Капитан и мятежница // The Captain and the Rebel

3486 солнечный год, двадцать четвертое февраля 9 Квадрант, планета Орион, Фолус       На следующее утро Драко Малфой мчался по коридорам с максимальной скоростью, которую позволяла его проклятущая хромота.       Слова мятежницы полночи крутились у него в голове, не давая уснуть даже после восхода второго солнца Ориона.       Все это бессмысленно.       Покинув её камеру, он провел несколько часов в информационном центре базы, отчаянно пытаясь найти смысл в рассказанной ею историю. Волшебная пещера в Ноттингеме, которая украла магию? Молодой солдат, защищающий идеологию чистокровных, мучающийся от переохлаждения?       Это не аллегория, или она такая тонкая и загадочная, что он не уловил суть.       Когда ему все же удалось отрубиться, в его снах фигурировали странные образы замков и космических кораблей, несомненно, окрашенных её шепотом.       И все же он проснулся потрясенный и в холодном поту.       Он почти запыхался, когда добрался до уже знакомой металлической двери и выпрямился, чтобы соблюсти необходимые процедуры безопасности.       Мятежница сидела в той же позе, что и накануне: та же одежда, те же узелки в волосах.       На мгновение ему показалось, что она так просидели всю ночь, но, метнув быстрый взгляд в дальний угол камеры, он заметил, что одеяло сдвинулось вправо.       У него безо всякой видимой причины сжалось сердце, ему вдруг захотелось увидеть её без слоя грязи, пыли и мешков под глазами.       Но что он ни говорил о «зеленых пиджаках», они неукоснительно следили, чтобы с заключенными обращались так, как того требует кодекс. У Драко никогда не возникало вопросов к состоянию заключенных, честно говоря, он попросту не обращал на это внимания.       Он выбросил эти мысли из головы, убеждая себя, что это все результат её непонятных слов и неприятного выражения лица.       Когда он пересек камеру, её лицо почти тут же просветлело, а на губах появилась спокойная улыбка. — Ты вернулся. — Да, — он старался, чтобы его голос звучал ровно, достал планшет и открыл вчерашние заметки. — Ты хорошо спала ночью?       Гуманизация заключенного была основной тактикой, особенно после длительных пыток или других усовершенствованных методов допросов. Их реакция на простой вопрос часто была красноречивой.       Её реакция была неожиданной, что неудивительно. — Мне приснился сон, — произнесла она. — А, — он отогнал воспоминания о собственных снах и откашлялся. — Я надеялся, что сегодня ты расскажешь мне немного о своей базе повстанцев. Это твой дом?       Он ни в коем случае не ждал, что она ответит на вопрос, ему нужно было заложить основу, заставить её задуматься и оценить её реакцию. Хотя он должен был себе признаться: её пассивное поведение было совершенно нечитаемым.       Ни морщинка, ни губы не дрогнули. — Я подумала, ты захочешь узнать, что случилось с теми Драко и Гермионой в пещере.       Её история о ведьмах и колдунах была совершенно бессмысленной, ведь до сих пор она ничего не рассказала о повстанцах, и, что самое главное — об их предстоящих планах, связанных с террористической деятельностью в системе Вега.       Эта история не выходила у него из головы с тех пор, как он покинул её камеру накануне.       История, которая ему ничего не поведала.       Молчание между ними становилось все более напряженным. — Драко? — голос Гермионы был мягким, почти мелодичным. В нем сквозила нотка беспокойства, будто ей и впрямь было не все равно.       Драко провел рукой по все еще влажным волосам, стараясь унять бешеное сердцебиение, напоминая себе о том, что она мятежница, а её история — просто сказка.       Прочистив горло, он, наконец, ответил: — Возможно, позже. Сейчас мне было бы интересно узнать, какие у вас планы.       На её лице промелькнула тень разочарования, обозначив морщинки под глазами и уголки губ. — У меня нет никаких планов за пределами этой камеры.       Он подумал, не является ли её педантичность намеренной. — Я имел в виду повстанцев в целом. Все, что ты можешь рассказать, Гермиона, абсолютно все было бы очень полезно.       «В эту игру можно играть вдвоем», — подумал он. — Кому полезно? — спросила она, рисуя пальцами бесформенные узоры на металлическом столе, взгляд её молочно-белых глаз каким-то образом встретился с его глазами. — Всем. Обеспечению порядка и безопасности в галактике, — он изо всех сил стараться не шевелиться, не отрывая от неё взгляда. — Мы хотим предотвратить дальнейшее уничтожение людей и их имущества… и ищем мирный способ покончить с восстанием. — Ты этого хочешь? — в её словах можно разобрать осуждение. — Да, — сглотнул он.       На мгновение ему показалось, что она сейчас сдастся, что её разум раскололся настолько, что она поверит ему и все расскажет.       Но вместо этого на её лицо появилась лукавая улыбка. — О, Драко, — прошептала она. — Интересно, ты и впрямь веришь в то, что говоришь, или ты просто винтик в их механизме?       Он стиснул зубы, его плечи напряглись. — Это вы лгали, мисс Грейнджер. Повстанцы говорят о несправедливости и коррупции, которых не существует. Вы стали причиной бесчисленных смертей и ненужных разрушений, и ради чего? Либо у вас есть желание исправить якобы совершенную ошибку, либо вы и ваши единомышленники попросту стремитесь к власти, преследуя собственные цели.       Смех, сорвавшийся с её губ, пробрал его до костей. — О, как же я скучала по политическим спорам с тобой. Твое красноречие всегда делало тебя достойным оппонентом. Но, пожалуй, мне больше нравится, когда мы на одной стороне. — Она откинулась на спинку стула, цепи на её запястьях звякнули.       Бессмысленное заявление. Слова без смысла — хаотичная путаница, которая не имела значения.       Но эти слова откликались, будто прикосновение к коже. — Ты никогда не был таким верным, каким хочешь казаться. Пусть тебе и потребовались годы войны, чтобы разочароваться, в конце концов, ты оказался слишком умен, чтобы быть просто безмозглым трутнем… *** 2003 солнечный год, одиннадцатое февраля, планета Земля, Ноттингем, Долгая война       Время было придумано человеком.       Гермиона вновь и вновь напоминала себе об этом. Неважно, что она потеряла всякое представление о том, который час, день сейчас или ночь, само время изобрели люди, чтобы объяснить свое движение по жизни.       Часы, минуты, секунды, дни не имели ощутимой ценности, кроме как для общения.       Неважно, что Гермиона перестала чувствовать время, но оно никуда не делось, и это сводило её с ума.       Проснувшись в следующий раз, она не смогла с уверенностью сказать: прошел один час или восемь? Это второй день или третий?       Какая на хрен разница?       Все, что имело значение, это то, что заснуть было трудно, сон приходил урывками, и она находилась в состоянии постоянной усталости. Холод пробирал её до костей, пусть переохлаждение ей не грозило, но она все равно каждое мгновение испытывала дискомфорт.       Она бы многое отдала за теплую постель и тысячу пуховых одеял.       Не помогало и постоянное урчание в животе. — Ты проснулась, — протянул Малфой.       Гермиона заморгала. — Да, к сожалению.       Он потянулся, все еще дрожа, и выглядел так же неуютно, как она себя чувствовала. — Как думаешь, сколько времени прошло?       Она шевельнулась, возвращаясь к метафизическим причинам своего пробуждения. — Не уверена. Возможно, два или три дня.       Она столкнулась с оценивающим взглядом. — Не лучший вариант, согласна? — Что? — ошеломленно спросила она. — Спасение, — прищурившись, пояснил он.       Она заставила себя выдержать его пристальный взгляд. — Никогда не знаешь наверняка. — Её охватило чувство вины, но, на основе лишь нескольких вежливых бесед и общего положения, она не могла поделиться с ним тем, что у неё и впрямь, возможно, есть шанс на спасение. — Хотя, — она тоже сощурилась, — разве никто не знает, что ты здесь? Тебя не будут искать?       Он язвительно рассмеялся. — Нет, Грейнджер, — обреченно отозвался он. — Никто. Но наверняка кто-нибудь знает, где находится лучшая подружка Гарри Поттера? — Я никто, — произнесла она, намеренно не ответив на вопрос. — Когда дело доходит до войны, мы все не более, чем расходный материал.       В конце концов, разве он не был уверен, что происходит из королевской семьи волшебников? Хотя, учитывая его состояние, возможно, не стоит так удивляться.       У неё имелась тысяча вопросов к нему: болезненное любопытство к взглядам противоположной стороны на войну, вопросы материально-технического обеспечения его исследований в этой пещере, вопросы его личной морали, в том числе касающиеся его страданий из-за того, что ему приходится дышать одним кислородом с грязнокровкой. — Что? — выдохнул он, и она осознала, что уставилась на него.       Кровь тут же прилила к шее. — Извини, — она отвела взгляд. — Я просто… удивлена, вот и все. Не такой уж ты и ужасный.       Хотя она все равно предпочла бы не умирать вместе с ним в пещере. — Какое звонкое одобрение, — пробормотал Малфой, но она заметила, как дрогнули в улыбке его губы. — Ты меня винишь? — она смотрела на него из-под ресниц, желая, чтобы он ответил на неозвученные вопросы. — Мы враги, — ответил он.       Абсолютно точно. Черное и белое.       И все же его голос слегка дрожал, хотя она и не знала: то ли от холода, то ли от неуверенности. — Почему? — нерешительно спросила она.       Это казалось самоисполняющимся пророчеством: она была его врагом из-за того, кем была, а он её потому, что он и ему подобные стремились подчинить её.       Бесполезная война, основанная на фанатизме.       Но сидевший напротив Драко Малфой не производил впечатления фанатика, скорее она видела в нем то же, что в Невилле или Роне — разочарованного солдата…       Спустя минуту она поняла, что он не ответит, и изумилась, когда он ответил: — А что еще остается?       Она вздрогнула от неожиданности, как от его слов, так и острого чувства сопереживания, сжавшего грудь. — Остановиться, — произнесла она.       Его ответный смех быстро перешел в кашель. — Это не так работает.       Она хотела возразить, сказать, что, если бы он сменил сторону или, по крайней мере, отказался бы служить Пожирателям, с ним все было бы в порядке.       Но она не была настолько идеалисткой. — Хотя, наверное, это не имеет значения, — заметил он, обводя взглядом пещеру. — Шансы на то, что у нас будет возможность увидеть, чем все это закончится, невелики. — Значит, ты думаешь, война закончится? — Гермиона прижала руки к груди, напомнив себе, что нужно беречь тепло. — Рано или поздно, — пожал он плечами, устремив в землю отсутствующий взгляд.       Она уловила невысказанные слова — то, что война закончится, не значит, что одна из сторон победит. — Да, — наконец, сказала она, удивляясь, сколько лет войны потребовалось, чтобы они с Драко Малфоем пришли к единому мнению. ***       Гермиона пришла к выводу, что в этой пещере её врагом было время, а не Драко Малфой, хотя он настаивал на обратном.       Разговор иссяк, и Гермиона осталась наедине со своими мыслями, метавшимися между неумолимой безнадежностью и вынужденной решимостью. В разуме каким-то образом крутился нескончаемый поток образов, и в то же время она ощущала ошеломляющую пустоту.       Она бы все отдала за свою старую расшитую бисером сумку и хранимые в ней фолианты, хотя что бы из этого вышло в месте, которое отталкивало магию, уже другой вопрос. — Давай поиграем, — предложила она после того, как они съели дневной батончик. — Что? — пробормотал Малфой.       Её губы дрогнули. — Игра. Попытка сохранить наш разум от полного помешательства, пока мы пробудем взаперти в пещере неопределенное время.       Он несколько раз моргнул и кивнул. — Хорошо. Что ты придумала?       Что ж, она не думала, что он так легко согласится. — Ну… — она подумала, в какую «игру» можно поиграть без колоды карт и в какую бы согласился играть Малфой. — Как насчет двух истин и лжи?       Его брови поползли вверх: — Чего-чего?       Она раздраженно пояснила: — Это маггловская игра. Ты говоришь три вещи, две из которых правда, а одна — ложь. Другой человек должен догадаться, что из них ложь. — Ладно…       Она проигнорировала его явный скептицизм. — Например: я училась в Хогвартсе, у меня есть кот и я никогда не была во Франции, а ты должен угадать, что из этого ложь? — Ты никогда не была во Франции? Это ложь? — он подался вперед.       Её губы дрогнули. — Нет. У меня нет кота. Цель состоит в том, чтобы ложь сделать как можно более безобидной и включить как можно менее правдоподобную правду. Обычно в эту игру играют, когда выпивают, но это не наш случай.       Его взгляд был оценивающим, он будто прикидывал, справится ли с такой дурацкой игрой с магглорожденной ведьмой. — Мы не обязаны…       Он перебил: — Мой любимый цвет — зеленый, у меня есть сова, а любимым предметом в Хогвартсе были Заклинания.       Гермиона приоткрыла рот и тут же закрыла, пытаясь понять, что же из этого могло быть ложью. — А! — торжествующе воскликнула она. — Твой любимый предмет были не Заклинания!       Она ни за что на свете не вспомнила бы, что именно, но точно не Заклинания.       Его ухмылка была торжествующей. — Мой любимый цвет — синий. — Черт, — несмотря на проигрыш, она улыбнулась. — Не знала, что Заклинания — твой любимый предмет… мой тоже. — Это было несравнимо, да? — заявил Малфой, слегка расслабившись. — Конечно, — согласилась Гермиона. — Я просто не думала, что чистокровный оценит. — Она пожалела о сказанных словах и тут же пожалела, что не может взять их обратно.       Его плечи тут же напряглись. — Это еще почему? — протянул он, растягивая слова.       Если бы здесь не было холодно, она была уверена: щеки вспыхнули бы алым. — Просто… меня привлекла сила слов. Как простая этимология в сочетании с взмахом волшебной палочки может эффективно преобразовать мир вокруг нас. Как человек, всю жизнь проживший в мире ньютоновской физики, я отчетливо осознала: это и впрямь нечто волшебное.       Он несколько раз моргнул, будто пытаясь осмыслить её слова. — На Заклинаниях было весело, — медленно произнес он. — Конечно… — Ты станешь читать мне еще одну лекцию о том-что-это? — отрезал он. — Прости, — пробормотала она себе под нос. — Я правда, не хотела тебя обидеть… — Ты просто решила, что я, будучи чистокровным, должен воспринимать как должное все, что ты скажешь. — Нет, — она сощурилась, — просто у нас разные взгляды на магию.       Его губы превратились в прямую линию, он долго не смотрел на неё, пока уголки рта слегка не изогнулись.       Она могла бы ударить его по заостренной чертовой физиономии. — Ты надо мной смеешься. — Просто ты все время ужасно серьезен.       Все доводы в пользу того, что серьезность вполне приемлема, похоже, не выдерживали критики в пределах их пещеры. — Ладно, теперь моя очередь.       С каждой минутой Гермиона расслаблялась за дурацкой игрой, при обычных обстоятельствах она бы, скорее всего, посмеялась и назвала бы это «пустой тратой времени».       Но сквозь бессмыслицу любимых цветов и блюд начали проступать черты Драко Малфоя. Ничего существенного или разоблачающего, просто мелочи, о которых она никогда не задумывалась: привычка бегать трусцой, острая неприязнь ко всему, что содержит желатин, и интерес к теории зелий.       Последнее застало её врасплох, и она задалась вопросом, откуда у неё на войне было время размышлять о таких вещах?       Впрочем, нельзя сказать, что она все время проводила на войне, у неё всегда было свободное время, которое она посвящала дальнейшей учебе, даже зная, что многие из её сверстников предпочитали смотреть маггловское телевидение или попросту напиваться. Тревога и иррациональный страх, что любая её неудача приведет к смерти близкого человека, мешали ей присоединиться к ним.       Но, возможно, задумалась она обо всем, что упустила, если умрет здесь, в этой пещере, она не заметила лес из-за деревьев. ***       Какое-то время они молчали, обнявшись и тяжело дыша.       Она хотела спать — её веки отяжелели, разум был затуманен, а конечности отяжелели, будто она пробежала марафон.       Но холод её дразнил.       Её осенила абсурдная мысль, которую она не знала, как выразить. — Я устала, — сказала она. — Все еще боишься, что я убью тебя во сне? — в его голосе не было обиды. — Нет, — тихо ответила. Малфой перестал был карикатурой на угрозу, таившуюся в глубине её сознания, с тех пор как они здесь очутились, он стал более цельным, человеком, в глазах которого светился знакомый страх, и которому она вовсе не желала смерти. — Мне просто холодно.       Мучительное, затянувшееся осознание. Когда второй разговор прервался или была удовлетворена неотложная потребность, она вспомнила о нем.       В груди у неё поселилась новая боль: страх, что больше никогда она не сможет согреться по-настоящему. — А, — Малфой заерзал. — Ты хочешь свое пальто… — Нет, — она покачала головой и сглотнула. — Мне не грозит переохлаждение, просто холодно.       В его взгляде промелькнула неуверенность. — Хорошо. — Тебе не холодно? — спросила она, чувствуя, как у неё перехватывает дыхание. — Мне чертовски хреново, — он для пущей убедительности потер руки. — Я почти не спал с тех пор, как мы очутились в ловушке.       Она поколебалась, стоит ли кивнуть и оставить эту тему.       Но ей безумно холодно, было идиотизмом игнорировать возможное решение. — Есть способы сохранить тепло, — начала она, отведя взгляд, чтобы не смотреть на него. — Нужно объединить тепло наших тел в ограниченном пространстве… — О чем ты говоришь, Грейнджер?       Она фыркнула и моргнула, глядя на него. — Если мы, будучи одетыми в наши пальто, прижмемся друг к другу, то, возможно, сможем немного спастись от холода.       Она была готова поклясться, что, несмотря на недоедание и замерзание, щеки вспыхнули от смущения.       Хотя им было нечего стыдиться: они были двумя взрослыми людьми, оказавшимися в невероятно беспрецедентной ситуации, сохранение тепла тела, как они надеялись, поможет им хорошо выспаться ночью и в перспективе прожить чуть дольше.       Ничего личного, речь шла об обыкновенном выживании.       И все же он был Драко Малфоем.       Мгновения шли, пока он смотрел на неё, его лицо абсолютно ничего не выражало.       Она покачала головой и выдохнула: — Не бер… — Ладно, — перебил он.       Гермиона замолчала. — Ладно, — повторила она. — Давай... ммм… — она выругала себя за неловкость.       К её удивлению, Малфой перебрался на её сторону пещеры и расстегнул молнию на своем пальто.       Неловкое мгновение она смотрела на него, пытаясь заглушить неприятный голос в глубине души, твердивший, что она ни за что не сможет лечь рядом с Драком Малфоем. Странное дело, голос был похож на Рона и Гарри.       А потом она услышала, как у Малфоя стучат зубы.       Быстро, чтобы не потерять самообладание, она прижалась к Малфою, и в то же мгновение почувствовала облегчение, когда их тела соприкоснулись.       Они лежали на холодном полу, и впервые за несколько, как ей казалось, дней, она ощутила некое подобие комфорта. — Так? — пробормотал Малфой. Его теплое дыхание обдавало её шею, успокаивая.       Она кивнула: — Да… застегни пальто, если можешь.       Длинные руки обхватили её, и она бы почувствовала себя неуютно, если бы не ощутила искорки тепла.       Она прикрыла глаза, пока Малфой застегивал молнию, насколько это было возможно. — Спасибо, — с облегчением произнесла она. — Это была хорошая идея, — отстраненно отозвался он. Спустя несколько мгновений его дыхание замедлилось, и она поняла, что он спит, прижавшись к ней.       Почти сразу она к нему присоединилась, и ей не мешало ни то, что она лицом прижалась к его груди, ни то, что она прижималась к Драко Малфою. ***       Спустя какое-то время Гермиона проснулась, ей было тепло.       Ей потребовалось около минуты, чтобы вспомнить, что это за мягкая подушка, на которой она лежала, и вспомнить события последних нескольких дней.       Они почти не шевелились, пока спали, все еще прижавшись друг к другу, наслаждаясь общим теплом. Накануне она боялась к нему подойти, теперь же ей не хотелось двигаться.       Мгновение она лежала неподвижно, пытаясь сообразить какой-нибудь план.       Но ничего не происходило, лишь бесконечное ожидание — либо союзников, либо смерти, в зависимости от того, что наступит раньше.       Дыхание Малфоя у её лба участилось, но он лишь слегка шевельнулся. — Малфой? — прошептала она, не желая слишком долго затягивать молчание. — Доброе утро, — его голос был хриплым от сна.       Её сердце забилось чаще от его ответа, показавшегося до боли милым и человечным. И все же она не удержалась от возражения: — Мы не знаем, утро ли? — А это имеет значение? — спросил он.       Она заморгала. Для неё имело — как для того, чтобы есть один раз в день, так и для того, чтобы определить, сколько времени осталось до прибытия спасателей. А вот для него… — Это просто сбивает с толку, — наконец, ответила она.       Похоже, тишина впервые не принесла с собой всепроникающего холода, и Гермиона была рада этому. — Хм, — в конце концов произнес он, прижавшись к ней и вызвав новую панику. — Мне нужно… в туалет. — Да, конечно.       Ему пришлось еще раз прижать её к себе, чтобы расстегнуть молнию на пальто, его заросший щетиной подбородок коснулся её щеки, а руки скользнули вверх и вниз по её спине. Её обдало жаром.       На мгновение она задумалась, каково коснуться губами его кожи или ощутить прикосновение его пальцев к своему телу.       Её дыхание участилось от этих странных мыслей, и она отчаянно попыталась их отогнать.       Это все близость и феромоны. Абсурдно думать о таких вещах в ситуации, когда они боролись за выживание.       И все же она ощутила пустоту, когда Малфой расстегнул пальто и поспешил в угол пещеры, где вырыл себе яму.       Она покачала головой, пытаясь обуздать свои блуждающие мысли. Если предположить, что её смутное представление о времени верно, они заперты в пещере уже четвертый день, это значило, что через три дня её, скорее всего, либо спасут, либо они с Малфоем медленно умрут от голода.       Конечно, это означало, что с сегодняшнего дня им нужно сократить потребление батончиков-заменителей пищи до одного в день.       Тепло от их разделенных тел медленно угасало, и Гермиона прижала колени к груди, стараясь сохранить его как можно больше.       Когда он вернулся, вид у него был растрепанный, на щеке краснели следы сна.       Она изо всех сил старалась не смотреть на него и не думать о том, что его волосы выглядят скорее взъерошенными, чем прямыми, а благодаря щетине на лице его черты кажутся менее резкими.       А может, её отношение к нему изменилось за последние несколько дней. — Ты хорошо спала? — его напыщенный вопрос отвлек её от раздумий, она заморгала, чувствуя, что краснеет от смущения из-за его пристального взгляда.       За все годы войны она ни разу не думала о том, чтобы сдаться. Конечно, она слышала о ведьмах и волшебниках, которые уходили в самоволку или сводили счеты с жизнью, но не могла представить, что сможет пойти на такое.       Она была слишком поглощена… своими друзьями, своей семьей… её жизнь была связана с этой войной. Как и все, что она любила. — Главное — увидеть завтрашний день. — И что произойдет, когда мы чудесным образом покинем это место? — спросил он. Его голос не был жестким, как можно было бы предположить по словам. Он был мягким, с неуверенной интонацией.       Она почувствовала, как эти слова осели глубоко внутри, и услышала невысказанный вопрос: что будет с тобой и со мной? — Мы продолжим, — прошептала она.       Хотя она представить не могла, что сможет смотреть на Драко Малфоя как на врага после всего этого. ***       Последующие дни становились все более тусклыми по мере того, как её небольшой запас еды таял, а свет фонариков становился бледно-желтым. — Ты меня ненавидишь? — спросила она Малфоя, когда они укутались в её пальто, чтобы уснуть.       Это был один из тысячи вопросов, крутившихся у неё в голове, один из самых безобидных, на её взгляд. Но по мере того, как голод постепенно перерастал из тупой боли в ревущего зверя, пытающегося вырваться наружу, казалось, все, что у них оставалось — это вопросы и истории.       Его подбородок коснулся её лба, а рука обвилась вокруг её талии. Она чуть не вздохнула, уткнувшись в него, его прикосновения и тепло доставляли ощутимый комфорт. — А ты как думаешь? — выдохнул он.       Она не поняла, шутка это или нет, и если да, то в чем соль.       Может, забавна была сама мысль о том, что он её ненавидит? А может, здесь кроется все, кроме ненависти? — Я не знаю, — она сглотнула и, моргая, посмотрела ему в лицо. — Ты был… — она скользнула взглядом по его нахмуренным бровям и потрескавшимся губам. — … по большей части, добрым. Но мы же не добрые? Мы просто два человека, оказавшихся в ловушке. — То есть ты гадаешь, получила ли бы удовольствие, убив меня, если бы мы столкнулись в разгар битвы?       Она придвинулась ближе, обхватила его ногу и прижалась еще теснее. — Что-то вроде того.       Его тяжелое дыхание обдавало её шею. — Когда-то я тебя и впрямь ненавидел.       Когда он не стал вдаваться в подробности, она спросила: — А теперь? — Думаю, в какой-то момент я осознал, что вовсе не испытываю к тебе ненависти, — промелькнули перед ней его слова. — Я не знал тебя… я никогда никого не знал.       Его глаза встретились с её, в них не было цвета, только серость. До сих пор.       Хотя его сердце колотилось так сильно, что она кожей чувствовала его удары. — Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Я не знаю, как объяснить, — он запрокинул голову, и в воздухе повисло его тяжелое дыхание. — Большую часть жизни я был во всем уверен. Но война… с каждым годом она затягивалась, и слой моей уверенности сдирался. А потом все стало просто привычкой… — он замолчал.       Когда он вновь посмотрел на неё, уязвимость в его взгляде была ошеломляющей. — Что было дальше? — спросила она, пытаясь унять собственное бешеное сердцебиение. — Ничего, — это слово растворилось в прохладном воздухе. — В конце концов, оказалось неважно, что я знаю или думаю. Все в мире было предрешено за нас, да?       У неё внутри все сжалось. — Фаталисткий подход, тебе так не кажется? — Мне он кажется честным.       На мгновение ей показалось, что у них разные взгляды на жизнь: он был рожден и воспитан для своей жизни, а она — для своей. Но в конце концов она поняла, что их беды сводятся к одному простому факту: война отняла у них все, что было раньше, оставив только солдат. ***       Было потеряно всякое представление о дне и ночи.       Они спали урывками, мучимые постоянным, неутолимым голодом, и лишь талая вода, стекавшая со скалы, утоляла их жажду.       Гермиона принялась рассказывать истории, чтобы скоротать время — мелочи, напоминавшие ей о хорошем в мире, когда она отчаянно цеплялась за оставшуюся крупицу надежды.       Она рассказала ему о своем двадцатилетии, о котором совершенно забыла, но Гарри и Рон — нет, и удивили её первым изданием «Маленьких женщин» и обещанием, что их оставят в покое на двадцать четыре часа.       Она наслаждалась и временем, и книгой, но, возможно, осознание было даже важнее подарка: двое её лучших друзей в разгар войны по-прежнему изо всех сил старались о ней позаботиться.       Это было напоминание о том, что еще не все потеряно.       Они с Малфоем оставались близки, в любое время суток прижимаясь друг к другу. В какой-то момент это переросло в нечто большое, чем просто тепло: это было отчаянное стремление к близости, подкрадывающийся ужас, который внушала каждая минута.       Она была ранена в бою, страдала от болезней, вызванных Зельеварением, и неудачных заклинаний.       Однажды она неделю провела в коме у себя в комнате, пока Невилл и Рон в панике старались снять особенно опасное проклятие.       Но никакие физические травмы из прошлого не шли ни в какое сравнение с нынешней агонией, затяжным страхом и растущим чувством голода.       Лишь мимолетное тепло Малфоя приносило хоть какое-то утешение.       Когда она слишком уставала, чтобы говорить, но сон к ней не шел, он заполнял паузы, рассказывая свои истории, воссоздавая недостающие фрагменты личности человека, которого она только начинала по-настоящему узнавать.       Это были не рассказы о чудовище или человеке, одержимом идеей её уничтожения.       Он рассказывал истории о каникулах на юге Франции, о последних мгновениях заката в Бордо.       Но Гермиона уловила между строк щемящее одиночество: лето, проведенное на высоте двадцать футов, и пьяный день рождения.       Друзья были мимолетны, одни имена узнаваемы, другие нет. Они появлялись и исчезали из его рассказов, как призраки. — Знаешь, по чему я больше всего скучаю? — сказала она, когда веки отяжелели.       У них остался всего один батончик. Скоро их мучения от голода усилятся.       Даже если в Ордене поймут, что она пропала, и что-то предпримут, кто знает, когда её найдут? Она надеялась, что начался уже седьмой день, но это мог быть четвертый или даже третий.       Малфой повернулся к ней, кончики их носов соприкоснулись, их дыхание смешалось. — Звезды, — прошептала она и крепко зажмурилась. — Иногда ясной ночью я поднималась на крышу, просто чтобы посмотреть на них — с одеялом, согревающими чарами и, конечно, горячим шоколадом. — Она отчаянно пыталась представить их, увидеть сияние Млечного пути.       Когда она открыла глаза, он, нахмурившись, смотрел на неё. — Что? — спросила она, борясь с желанием коснуться пальцем его сухой кожи, взлохматить его растрепанные волосы. — Ничего, — тихо ответил он. ***       Они ждали так долго, как только могли, чтобы съесть последнюю порцию. — Съешь все, — предложил Малфой, прижав руку к животу. — Нет, — она покачала головой. — Еда твоя… — Я не пытаюсь быть доброй. Я просто не хочу, чтобы ты умер с голоду раньше меня. — Её губы задрожали, и она с силой вложила ему в руку половину батончика.       Её мысли были одновременно тягучими и быстрыми. Полными неизбывного страха, который ухудшающееся здоровье не давало ей полностью осознать.       Оно её мучило. Боли то появлялись, то исчезали. Озноб пробегал по всему телу.       И Малфой всегда был рядом, он больше не был помехой или источником страха, а стал своего рода отдушиной.       Его слова помогали ей оставаться в здравом уме, а его сухой язык иногда даже заставлял её смеяться.       Еще одна грань Драко Малфоя, которую она никогда не ожидала увидеть: он мог быть забавным, а, не будучи жестоким, он мог быть добрым. — Пожалуй, я рада, что ты здесь, со мной, — сказала она ему.       По тому, как дернулись его губы, она сообразила: он обдумывает какую-то колкость или резкий ответ. Но свет в его глазах медленно погас, и он лишь пробормотал: — Я тоже.       А потом он заснул, прижавшись щекой к её плечу, и его прерывистое дыхание касалось её шеи.       Тишина творила с ней странные вещи.       Напоминала о жестокости времени, о надежде, за которую она так крепко держалась и которая почти вся обратилась в прах.       Она гадала, каково это — умереть с голоду.       С учетом того небольшого количества калорий, которое они съели с момента прибытия, и всего нескольких глотков воды, у них, видимо, оставалось всего несколько дней.       Какая-то часть её считала за благословение, что им недолго придется мучиться.       Но вновь обретенный страх начал овладевать ею, когда уверенность в неизбежной смерти сдавила ей череп, и последние остатки надежды исчезли.       Она больше никогда не увидит звезд.       Она никогда не увидит конца этой войны.       И никогда больше не увидит Драко Малфоя за пределами этой пещеры и не получит возможность бросить вызов его фатализму в реальном мире.       Она всю жизнь ждала, пока война закончится, и осознание того, что она её не увидит, поразило её как гром среди ясного неба.       Свет фонариков был едва различим, и вскоре даже он исчез, оставив их в кромешной тьме.       Мысль, что она не увидит Малфоя, не узнает о его последних мгновениях, а он — о её, вновь вызвала панику. — Грейнджер?       Она не знала, сколько прошло времени. Наконец, она поняла: руки Малфоя сжимали её ладони, крепко прижимая к себе и не давая ей дрожать. — С тобой все в порядке? — Нет, — она покачала головой, когда мысли вновь и вновь закружились. — Не в порядке. — Она бы заплакала, но слез не было, вместо этого её дыхание участилось, а перед глазами все поплыло, когда тревога достигла апогея. — Ладно. — Лицо Малфоя было всего в паре миллиметров от её, его взгляд скользил по ней. — Не хочешь мне сказать… — Это безнадежно, — слова пополам с болью рвались из горла. — Я думала… — она встретилась с ним взглядом, и признание сорвалось с её губы: — Я думала, кто-нибудь придет. Сперва я была уверена, что кто-нибудь из Ордена выследит меня и освободит, прости… — Я знаю, — тихо произнес Малфой с едва заметным намеком на ухмылку. — У меня возникло такое ощущение по тому, как ты разговаривала и распределяла батончики первые несколько дней.       Её охватило иррациональное чувство облегчения, впрочем, быстро сменившееся очередной паникой. — Но тогда… — она вцепилась Малфою в мантию, пытаясь отдышаться, — почему ты не паникуешь? Неужели ты не понимаешь, что это конец? Мы, вероятно, пробудем в здравом уме всего день или около того. Но Малфой, — воскликнула она. — Может, это будет не так ужасно, — его голос был похож на далекую мелодию, не способную пробиться сквозь туман её мыслей. — По крайней мере, мы выберемся из этой войны. — Но никогда не узнаем, что произойдет дальше! — она хотела крикнуть, но в горле пересохло. — Мы никогда не увидим звезд и не узнаем покоя! Мы просто пополним собой статистику — двое солдат на войне пропали без вести.       Отсюда должен быть выход.       Но его не было. — Грейнджер.       Она смутно слышала голос Малфоя и чувствовала его руки на своих плечах, но их словно разделял густой туман. — Грейнджер.       После всего случившегося умереть вот так…       Сухие губы прижались к её губам, и туман в одно мгновение рассеялся, остались лишь их губы и сжимавшие её пальцы.       А потом Малфой отстранился и громко сглотнул, все еще держа её в руках.       Она уставилась на него широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот.       Все терзавшие её мысли превратились в невнятный шепот, когда она уставилась на красные пятна у него на шее и их глаза встретились.       В ледяном море неопределенности, сомнений и ужаса Малфой стал её опорой.       Пока какофония страха вновь не овладела ею, она преодолела разделявшее их расстояние и поцеловала его.       Она почувствовала на его губах вкус собственного страха, его тревогу в его резком дыхании.       Но вскоре его дрожащие руки обхватили её бедра, притягивая ближе, пока между ними не остались только свитер и мантия.       Время, её враг здесь, перестало иметь значение. Когда она запустила пальцы в волосы Малфоя, прикусила его губу и сжала бедра, время, наконец, перестало насмехаться над ней.       Даже всепроникающий холод был ничем по сравнению с электричеством, вспыхивавшим везде, где они касались друг друга.       Её охватила волна желания, танцуя по коже, она хотела большего, нуждалась в большем. В этой пещере, где не было ничего, кроме безнадежной смерти, она на мгновение обрела нечто.       Губы Малфоя оторвались от её губ, прокладывая по шее дорожку, пока её дыхание не превратилось в судорожные вздохи, и она, притянув его за волосы, крепко поцеловала.       Что-то вспыхнуло в рассказах и вопросах, в ночах, проведенных вместе, и она была полна решимости раздуть пламя. Чтобы увидеть, как еще не угасшая искра превратится во что-то.       Потому что сейчас, когда не было ни времени, ни будущего, это было всем. — Слишком много одежды, — произнесла она, чередуя слова с поцелуями, будто боясь слишком долгой передышки.       Он кивнул и стянул с неё пальто и свитер, а она сняла с него пальто и принялась возиться с его одеждой.       Один за другим то, что их разделяло, испарялось.       Их пальцы блуждали по каждому сантиметру обнаженной кожи, находя шрамы и изъяны. Малфой был мягким, его пальцы нежно ласкали её, а непокорные волосы касались её щеки.       Он был совсем не похож на свои резкие черты и язвительные слова. — Гермиона, — выдохнул он, лежа на ней, обхватив ладонями её лицо и проведя большими пальцами по щекам. За годы войны, непонятно как, ему удалось остаться невинным.       Её руки пробежали по его обнаженной спине. Её охватило желание, отмечая каждый дюйм тела. — Пожалуйста, — прошептала она, притянув его к себе, пока его губы не прижались к её.       Он мягко и целеустремленно покрывал поцелуями каждый дюйм её тела, каждое его движение разжигало пламя, которое грозило вспыхнуть. Когда он, наконец, вошел в неё, время вновь остановилось, дав им это мгновение, чтобы почувствовать хоть что-то, кроме полного отчаяния.       Мир исчез, война стала лишь воспоминанием, ничто не имело значения. — Драко, — воскликнула она. Их взгляды встретились, на миг она увидела, кто такой Дракой Малфой — он помнил красоту заката и чувствовал себя в ловушке этой войны.       Она увидела человека, который был отчаянно одинок, друзья и приятели которого превратились в неясное, бессмысленное пятно.       Она увидела его страх — не перед этой пещерой, а перед перспективой побега. Перед необходимостью продолжать вести эту войну.       Она увидела, как он дрожит в темноте, и крепко обняла его, их губы соприкоснулись.       А потом она увидела звезды.       Когда все закончилось, время понеслось вспять.       Будто нож вонзился в неё. — Мне страшно, — прошептала она ему, отчаянно желая уснуть и боясь закрыть глаза.       Когда они вновь надели грязную одежду, стало неважно, как близко они лежали, все равно он казался слишком далеким. — Все хорошо, — отстраненно ответил он.       Она наклонила голову: — А вдруг я проснусь и что-то случится? Или я брежу и… — Шшш, — он поцеловал её, едва заметно, ровно так, чтобы успокоить и выровнять дыхание. — Я здесь.       Это не должно было принести такого облегчения, но принесло.       Сон быстро овладел ею. ***       А потом в тишине пещеры раздался стук, такой ужасающе громкий, что она была уверена: это конец. — Драко! — воскликнула она, испытав ужас и облегчение от того, что он тоже насторожился. — Что это? — спросил он, когда они с трудом встали на ноги, и обвел пещеру взглядом.       Что-то промелькнуло перед глазами Гермионы. — Пыль, — сказала она. Её вновь охватила паника, а вместе с ней и другое чувство, которое она думала, что утратила: надежда.       Еще один тяжелый удар. — Гермиона?       Это был не голос Малфоя. — Это Невилл, — глаза Гермионы расширились. — Невилл! — крикнула она. — О Боже, — её затопило чувство облегчения, она едва могла говорить или думать.       Она будет жить. Еще один удар, и сквозь стену пещеры пробился луч света, такой яркий, что её пришлось прикрыть глаза рукой.       Она улыбнулась, когда увидела, как отверстие медленно расширяется. — Твое спасение? — тихо спросил Малфой.       Гермиона чуть не подскочила.       В одно мгновение все безвозвратно изменилось. Ход её жизни, её будущее больше не было черной пропастью.       Но его глаза не изменились, и он остался тем же.       Его изменил мир. — Драко, — его имя легко слетело с губ. Её взгляд скользнул по его лицу, она потянулась рукой, пальцы запоминали каждую линию.       За пределами этой пещеры они были врагами. — Прячься, — прошептала она, глотая подступивший к горлу страх. — Не показывайся Невиллу на глаза.       Он кивнул, моргая, а потом наклонился и поцеловал её так, что у неё перехватило дыхание.       Когда его губы оторвались от её, она ощутила пустоту и одиночество, а когда она открыла глаза, Драко нигде не было. — Гермиона? — раздался снаружи голос Невилла, на его лице отразилось облегчение. — Невилл, — она приблизилась, отчаянно пытаясь увидеть Драко, бросить на него последний взгляд. — Я так рад, что ты жива. Прости, что так долго, — улыбка Невилла была заразительной, и Гермиону захлестнула новая волна облегчения.       Она будет жить. — Я так рада, что ты здесь.       Невилл помог ей пролезть через проделанное им отверстие и тут же предложил воды. — Ты неделю провела в одиночестве, на что это было похоже? — спросил он, не подозревая, как её задели его слова, какое смятение поселилось глубоко в её душе. — Это было тяжело, — ответила она, вновь глядя в пещеру. — Итак, ты что-нибудь нашла? — Кое-что, — она заметила светлую прядь, вздохнула и повернулась обратно к Невиллу. — Просто не то, что искала.