больной отец и суетилась на кухне неунывающая мама. Окна первой, несчастной, любви Саши тоже выходили во двор. Окна, из одного из которых эту самую любовь кто-то вытолкнет на покопанный асфальт двора в недалёком и не прекрасном будущем. Любовь живёт три года, да? А еще три года ждёт возвращения Саши, но Саша не приежает даже на похороны. Саша, как лучший экстрасенс, ведет расследования в телике. Расследованием смерти Илоны никто в Стахеевке не заморачивается. Илона — наркоманка со стажем, Илону в семнадцать лет на два года упекли в психушку за убийство в состоянии аффекта. Её отчима стоило грохнуть раньше. И не ей. После того, как в октябре прошлого года тело Илоны обнаружили в фургоне буквально по запаху, Толика принялись обходить десятой дорогой все жители Стахеевки. Даже любопытные не в меру бабки. И не зазорно. Илюшка Ларионов ещё и всякий раз «дулю» в кармане скручивал, рысцой пробегая мимо. Именно он, кстати, и предложил решить окончательно, у кого из них стоит крепче и яйца стальнее, и прекратить любую вписку портить мордобоем. Предложил, флегматично смахивая салфеткой свежие кляксы крови с клеенки на кухонном столе. За годы дружбы с Олегом и Владом, Илюша вегетарианец по зову сердца и пацифист по призванию, смирился и с мясом, и с драками. Следы побоища в прихожей милостиво взялись замыть Линка и Ленка — Чип и Дейл всея компании, адекватная фемверсия Бибы и Бобы — Череватый/Шепс. — И как? — Олег говорил всё равно что с хуем под губой, хотя под губой у него разве что ватка с перекисью, заботливо всунутая Линкой до начала уборки. Плотнее прижал пакет с мороженым горошком к носу. Между пальцами лопались розоватые пузыри — надо бы что-то холоднее приложить, да и прилечь не мешало б. — Не знаю, — вздохнул Илюша. Телячьи карие глаза укоризненно сверкнули. — У Илоны спросите. Он вроде и шутил, но между тем взрослые люди, совершеннолетние, того и гляди или в армию, или в ЗАГС по залёту с какой-нибудь из девок — при одной мысли о Толике синхронно поежились. Пусть у каждого и оказалась на то своя причина. — Когда? — Влад выдернул из холодильника новую, ледяную, банку пива, протянул через стол. — Сейчас, — Олег швырнул размокший пакет с горохом Илюше, выхватил банку, старательно не касаясь содранных костяшек пальцев Череватого. Отпил шумно и демонстративно. Кадык дёрнулся над порванным воротом футболки. — Погнали, пидор? — Смотри, как бы не вогнали. Пидор. — Ну вы совсем дебилы, или что? — насупившаяся Ленка примостилась рядом с Владом. Краем пышного бедра — на столешницу, а не менее внушительной и красивой грудью — к его локтю. Линка застыла в дверях, нервно комкая грязные салфетки, которые так себе отмыли кровищу в коридоре, в тонких и устрашающе длинных из-за чёрных нарощенных когтей пальцах: — Алло, чуваки, детский сад. Давайте по домам лучше, пока соседи ментов не вызвали, меня мамка точно прибьёт. Это она, конечно, не всерьёз. Уж если мамка её пощадила за беременность в шестнадцать и рождение щекастой и умилительной Луны, то уж за очередную попойку с конченными друзьями точно помилует. — И чем пруфануть? — Олег подмигнул Лине нарочито развязно, борясь с внутренним желанием уложить руки на стол, на них — гудящую голову и заснуть. — А вы стрим заебашьте, — Илюша присел, вынул из обувницы расколотый в щепки мобильник Олега. — Пашет, вроде. Черри, у тебя как по телефону? — Да порядок, — Влад похлопал по карману спортивок, где лежал старенький «Самсунг». — Я ж не тёлка — мобилками в стены не херачу. Шо, Олежка, трахаль лайк в инстухе не поставил? Олег приподнялся было, Линка спешно застила ему путь к новым пиздюлям, а Илюша решительно скрестил руки на груди. — Харош мне хату разносить, реально! Валите до Толика, по пути пиздоштесь, сколько влезет. — Да в него три хера без смазки влезет, — Влад беззлобно хмыкнул и украдкой погладил насупившуюся Ленку по спине. — Да, Шепсик? Семейное? Олег резво вскинул синюшно-багряный подбородок: — А у тебя и твой лишний, смотрю? Они и сцепились-то, по сути, только после того, как Влад выдал нечто вроде: ...будет мне ещё этот утырок что-то тут… Что, если братец педикам тнт-шным сосёт, то всё можно?... Дальше Олег не помнил. Багряная дымка перед глазами рассеялась лишь, когда его собственная кровь хлынула на пол. Илюша ловко нырнул под занесённую руку Влада, серьёзный как повестка: — Съебите, говорю, кроме шуток. На улице, как ни странно, собачиться всё желание отпало. Мартовский ночной воздух притуплял градус агрессии и градус в крови до кучи. Влад на понижение работать не мастак, потому, и только потому, последнее пиво на кухне Илюши сам не выпил — отдал Олегу. Шагах в трёх от морды клоуна — проблевался. Толик пялился белыми слепыми глазищами, жадно и огорчённо — не отведать теперь Череватого, фаршированного шавухой и палёным вискарём, обычного придётся жрать. До почек вгрызаться. Без цветочков. — Спасибо, хоть не обосрался, — Олег поджёг сигарету, встал рядом, деловито изучая следы жизнедеятельности и расточительности извечного соперника. — Чё, кто первый? — Пох вообще, — Влад утёр подбородок рукавом, косясь на светлый в темноте лик Толика, сухо сглотнул. — На цу-е-фа? Олег протяжно фыркнул и повёл плечами «пох вообще» мол. Плечи под короткой кожанкой ощутимо дрожали. Говорил ему Саша, одеваться по погоде. Говорил года два назад последний раз. Хуев медиум, хуёвый эмпат. — До трёх, — Олег свирепо собрал в «камень» проебавшую на ссаных три десятых секунды «бумагу». Вот что значит экономить на презиках — реакция у Череватого дай Бог каждому. Влад из «ножниц» своих убрал указательный палец, средний — нарочито медленно поднял вверх. — Слабо, думаешь? — Олег запальчиво повторил его жест, глупый, и совершенно детский, да вся их затея — детская, так почему бы и нет? — Я, я так я, похуй, знаешь? Дверца надсадно затрещала, едва Олег потянул за ручку, петли глухо засипели, как связки у человека после долгого сна по сушняку. Завтра так же сипеть будет, если доживёт до утра. — Иду? — он зачем-то обернулся на Влада. — Давай, хули, — тот насмешливо вздёрнул бровь. Можно подумать, в сумраке не видно, как самого трусит, как морщится, пальцами впиваясь в парку, чтоб не зажать нос ладонями. Кислый тяжёлый запах из фургона тягуче ввинчивался в воздух, оседая противной маслянистой плёнкой. В глазах Олега мелькнуло разочарование и тоскливая надежда — мелькнули и растворилось в обычном презрительном недоумении. Он с первой встречи, с начальной школы, смотрел на Влада исключительно как на говно, которое мало того, что базарит, так ещё и не по делу базарит. Приперся в их Стахеевку невесть откуда, в почти девять лет пошёл в первый класс, потому что языковые барьеры мешали воспринимать информацию в положенном по возрасту третьем. К девятому классу Влад, видимо, откровенно запарился ловить на себе полные отвращения и скрытой зависти к природному обаянию, позволявшему оставаться хорошистом при полном похуизме к учёбе, взглядам, предложил решить «по-мужски». Олег отказался — при всех пацанах отказался, хотя с сафроновскими до этого уже ни раз месился за овощебазой. Там, правда, стенка на стенку ходили — дело чести. Драться с говорящим говном, видать, чести много. Да и у Олега отец недавно умер, негоже цеплять. На Последнем звонке в десятом, Олег всё же изменил своим железным принципам, потому что Ирка Игнатенко изменила ему с Владом, если сумбурное мацанье чьего-то члена через парадно-выходные брюки — измена. Тогда они с Владом пару раз двинули друг другу по морде, прежде чем скатиться с крыльца запасного выхода школы, сплетясь пьяным и рычащим клубком. Впрочем, зрелищная схватка к вящему огорчению стянувшихся на шум одноклассников, на том и прекратилась. Ирка притащила на подмогу химика. Пётр Свамиевич схватил обоих дуэлянтов за шкирки, как расшалившихся щенков и раскидал по сторонам с такой легкостью, что даже неловко. Олег попытался было прорваться в атаку, Череватый, в запале перейдя на суржик, от коего упорно избавлялся года четыре, подался навстречу. Химик отвесил затрещину одному, отпихнул локтем другого и Олег вдруг сдулся, заметив случайно, с каким восхищением на учителя смотрит Игнатенко. — Да нахуй тебя, — глухо обронил он, сам толком не понимая, к кому конкретно из участников шоу обращается, утёр рукавом атласного пиджака разбитый нос и злобно вывернулся из захвата Петра Свамиевича. Всё лето пацаны дипломатично собирались то с Олегом, то с Владом, старательно держа между ними дистанцию. Негласно признавая техническую «ничью». Зато в сентябре ни Влад, ни уж тем более Олег, в статус кво не торопились — махались чаще, чем здоровались. И здоровье обоих от такого соотношения неслабо страдало. Так что, возможно, Илюшка не так уж и не прав.

***

Внутри фургон оказался гораздо меньше, чем снаружи. И… скучным, что ли, обычным. У бабушки Олега на даче примерно такой антураж, а у неё в сарайке точно никто не помирал. Даже любимый пёс Барс отполз под забор в своё время. Олег поморщился, стараясь дышать только ртом, и опасливо шагнул вперёд. С потолка, обшитого вагонкой, тянулись нитки серой паутины. Он смахнул их рукой машинально, осмотрелся. Пол завален всяким хламом, но никаких тебе костей детских или пятен крови — до того, как здесь спрятали изломанный труп Илоны, фургон облюбовали местные торчки и мусор после себя оставляли соответствующий. Олег посветил под ноги квёлым фонариком, обошёл пару шприцов и пыльные бутылки «Балтики 9», поди теперь найди такую — сплошная ссанина «Вишнёвое крепкое» на прилавках. — Ну, шо там? Призраков видать? Язвительный голос Влада приглушался жестяным кузовом и постерами Гуфа на стенках. Олег надорвал было один, да кто его знает, фанатела Илона при жизни и после смерти по Гуфу — ужастики учат: не дразни гусей и мёртвых баб. Потому Олег только свет убрал со стены плача и дроча на сопливых рэперков и погромче огрызнулся: — Заходи, да смотри, нашёл, бля, гида. — О, живой, — Влад молчал, пока Олег аккуратно бродил из угла в угол. Никто в деталях не рассказывал, где именно гнил больше недели труп Илоны — на продавленной софе, в прогрызанном мышами кресле или на колченогом стуле, придвинутом для опоры к стенке — касаться чего-то руками, а уж тем более садится — противно до тошноты. — Ты камеру включил? Олег закатил глаза — тут с фонариком-то дальше собственного хера не видать, что они на видео-то рассмотрят — но уговор есть уговор. — Включил. А ты чего так бздишь-то? Тебе же лучше, чтоб забыл, ходил бы потом всем в уши ссал, какой единственный смелый, с видосом. — По себе людей не судят. Я за честную борьбу. — То-то на футболе, — Олег собирался припомнить этому честному и справедливому, как в седьмом классе на дружеском матче с третьей школой, тот специально вывел Тёмку Краснова и получил в табло и право на пенальти разом, но слова застряли в горле. Если бы Илона носила не дешёвое длинное пальто из кожзама, подражая то ли Брендону Ли из «Ворона», то ли половине районных говнарей, он бы и не заметил как из сумрака зазывно качаются ему навстречу черные пОлы. Но Илона носила пальто, только его, кажется, всё время и носила — затертое местами, под ним — чёрную майку. А под майкой — ничего. Олег знал не понаслышке. После отъезда Саши, их сердобольная мама начала подкармливать Илону. Когда родители уезжали на дачу, остатки супа и блинов выносил Олег. Илона за этими подачками никогда не гналась, но и не брезговала, в особенно приподнятом же настроении, где зрачки её расширялись настолько, что глаза того и гляди лопнут — вместо «спасибо» молча задирала майку — светло-коричневые соски её тотчас твердели в подъездном сквозняке. Олег торопливо пятился, и она хохотала ему вслед, весело изумлённая, что в семнадцать годиков соседский прыщавый парнишка, младший братик её слишком идеального бывшего, так нелепо избегает голых доступных девок. Сама-то Илона, говорили, лет с тринадцати всякого повидала, и всяких. Олег помнил её другой. Помнил улыбающуюся на коленях Саши, помнил на их холостяцкой, но усилиями Саши не запущенной кухне, весёлую, шумную и абсолютно трезвую. Помнил, как Саша трепетно выцеловывал её запястья в шрамах и нетерпеливо подталкивал Олега в спину, гоня поиграть во дворе полчасика. Помнил, что мама, звонившая с дачи раз в пару дней, чаще спрашивала не как там поживают её родные сыновья, а как Илоночка. Она и в психушке её навещала. Маме тоже не шибко нравился сосед-забулдыга, сведший в могилу жену и… обижающий падчерицу. На самом деле, Олега вид её обнажённого тела — россыпь гнойных желтовато-красных чирьев под ключицами и корка расчесанных болячек на рёбрах и в светлой ложбинке красивых, ему было с чем сравнить, сисек, так пугал, что иногда он малодушно бросал кастрюльку с борщом под обшарпанной дверью восьмой квартиры. Кастрюльку Илона всегда возвращала из рук в руки. И Олег ни разу не взглянул ей при этом в глаза. Боялся вопроса про Сашу. Про Сашу, что исправно выкладывал в открытый всем и вся инстаграм фотки с Мэри. С руками Мэри. С кольцом на пальце Мэри. С губами Саши на идеально гладком запястье Мэри. Это совершенно точно пальто Илоны. Двигается. Олег тонко вскрикнул, отпрянул и с грохотом плюхнулся на пол. Дёрнулся раз-другой, пытаясь отползти дальше — не вышло — рука до локтя провалилась в вязкое и рыхлое нутро кресла. Резко пахнуло плесенью и гнилью. Завозились потревоженные мыши. — Сука, мать твою, — взвыл Олег и ухватился за плечо, зажатое лопнувшими пружинами, свободной рукой. Мобильник выпал и откатился куда-то, он и не следил уже за такими мелочами изо всех сил раскачиваясь на месте. — Да давай же ты, блядина! — Ты чего здесь? — Влад влетел в фургончик с потоком свежего воздуха и так быстро очутился рядом с Олегом, словно этим потоком его, лепесток недоделанный, и несло. — Чего? Где? Глаза его круглые от страха, взгляд метался, то и дело возвращался на перекошенное злостью и тающим постепенно ужасом бледное лицо Олега. — Где-где, — досадливо рявкнул тот. — У мамы твоей на пизде! Теперь, в рваных полосах лунного света и мощном луче фонарика на не разбитом телефоне Влада, он в деталях разглядел и пальто, и дырявые закостеневшие от времени носки и даже чей-то лифак с чашками такого размера, то туда поместилась бы голова Илоны целиком. Влад тихонько прыснул со смеху, поддел кончиками пальцев провисшую бельевую веревку, где всё это добро и сохло незнамо сколько дней. Лукавая улыбка дрожала в уголках его плотно сомкнутых, чтоб лишнего не брякнуть, губ. Втащить бы ему. Но это успеется. Олег, матюгнувшись, грузно поднялся — рука, зараза, выскочила из кресла как по маслу. — Я уж думал, тебя Илонка за жопу цапнула. — Завали ебало! Влад осёкся, смеяться прекратил, зато эта его хитринка в глазах никуда не исчезла, обострилась как-то. Он ничего не ответил, и у Олега противно заворочалось что-то в груди. Сердце, едва рёбра не сломавшее, пока он воевал с креслом и призраком Илоны, призраком, которого, оказывается, сука, всё же не существует, поразительно легко угомонилось, и комок в глотке исчез, а всё одно скреблось внутри что-то… этакое. И он неуверенно, забыв на миг, что надо надменно и яростно, спросил растерянно и глухо: — Нахуя мы сюда припёрлись? — Крепость яиц проверяем. — Крепкие? Валим, дубак. Влад, рванув на улицу первым, вдруг развернулся в проходе, одной рукой уцепился за косяк, вторую с размаха опустил Олегу на затылок. — Охуел, что ли? Зуб чуть мне не выбил, не трогай, дебил! — Зуб не трогать? — чуть слышно уточнил Влад, прищурился с кошачьей томной ленцой. — Зуб, — выдохнул Олег и вздрогнул — обветренные холодные губы прислонились к его шее, скользнули под ухо, разбивая крупную дрожь предвкушения в мурашки. Кололо в пальцах, груди, животе. Внутренняя неприятная щекотка, которой Олег все никак не мог найти названия — пробралась на поверхность тела и — горела. — А так? — дыхание Влада, алкогольно-горячее, сыпалось искрами. Он поймал их все, мокро и широко мазнув холодным языком по горлу. — А — так? — Олег дёрнул его за плечи и втолкнул в ближайшую стену. В широченные спортивки Влада еще один такой Влад поместится, а уж рука под растянутую резинку на поясе подавно. Влад прерывисто выдохнул, запрокинул голову, и Олег мстительно стиснул зубы на его коже, чуть ниже стучавшей заполошно жилки — во рту посолонело от собственной крови и чужой испарины. — Погоди, — охнул Влад. Задел онемевшую почти скулу Олега своей дурной башкой и новая волна боли пронзила от виска до пяток. Олег яростно выдохнул и стиснул его член без всякого эротического подтекста. Твердеющий в кулаке член. Блять. — С Ирочкой так же было? Пьяный Влад — любому рад? — Рэпер из тебя, Шепсик — хуйня, — Влад уперся в стену бритым затылком, а поплывшим взглядом Олегу в лицо. — Больно. Если бы он не пялился так чёрными шалыми глазищами, Олег бы отступил, выхватил по морде ещё разок и всё на том. Только вот Влад пялился, чёрт-искуситель, и пульс бился так заполошно, что змеи на дешманком партаке на его шее, казалось, ожили и тянулись ко рту Олега. Он прекратил уворачиваться от мечущихся у паха рук. Влад, довольно фыркнув, дёрнул язычок ширинки так, что чуть не вырвал. На этом его решительность улетучилась — на дрочку язвительность и перманентное желание поднасрать, как выяснилось путём опытным, не распространялась. Олег ловил ртом воздух, жмурился, забывая то и дело, что за чужой член не для опоры держится и надо бы… тоже. Влад не жаловался, пыхтел только с присвистом сквозь зубы и, вроде, был вполне доволен и таким раскладом. — Уёбок, — Олег толкнулся навстречу, пошатнулся, случайно задел подбородком его лихорадочно-красную щеку. Влад осоловело покосился на него сверху вниз, облизал жалобно скривленные губы и Олег подался — поддался — губами легко ухватил кончик его юркого, без костей раз столько пурги за годы знакомства, дружбы, намолотил, языка. Горький. — Быстрее. — Баиньки пора? — сипло хохотнул Влад и подавился следующей фразой, проглотил вместе со скулящим каким-то позорным стоном. Послушно ускорил движения руки. Сбился стоило Олегу замедлить собственный ритм и на пробу обвести влажную головку кончиками пальцев. — Хорош, слышь? — Не нравится? — так он не хрипел даже при затяжном бронхите, пока Саша и Илона носились с ним, мелким, как две куры-наседки. Илона… Олег зажмурился на миг. Не помогло. Впился в губы Влада, на этот раз сходу запуская язык в приоткрытый на судорожном вдохе рот. Помогло. — Ты совсем ебанулся? — дрочить и осуждать одновременно — грешно, но и Череватый не ангел. Губы влажные, опухшие от злобных поцелуев-укусов. Олег уткнулся лбом в парку, изгоняя настойчивое желание стянуть с него одежду, мазнул языком по вьющимся вдоль креста на татухе змейке и сжал зубы без намёка на нежность. Оргазм, если вымученное, секундное освобождение от загонов так можно назвать, накрыл внезапно. Если бы ему кто-то сказал, что он кончит под яростный речитатив матюгов Череватого, он бы не поверил. А оно вон как — всякое бывает в жизни, того гляди атеистом быть перестанешь. — Олежа, блять! — Влад толкнулся ему навстречу. Отрывисто, жадно вдохнул, глубже зарываясь мордой в отросшие волосы Олега. Вот ведь долбаёб, думается, но вслух другое рвётся, идиотски ласковое: — Извини, сейчас. Сейчас, — и если мысленно Олег лупасит себя по лбу ладонью, то в действительности этой же ладонью рвано доказывает слова на деле. Действительно — «сейчас» — два-три движения и Влад, своей феноменальной чуйкой, видимо, улавливая, что до смены настроения Олега всего ничего, кончает, жарко и влажно выдыхая в его макушку. Вроде, даже чмокнуть успевает. Долбаёб как есть. Олег без зазрения совести вытирает испачканную руку о просторную чужую штанину. Череватый не был бы собой, если бы не шлепнул его своей не более чистой ладонью рукой по щеке. Они возвращались к Илюше, неспешно топая по тротуару, хотя могли бы срезать дворами — короче. Олегу короче не хотелось, он всё представлял, как их окружат девки с пацанами, нальют, чего покрепче и пьянка продолжится, а у них с Владом… Закончится. Всё закончится, даже, драки, наверное. Придрочились — помирились. Этот ещё, как назло, нахохлился и бесяче молчал. Где-то возле чахлых кустов сирени, Влад встрепенулся, волчком крутанулся к фургончику. — Шо за пиздец? — первое, что он выдал после того, как кончил — идеальный вопрос под все сумбурные мысли в тяжёлой голове. — Слышал? — Что? — выдавил Олег, едва удержавшись, чтоб не скрестить за спиной пальцы. Сердце снова гулко бухнуло и застучало бешено. — Ржёт кто-то? Ну? Баба какая-то! — Толик, — Олег ошарашено улыбнулся, до конца не понимая Владу ли или девчачьему силуэту в чёрном пальто, мелькнувшему за его спиной. Влад мельком оглянулся, поёжился и неуверенно пожал плечами: — Ну Толик, так Толик. Похуй. И в одном он оказался точно прав. Иначе Олег не ухватился бы за его дебильно лыбящееся лицо ладонями, чтоб заткнуть хотя бы на минуту. А больше им не полагалось. Олег после ЕГЭ уезжает к Саше.