Глаза далекой луны

Обито — уже не прежний. Дни без солнца, ночи без звёзд, существование без смысла. Осколки прошлой личности — разбросанные, острые, невозможные для сбора. Тело из белой материи — чужеродное, пугающее, не его собственное. Рука — странная на ощупь, не теплая и не холодная, просто… присутствующая. Пальцы сгибаются неуверенно, как марионетки на нитях начинающего кукловода. Лицо наполовину изуродовано — карта боли и утраты, рельеф незаживающей раны, напоминание о том, что было и что потеряно. Правая сторона — грубые рубцы, складки искусственной плоти, невозможность улыбнуться полностью. Душа искорёжена болью — изломанная, искривлённая, не способная вернуться в прежнюю форму. Мысли — путаные, тёмные, вязкие как смола. Воспоминания — слишком яркие, слишком чёткие, слишком болезненные. Каждое утро — осознание заново, каждый вечер — потеря надежды. Сны — тревожные, наполненные падающими камнями, кричащими товарищами, несбыточными мечтами и чаяниями. Мадара — старик с молодыми глазами, мудрец с детскими обидами, легенда во плоти. Голос — скрипучий, но властный, говорящий полуправду, шепчущий полуложь. Руки — морщинистые, но сильные, спасшие и одновременно погубившие. Взгляд — оценивающий, изучающий, видящий инструмент, а не человека. Пещера — каменный кокон, тюрьма и убежище одновременно. Стены — неровные, влажные, изрезанные тенями от огня. Потолок — низкий в одних местах, исчезающий в темноте в других. Воздух — спёртый, тяжёлый, с привкусом земли и времени. Зетсу — странное существо, полурастение-получеловек, черно-белый наблюдатель. Глаза — жёлтые, немигающие, смотрящие сквозь. Голос — двойной, разделённый, иногда спорящий сам с собой. Присутствие — постоянное, неотступное, изучающее. Новая реальность — искажённая, несправедливая, непринимаемая. Дни сливаются, недели растягиваются, время теряет значение в полумраке подземелья. — Снова тренируешься? — Зетсу появляется из стены внезапно, без предупреждения. Обито — кивок, неуклюжий, механический. Тело — не родное, словно костюм неправильного размера. — Мадара говорит, что ты прогрессируешь, — белая половина Зетсу наблюдает с любопытством. — Но медленно, — чёрная половина добавляет с насмешкой. Обито — молчание. Слова — расточительство энергии, реакции — бесполезный рефлекс. Зачем отвечать тому, кто не поймёт? Мечты о Хокаге — увядшие, потускневшие, оставленные позади. Шляпа с символом огня, уважение деревни, признание клана — всё это теперь кажется детским, наивным, бессмысленным. Имя на скале с лицами лидеров — стёртое из возможного будущего, растворившееся в невозможном прошлом. Мечты о встрече с Рин — единственное, что ещё греет сердце, последний лучик в темноте существования. Увидеть её улыбку, услышать её голос, защитить её по-настоящему — теперь единственная цель, единственный смысл. Мадара входит — шаги тяжёлые, медленные, неумолимые как время. — Продолжай тренироваться. Станешь сильнее — сможешь вернуться, — голос скрипит как старая дверь. — Когда? — первое слово за день, короткое, как выдох. — Когда будешь готов, — ответ размытый, неконкретный, как всегда. Тренировка — удары по камню, трещины в скале, боль в искусственных мышцах. Чакра — непривычная, бурлящая, словно чужая кровь в венах. Шаринган — единственная часть прежнего Обито, красный глаз на изуродованном лице. Техники — новые, сложные, требующие контроля над телом, которое сопротивляется. Всё ещё Рин — солнце, яркое, живое, недостижимое. Её образ — чистый в памяти, нетронутый новым холодом, сохранённый в самом защищённом уголке сознания. Её улыбка — спасительная, озаряющая даже самые тёмные моменты подземного плена. Её голос — далёкий, но отчётливый, зовущий, обещающий. Свет в конце тоннеля, маяк в океане тьмы, компас в мире без ориентиров. Надежда — хрупкая, но несгибаемая, единственное, что не даёт окончательно сломаться, последний якорь в реальности. — Ты думаешь о ней, — Мадара не спрашивает, утверждает. Обито — замирает, застывает, как пойманный на месте преступления. — Не прячь это. Используй, — старик садится на камень, руки на коленях — спокойные, уверенные. — Любовь может быть силой. А может быть слабостью — добавляет после паузы. Дни превращаются в недели, недели — в месяцы. Тело — привыкает к себе обновленному, движения — становятся плавнее, контроль — увереннее. Шрамы — всё ещё уродливые, но уже привычные, рассматривание в отражении воды — ежедневный ритуал принятия. Первый выход наружу — шок и свежий воздух. Небо — слишком голубое, слишком яркое, слишком необъятное. Солнце — обжигает глаз, непривычный к яркому свету, заставляет слезиться, щуриться. Ветер — забытое ощущение на коже, ласковое прикосновение, напоминание о свободе. Звуки — оглушающие после тишины пещеры, многослойные, живые. Запахи — травы, земли, далёкого дыма, чистоты после затхлости. — Не уходи далеко, — Зетсу следует тенью, наблюдает настороженно. — Я просто хочу увидеть, — Обито говорит тихо, голос — хриплый от редкого использования. Мир без стен пещеры — огромный, пугающий, чужой. Горизонт — недостижимый, манящий, открывающий простор для бегства. Деревья — высокие, зелёные, шумящие листвой как напоминание о Лесе Смерти и испытаниях на чунина. Тропинки — петляющие, неизведанные, ведущие во все стороны света и никуда конкретно. Обито — шаги неуверенные, словно земля может уйти из-под ног, словно сила тяготения изменила свои законы. Тело — не слушается полностью, каждое движение требует концентрации, каждый шаг — победа над собой. Дыхание прерывистое — от волнения, от непривычки, от переизбытка кислорода после месяцев в затхлом воздухе. — Ты помнишь дорогу? — белая половина спрашивает с любопытством. — Он помнит, — чёрная отвечает с уверенностью. Видит Коноху издали — знакомые очертания, родные крыши, стену с воротами. Дым от домов — тонкие струйки в небо, знак жизни, продолжающейся без него. Гора Хокаге — величественная, неизменная, с четырьмя лицами, смотрящими вдаль. Не решается подойти ближе — страх, неуверенность, ощущение чуждости. Кем он теперь будет для них? Что скажет? Как объяснит своё возвращение и своё отсутствие? Наблюдает за селением, которое когда-то называл домом — с тоской, с любопытством, с растущей отстранённостью. Люди — маленькие фигурки, спешащие по делам, живущие свои жизни, не знающие о его выживании. Улицы — те же, но словно из другой жизни, из сна, из рассказа незнакомца. Здания — прежние, но теперь чужие, принадлежащие другому миру, другому Обито. — Видишь? Они живут как ни в чём не бывало, — Зетсу шепчет, яд в словах. — Минато-сенсей… — Обито замечает жёлтую вспышку вдалеке, сердце — сжимается болезненно. А потом — новость о захвате Рин. Холод в груди, остановка сердца, мир сужается до одной точки. Ярость — горячая, ослепляющая, придающая силы. Мысли — только о ней, только о спасении, только о времени, которого может не хватить. Скорость — неожиданная для нового тела, отчаянная, на пределе возможностей. Маска на лице — защита не от врагов, а от мира, от прошлого, от себя самого. Но поздно, всё поздно. Сцена — застывшая в вечности, выжженная в сознании, непостижимая в своей жестокости. Какаши — рука в груди Рин, пронзающая насквозь, превращающая друга в убийцу. Её кровь на его перчатке — алая, яркая, невозможно реальная. Лицо Рин — удивлённое, принимающее, прощающееся. Мир Обито рушится второй раз — не камнями с потолка пещеры, а осколками последней надежды, обломками единственной цели. Красный от Мангёко — новая сила, рождённая из непереносимой потери, из абсолютного горя. Красный от крови — брызги на траве, на маске, на руках убийц. Красный от ненависти — цвет нового мира, нового пути, новой сущности. Больше не Обито-мечтатель, не Обито-неудачник, не Обито-герой. Теперь — никто, тень, инструмент изменения мира.