Anathema | Анафема

Август 2003 года — день казни На следующее утро Гермиона и Гарри пробирались через сияющий атриум Министерства магии. Воздух мерцал от следов недавней реконструкции, но под глянцевой поверхностью магловский мир балансировал на грани хаоса. Страх, хоть и приглушённый, всё ещё таился в тени, словно эхо правления Волдеморта. Они шли быстрым шагом, а мысли Гермионы лихорадочно работали. Сегодня должен был состояться окончательный суд над Драко Малфоем. В три часа ему предстояло столкнуться с Поцелуем Дементора — казнь, изначально задуманная как публичное зрелище, призванное стать мрачным напоминанием о последствиях тёмной стороны. Но трещины в их хрупкой победе расширялись. Исчезновения, рушащиеся защиты древних особняков и растущее беспокойство изменили всё. Он должен был остаться в живых. — Мы опаздываем, — пробурчал Гарри себе под нос, его тон был отрывистым. Он взглянул на большие часы на стене. — До казни осталось несколько часов. Если Перкинс будет мешкать… — Он не будет, — перебила его Гермиона, её голос прозвучал твёрже, чем она себя чувствовала. — Он не может себе этого позволить. Гарри бросил на неё косой взгляд. — Надеюсь, ты права. Он предан, это да, но он не из… решительных. — В этом-то и суть, — парировала Гермиона. — Поэтому мы его и поставили. Это была её идея — в те хаотичные недели после падения Волдеморта — назначить Элмера Перкинса министром магии. Он был добрым, скромным волшебником, без жажды власти и амбиций вписать своё имя в историю. Преданный семье Уизли и легко поддающийся влиянию Ордена, Перкинс был идеальной кандидатурой — марионеткой, но благожелательной. — Мы учли урок Волдеморта, — сказала Гермиона, словно угадав невысказанные сомнения Гарри. — Пий Толстон был одним из его величайших орудий. Министр —марионетка, который делал именно то, что ему приказывали, не задавая вопросов. Он сделал правление Волдеморта возможным, придав ему видимость законности. Мы не могли снова позволить Министерству попасть в не те руки. Гарри нахмурился. — Ты хочешь сказать, Перкинс ничем не лучше Толстона? — Нет, — резко парировала Гермиона. — Я хочу сказать, что он лучше для нас. Волдеморт использовал Толстона, чтобы уничтожать жизни. Мы используем Перкинса, чтобы защищать их. В этом разница. Гарри не ответил, но напряжение в его скулах не ослабло. К тому времени, как они достигли украшенных резьбой двойных дверей кабинета министра, Гермиона уже собралась с духом. Время шло, и они не могли позволить себе уйти ни с чем. Она твёрдо постучала, и из-за двери раздался бодрый голос: «Входите!» Кабинет был скромным, даже непритязательным по сравнению с роскошными апартаментами прежних министров. Элмер Перкинс сидел за заваленным бумагами столом, его круглые очки сползали на нос, пока он что-то быстро записывал на пергаменте. Его лысеющая голова блестела под светом настольной лампы, а тёплая, немного нервная улыбка стала ещё шире, когда он поднял на них глаза. — Гарри! Гермиона! — воскликнул Перкинс, торопливо обходя стол. Его восторг был искренним, даже трогательным. — Какой неожиданный сюрприз! Чем могу помочь? Надеюсь, ничего срочного? — Нам нужна приостановка приведения приговора в исполнение, — без предисловий, твёрдым голосом заявил Гарри. — Для казни Драко Малфоя. Перкинс замер, и его улыбка поблекла. — Малфоя? — переспросил он, растерянно моргая. — Но… его казнь назначена на сегодняшний вечер, разве нет? Всё уже подготовлено — тихое, приватное мероприятие, учитывая недавнее… беспокойство в обществе. Гермиона сделала шаг вперёд, её голос был спокоен, но властен. — Обстоятельства изменились, министр. Малфой должен остаться в живых. У нас нет времени объяснять всё подробно, но поверьте: это не просьба — это необходимость. Перкинс нахмурился, поправляя очки. — Но зачем? После всего, что он совершил… — Исчезновения, — перебила его Гермиона. — Истощающиеся защитные чары в старинных поместьях, вроде Эйвери. Это не разрозненные инциденты. Они взаимосвязаны. И мы полагаем, что у Малфоя есть информация, которая может помочь нам остановить то, что надвигается. Перкинс замешкался, нервно потирая руки. — Но Малфой… — он запнулся, явно испытывая дискомфорт. — Он преступник. Убийца. Неужели… — Он также — ресурс, — резко вступил Гарри. — Тот, который мы не можем позволить себе потерять. Если он знает что-то, что может нам помочь, мы должны выяснить это, пока не стало слишком поздно. Взгляд Перкинса метнулся между ними, его беспокойство было почти осязаемым. — Я понимаю срочность, но… ну, общественность… — Общественность не должна об этом узнать, — твёрдо заявила Гермиона. — Казнь изначально планировалась как тихая, без зрителей, без лишнего шума. Мы всего лишь откладываем её. Никто за стенами Азкабана не должен знать. Перкинс откинулся на спинку стула, сжав губы в тонкую ниточку. — Отсрочить. Но не отменить? — Не отменить, — подтвердил Гарри, хотя выражение его лица стало мрачным. — Мы получим от него всё, что нужно. После этого он станет нам больше не нужен. Перкинс тяжело вздохнул и покачал головой. — Понимаете, вы требуете очень многого. Визенгамот утвердил его приговор единогласно. Если узнают… — Они не узнают, — твёрдо сказала Гермиона. — Это останется между нами. Визенгамот не должен ничего знать, пока мы не разрешим этот вопрос. После долгой паузы Перкинс сдался. — Ладно, — тихо произнёс он. — Если вы уверены, что это правильный путь… — Уверены, — сказала Гермиона, хотя комок в горле говорил об обратном. Перкинс неохотно кивнул и побрёл обратно к своему столу. Достал чистый лист пергамента и начал писать приказ об отсрочке. — Его нужно будет заверить, — пробормотал он, почти сам себе. — И, разумеется, письмо для смотрителя Азкабана… Он работал быстро, перо скребло по пергаменту. Закончив, он протянул бумаги Гарри, и на его лице по-прежнему читалось беспокойство. — Вот. Этого должно хватить. Мой помощник внесёт необходимые изменения в архив. Но… будьте осторожны. Малфой опасен. — Мы знаем, — тихо сказала Гермиона, забирая документы. Перкинс нервно и сжато улыбнулся, когда они повернулись, чтобы уйти. — Если я могу быть ещё чем-то полезен… — бросил он им вдогонку, и его голос затих, когда дверь закрылась за ними. Гермиона медленно выдохнула, и дыхание её было неровным, пока они шли по коридору. — Всё прошло проще, чем я ожидала. Гарри взглянул на неё с трудно читаемым выражением лица. — Слишком просто, — пробормотал он. — Будем надеяться, мы об этом не пожалеем.

____________________

Гарри стискивал в руке письмо, пока они добирались до Азкабана, сжимая пергамент так сильно, что тот смялся. Путь на лодке к тюрьме прошёл в полной тишине, нарушаемой лишь плеском волн о борт. Чем ближе они подплывали к острову, тем ощутимее падала температура, а солёный морской воздух сменялся чем-то тёмным и тяжёлым. Гарри смотрел на бескрайние просторы серой воды, но в его сознании бушевал хаос. Каждый всплеск волн, каждый порыв ледяного ветра словно нёс в себе голоса — приглушённые, но неузнаваемые. Крик его матери. Смех Сириуса, оборвавшийся так внезапно. Предсмертный стон Анжелины. Добби, МакГонагалл, Кингсли. Все эти призраки преследовали его теперь. Малфой был повинен в смерти слишком многих. Слишком многих. А теперь они собирались отсрочить казнь этого подонка. Воспоминания сплетались воедино, образуя удушливый хаос в его голове. Гарри закрыл глаза, вцепившись в борт лодки так, что костяшки его пальцев побелели. Азкабан всегда так на него действовал. Даже если дементоры не были видны, одного их присутствия было достаточно, чтобы вытащить его призраков на передний план сознания, терзая его звуками всего, что он потерял. — Гарри? — голос Гермионы прозвучал сквозь этот туман, тихий, но полный беспокойства. — Всё в порядке, — резко бросил он, не открывая глаз. Это было не так. Даже близко. Но он не даст ей это увидеть. Когда зазубренный силуэт Азкабана вознёсся из тумана, у него в животе всё сжалось. Крепость нависала над морем, словно живое существо, самые стены её источали отчаяние. Он ненавидел это место. Ненавидел всё, что оно олицетворяло. Ненавидел то, что вернулся сюда добровольно, чтобы увидеть человека, который добавил столько голосов к его мучениям.

Драко Малфой

Лодка слегка качнулась, ударившись о причал. Гарри выбрался первым, его движения были скованными, челюсть плотно сжата. Гермиона последовала за ним, её глаза нервно метнулись к почерневшим, осыпающимся стенам тюрьмы. — Сосредоточься, — сказала она тихо. — Не позволяй им повлиять на тебя. — Тебе легко говорить, — пробормотал Гарри, но он крепче сжал палочку и двинулся вперёд. Малфой был ответственен за смерти слишком многих из них. Слишком многих. А теперь они собирались отложить казнь этого ублюдка. Челюсть Гарри сжалась, когда они вошли в кабинет начальника тюрьмы; тусклый свет отбрасывал мерцающие тени на стены. Он сунул письмо и свою палочку Гермионе, его рука слегка дрожала. — Возьми, — пробормотал он. — Держи их у себя. Гермиона нахмурилась, её взгляд скользнул по его лицу, пытаясь понять. — Гарри… — Не могу, — резко сказал он, его голос был тихим, но напряжённым от сдерживаемой ярости. — Я не доверяю себе: вдруг не удержусь и применю палочку, если он хотя бы посмотрит на меня не так. Гермиона не стала спорить. Она слишком хорошо понимала, как глубоко сидит в Гарри эта ненависть. — Хорошо, — тихо сказала она, убирая его письмо и палочку в свою расшитую бусинами сумочку. Начальник тюрьмы, коренастый мужчина с лицом, застывшим в вечной недовольной гримасе, сидел за потертым столом и с видом раздражения изучал документы. — В последнюю минуту, — проворчал он, его толстые пальцы скользнули по печати министра на пергаменте. — Вечно вы в последнюю минуту. Никак иначе. Гарри бросил на него яростный взгляд, с трудом скрывая гнев. — Есть проблема? — резко спросил он. Надзиратель поднял взгляд, слегка прищурившись от тона Гарри. — Никакой проблемы, — отрывисто ответил он. — Печать министра всё проясняет. Просто чертовски неудобно, вот и всё. Казни расписаны до последней секунды, а вы тут являетесь со своими бумажками и всё вверх дном переворачиваете. Гермиона сделала шаг вперёд, её голос был спокоен и выверен. — Мы приняли это решение не легкомысленно. Ситуация изменилась. Он нам нужен живым. Пока что. Надзиратель фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Живой, говорите? Ну, если моё мнение что-то значит, вы избавили бы всех от лишних хлопот, если бы дали ему сгнить, как остальным. Или, ещё лучше, позволили бы дементорам сделать своё дело. Гарри сжал кулаки, но промолчал, стиснув зубы. — Просто откройте дверь, — сказала Гермиона, и в её голосе послышалась твёрдость. — Документы в порядке. Это всё, что вам нужно знать. Надзиратель пожал плечами, с кряхтением поднимаясь на ноги. — Ваши похороны, — пробурчал он. Вот профессиональный и качественный перевод, сохраняющий стиль, атмосферу и все нюансы оригинала: Медленно шаркая ногами по направлению к массивной железной двери, ведущей во внутренний блок камер, он оглянулся через плечо на Гарри и Гермиону. — У вас такой вид, будто вы и так не прочь увидеть его мёртвым. Может, он избавит Дементоров от хлопот и издохнет прямо у вас на руках. Гермиона ничего не сказала, но взгляд Гарри мог бы прожечь дыру в спине мужчины. Надзиратель, бормоча проклятия себе под нос, стал возиться со связкой ключей и наконец отпер дверь. Та с скрипом отворилась, обнажив тёмный коридор, от которого несло запахом сырого камня и отчаяния. — Третья камера слева, — сказал надзиратель, кивнув вглубь коридора.— Наслаждайтесь. Гарри замер на пороге, словно ноги его приросли к земле. Тени, казалось, тянулись к нему, будто сама тюрьма была живой и заманивала его в свои глубины. Он глубоко вздохнул, заставив себя двинуться с места. Коридор был таким же холодным и гнетущим, каким он его запомнил, а воздух был густ от присутствия Дементоров, что таились где-то совсем рядом, вне поля зрения. Гарри дышал короткими прерывистыми вздохами, и морозный воздух покрывал его кожу инеем. С каждым их шагом голоса в его голове звучали всё громче. — Гарри! — голос Сириуса, полный паники и предательства, звук его падения за Покров. — Нет! Только не Гарри! Умоляю! — отчаянный, исступлённый крик его матери. — Тонкс… — её имя было всего лишь шёпотом Люпина, едва слышным, но оно резануло Гарри, словно нож. Он споткнулся на ровном месте, рукой опершись о стену для поддержки. Гермиона обернулась, нахмурившись. — Гарри, — тихо сказала Гермиона, почувствовав его напряжение. — Всё в порядке, — отрезал он, хотя его костяшки побелели от того, как сильно он сжимал палочку в кармане. — Давай просто покончим с этим. Он тряхнул головой, пытаясь очистить сознание, но тени на стенах, казалось, двигались, превращаясь в очертания, которые он знал слишком хорошо: силуэт Сириуса, профиль Люпина, развевающиеся волосы его матери. Рука Гермионы легла ему на руку. — Их нет, — тихо сказала она. — Останься со мной. Гарри с усилием кивнул, хотя его руки дрожали. Стиснув зубы, он двинулся вперёд, сосредоточившись на звуке их шагов, а не на призраках в своей голове. К тому времени, как они достигли третьей камеры, гнев в нём пересилил страх. Этот человек — этот негодяй — был виновен в стольких его страданиях. Драко Малфой был причиной смерти Кингсли, жертвы МакГонагалл, бесчисленных жизней, разрушенных за пять лет войны. И теперь Гарри должен был его спасать? Надзиратель отпер дверь камеры с нечитаемым выражением лица. Когда та с металлическим скрипом распахнулась, Гарри увидел Малфоя, сидящего внутри спиной к стене, его светлые волосы грязные и спутанные. Малфой не пошевелился, его холодные серые глаза уставились на вошедших оценивающим, пронизывающим взглядом. Надзиратель усмехнулся. — Весь ваш, — бросил он и, развернувшись, зашаркал обратно по коридору. Гарри на мгновение застыл, и с каждой секундой голоса в его голове звучали всё громче. Гермиона вновь коснулась его руки, возвращая к реальности. — Гарри, — тихо сказала она, — не надо. Он сглотнул ком в горле, ещё сильнее сжав палочку, прежде чем наконец отпустить её. — Ладно, — пробормотал он. — Но если он хоть раз дрогнет… — Я знаю, — голос Гермионы был твёрдым. — Я с этим справлюсь. Она сделала шаг вперёд, её взгляд встретился со взглядом Малфоя. Враждебность в его глазах была ощутима, но она не отступила.

_____________________

Драко

Сегодня был тот самый день. День, когда проклятый Визенгамот решил протащить его, Драко Малфоя, по самым мрачным и позорным кругам, дабы утолить жажду всеобщего мщения. Публичное зрелище — ибо, не дай Мерлин, магическое сообщество могло бы решить дело тихо — вот чего они жаждали. Овны этого проклятого острова соберутся в Азкабане, этой сырой, заброшенной яме отчаяния, чтобы узреть конец Короля вымирания. Убийца многих. Создателя вдов. Короля Разрушения. Драко Малфой сидел в той же кожаной боевой форме, что была на нём во время его последней, злосчастной миссии — бледной тенью некогда безупречной одежды, определявшей его суть. Кожа потрескалась, огрубела от времени и запустения и прилипла к телу, словно вторая кожа, сохраняя лёгкий запах пота, крови и солёного морского воздуха. Все карманы, все потайные отделения для ножей, зелий и разного снаряжения были давно опустошены, оставив его без инструментов, что когда-то делали его смертоносным. Оружия, что принесли ему имя Король разрушения — отточенные до совершенства клинки, склянки с ядами и эликсирами, созданные калечить или убивать, бесчисленные лезвия, скрытые в складках и швах, больше не было. Кобура для палочки пустовала. Всё было конфисковано, оставив лишь пустую оболочку человека, который всё это носил. Его волосы, когда-то безупречно уложенные, теперь свисали длинными, грязными прядями, сбиваясь на концах в сальные колтуны. Они отросли ниже плеч, неровные и спутанные, касаясь его острых скул при малейшем движении. Его ногти были в таком же запустении — неровные и почерневшие, но не без цели. Он использовал их, чтобы отсчитывать время на сырых стенах Азкабана, выцарапывая дни, недели и месяцы на камне, пока его камера не стала походить на зловещий календарь его заточения. Несмотря на свой оборванный вид, его глаза оставались острыми, почти тревожно острыми. Серые, грозовые радужки, что когда-то несли в себе лишь надменность, теперь хранили обострённую, беспокойную бдительность. Они постоянно метались, вычисляя и наблюдая, отказываясь притупиться под гнётом удушающего отчаяния, витавшего над Азкабаном. Эти глаза были единственной частью его, что не поддалась разрушительной силе обстоятельств, непримиримые в своём отказе склониться перед неотвратимостью судьбы. Он сидел в своей тёмной камере, с голыми каменными стенами, источавшими влагу от десятилетий морских брызг, лёгкий туман, наполнявший воздух сырым холодом. Сами стены казались живыми, их пористые поверхности пропитались едкой морской солью. Воздух был густым и тяжёлым, прилипая к коже и заставляя каждый вдох ощущаться, словно ты вдыхаешь мокрую шерсть. Его губы искривила слабая, безрадостная усмешка, когда взгляд скользнул вниз. Его смерть или её отсутствие приближалась. Не для него милость в виде Авады Кедавра. Нет, это было бы слишком просто, слишком быстро, слишком чисто для такого, как он. Овны снаружи жаждали зрелища. Представления. Возможности увидеть, как Король Разрушений, низведён до бездушной оболочки. Дышащего трупа. Жертвы Поцелуя Дементора. Он тихо, без тени веселья, рассмеялся, и плечи его содрогнулись под тяжестью этого смеха. Дураки, все они. Если они думали, что, отобрав у него оружие, магию и достоинство, они сломят его, то они явно ничего не знали о Драко Малфое. Нет, они опоздали его сломать. Он сломался давно. Всё, что осталось теперь, — это человек, закалённый в огне его собственного падения, острее любого клинка, который у него конфисковали, опаснее тех удобных лживых сказок, что они шептали о нём, чтобы успокоить свои хрупкие совести. Рекс Экскидиум, которого они боялись, был не просто титулом; это была изуродованная, кровавая правда о том, кем он стал. Оружие, которое никто — даже он сам — не мог полностью контролировать. Оглядываясь назад, Драко понял, что всегда выбирал зелёный свет, чтобы оборвать жизнь, а не продлить её. Не было никакого удовлетворения в продлении страданий, если только целью не была информация. Тогда, конечно, он был более чем счастлив помочь. Боль была языком, на котором он научился говорить бегло, благодаря необходимости. Ох, какой арсенал он создал: проклятия, что режут острее любого лезвия, проклятия, чьё действие тянулось, словно яд, заклинания, способные разорвать и тело, и разум. Он оттачивал эти инструменты с точностью не потому, что наслаждался жестокостью, хотя в иные моменты он задумывался, не так ли? — а потому, что этого требовало выживание. Истинный волшебник, истинный волшебник чистой крови, использует всё оружие, что есть в его распоряжении. Всё, что меньше этого, — слабость, а слабость — это смерть. Было время, когда такие вещи имели значение — титулы, кровь, власть. Но то время давно прошло, сметённое приливной волной разрушения, которое он сам и обрушил на мир, и которое обрушилось на него. Теперь, сидя здесь, в окутанном мраком, пропитанном солью унынии Азкабана, ничто из этого не имело значения. Какой прок во власти, если она не может остановить неизбежное? Он рассеянно пошевелил пальцами, выводя невидимые узоры на грязной скамье, на которой сидел; его руки слегка дрожали от холода. Скамья была плохой заменой палочки, которой он больше не обладал, но само движение пальцев помогало ему сосредоточиться. Возможно, у него и отобрали всё физическое оружие, но его разум оставался острым. Как и всегда. Его Окклюменция была сильнее, чем когда-либо, наслаиваясь сама на себя в причудливые, неприступные стены. Даже дементоры не могли пробиться сквозь лабиринт, что он выстроил в своём сознании. Они крались снаружи у его камеры, их гнусное присутствие ощущалось ледяными когтями, скребущими по его чувствам, но Драко не впускал их. Он не доставит им этого удовольствия. Не позволит им поживиться обрывками его воспоминаний, не даст им вкусить глубины его отчаяния. Мало того, Азкабан его укрепил, отточив его концентрацию так, как не смогли бы ни одно поле боя ни дуэль. Его разум был крепостью, с закрытыми воротами, с секретами, погребёнными так глубоко, что до них почти невозможно было добраться. Но сегодня… сегодня крепость падёт. Сегодня всё кончится. Если только… Грязнокровка. Она приходила вчера, не так ли? Её появление было столь же неожиданным, сколь и яростным. Грейнджер. Бич его существования. Святоша, самодовольная, раздражающе блестящая волшебница, которая являлась в его мыслях способами, которые он предпочёл бы не признавать. Что ей было нужно? Поиздеваться? Стать свидетельницей его падения? Нет, на неё это не похоже. Не на неё. Не на Гермиону Грейндж, гриффиндорскую королеву чёртовых моральных принципов. Что она сказала? Её голос отзывался в его памяти, чёткий и неумолимый, прорезая туман его мыслей, словно отточенный клинок. «Потому что мне нужен не слабый, сломленный человек, утопающий в самобичевании. Мне нужно оружие». И тогда прозвучали слова, что пронзили его по-настоящему; их взвешенная жестокость до сих пор отзывалась в опустевшей груди: «Ты не мужчина. Ты — оружие. И если сломаешься, я выброшу тебя без тени сомнения». Драко издал безрадостный смешок — сухой, надтреснутый, едва слышный под шепот морского бриза, проникавшего в камеру. Оружие. Чёрт побери, так оно и есть. Смертоносное, точное и совершенно расходуемое. Опасное для самого того, кто его держит. Он провёл рукой по своим грязным, сбившимся в колтуны волосам, ногти цеплялись за узлы, пока он откидывался на холодную каменную стену. Эти слова, горькие и острые, переворачивались в его сознании, заставляя его смотреть в лицо правде, которую он давно похоронил. Именно это Волдеморт и разглядел в нём, не так ли? Инструмент, который можно отточить и применить с убийственной точностью, выкованный в горниле мучений и безжалостно эффективный. Волдеморту не было дела до того мальчика, которым он был, до страха в его глазах или дрожи в руках. Его волновал лишь результат, что Драко может совершить, как его можно использовать. И вот теперь здесь была она. Грейнджер, стоявшая на том самом месте, где когда-то стоял Волдеморт, и смотревшая на него с тем же безличным расчётом. Не как на человека, даже не как на врага, а как на средство для достижения цели. Но зачем? Зачем ей понадобился он? Почему это всемогущая Гермиона Грейнджер, столп света и справедливости, добровольно протягивает руку помощи Королю Разрушений? Если только она не пошла своим путём. Драко снова рассмеялся — на этот раз горько и резко, с примесью жестокой усмешки, которую мог понять лишь он один. Грейнджер, пошла своим путём? Вот это было бы зрелище. Её идеально прямая спина согнулась бы достаточно, чтобы увидеть мир с его точки зрения, её сияющий моральный компас наконец-то дал бы трещину и потускнел. О, он бы отдал многое, чтобы увидеть это. Сама мысль о том, что Гермиона Грейнджер — самодовольная, святоша, невыносимая Гермиона Грейнджер — опустится до его уровня, была почти забавной. Почти. Но нет. Она не сможет. Не способна. Он всё ещё видел её лицо, отблеск отчаяния в глазах, то, как сжались её челюсти, когда она произносила эти ранящие слова. Не отчаяние за себя — Грейнджер не из тех, кто станет умолять о собственном спасении, но отчаяние за что-то большее. Вот что выбивало его из колеи. Что могло заставить такую, как она, опуститься настолько низко, чтобы стоять с ним в одной комнате, говорить с ним, требовать что-то от него? Какая цель могла быть настолько важна для Гермионы Грейнджер, что она рискнула бы запятнать свои драгоценные идеалы? И какую роль в этом отвели ему? Усмешка Драко растаяла, сменившись чем-то более мрачным, холодным. Она сказала, что ей нужно оружие. Не мужчина. Не союзник. Оружие. Какая же война надвигалась, для которой требовалось нечто настолько сломанное и опасное, как он? Эта мысль тлела в его сознании, без ответа и без приглашения, но настойчиво. Грейнджер, при всех её недостатках, не была дурой. Она не пришла бы к нему без причины. И она не ушла бы, не забрав с собой часть его самого. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Он ненавидел то, как её слова впились ему под кожу, как засели в сознании, словно проклятие. Драко закрыл глаза, откинул голову на сырой камень и позволил тишине камеры сомкнуться вокруг. От этого не было спасения. Ни искупления. Ни избавления. Но был и другой смысл. Нечто, чего она не сказала, но что ясно подразумевалось. Если он — оружие, значит, есть и мишень. Вчера её лицо было маской — такой, какую умела носить только Грейнджер: стоической, решительной, но с отсветом чего-то в глубине глаз. Возможно, отчаяния. Драко видел его у других — обычно незадолго до того, как они ломались. Она явилась с недосказанными словами, с едва заданными вопросами и так же быстро исчезла, а её присутствие повисло в воздухе, словно отзвук проклятия. С тех пор он не сомкнул глаз. И теперь, сидя и уставившись в сырой пол камеры, Драко не сразу услышал звук шагов снаружи. Не услышал лязга ключей и скрипа открывающейся двери. Его внимание привлек лишь едва уловимый запах дождя и пергамента — запах Грейнджер. И не только её. Драко медленно поднял взгляд, его бледные глаза прищурились, привыкая к свету, хлынувшему в камеру. Перед ним стояла она, а по бокам — не кто иной, как Сам-Знаете-Кто. Поттер. Чёртов Поттер. Мальчик, который выжил. Спаситель. Золотой мальчик Гриффиндора, чей невыносимый геройский комплекс втянул его в больше передряг, чем Драко мог бы сосчитать. И вот он здесь, выглядевший заметно похуже, чем раньше, с уставшими зелёными глазами, в которых пылало нечто, чего Драко не мог точно определить. Возможно, то же отчаяние. — Ну что ж, — протянул Драко, его голос был хриплым, но по-прежнему источал яд. — Золотой дуэт явился проводить меня? Или вы пришли поиздеваться? Я ничего иного от тебя и не ждал, Поттер. Они не ответили сразу, и эта тишина — эта чёртова тишина — дёргала его уже и без того расшатанные нервы. Он прищурился. — Что? Язык проглотила, Грейнджер? Или ты наконец осознала тщетность своего морального превосходства? Грейнджер сделала шаг вперёд, и впервые Драко разглядел нечто большее. Не просто отчаяние, но… настоятельность. — У нас нет на это времени, — резко сказала она, её голос был так же собран, как всегда, но в нём звучала несвойственная ей прежде острота. — Ты хочешь умереть здесь сегодня, Малфой? Или предпочтёшь хоть раз в жизни сделать что-то полезное? Усмешка Драко дрогнула, уступая место чему-то, более похожему на любопытство. Что это? Уловка? Игра? Нет, Грейнджер не была любительницей игр. На что она намекает? Могла ли существовать возможность — пусть ничтожная, что сегодня он не умрёт? Эта мысль шевельнулась в нём, незваная и чужая. Он не хотел её обдумывать. Не мог. Он был готов к этому дню. Был готов покончить с этим жалким существованием, встретить тьму лицом к лицу, какой бы мрачной и пустой она ни оказалась. Поцелуй Дементора был единственной определённостью в его сознании — подходяще жестоким концом для жизни, что была не чем иным, как кровью и руинами. И он смирился с этим. Чёрт возьми, он ждал этого. Но теперь? Теперь в нём шевелилось нечто… странное, мерцающее, что можно было бы принять за надежду, не будь это так до смешного нелепо. Нет, нет, он не поддастся этому. Не может. Они не захотят его пощадить. Не после того, что он совершил. Не после тех жизней, что он забрал, того разрушения, что он причинил, тех друзей, которых он у них отнял. Нет, у них нет причин оставлять его в живых. Ни у Грейнджер. Ни у Поттера. И уж тем более ни у остальных из Ордена. Он выпрямился чуть заметнее, пытаясь отогнать эти мысли, но вопросы витали в воздухе, коварные и разъедающие. Зачем они здесь? Что им нужно? И почему, главное, Грейнджер смотрела на него с тем острым, нечитаемым выражением, будто он был головоломкой, которую она наконец решила разгадать? Он откинулся назад, скрестив руки на груди, словно пытаясь оградиться от того безумия, которое она собиралась предложить. Его бледно-серые глаза сузились, а голос, когда он зазвучал, был сухим и резким. — Полезное? — повторил он, и в его тоне звучала насмешка. — И что же, скажите на милость, это подразумевает? Искупление моей души? Сражение во имя «высшего блага»? Просветите меня. Челюсть Гарри сжалась, но он сохранил молчание. Гермиона не отвела взгляда. — Нам нужны ответы, — прямо сказала она. — И ты нам их дашь. Усмешка Малфоя стала шире, в глазах вспыхнула искра насмешки. — Неужели? — тихо произнёс он, и в интонации сквозила язвительность. — Это должно быть забавно. И в тот же миг атмосфера переменилась. Сердце Драко, которое он считал давно мёртвым, предательски дрогнуло. Эти слова не имели смысла, особенно из его уст. Из уст мальчика, у которого были все причины позволить Драко гнить в этой камере, позволить дементорам довершить начатое. Его губы дёрнулись в слабой усмешке, но в ней не было привычной едкости. — Поосторожнее, Поттер. Ты ведь можешь вселить в меня надежду. Взгляд Грейнджер встретился с его взглядом, и на мгновение Драко поклялся бы, что увидел в её глазах нечто — нечто подлинное и обнажённое. — Не принимай это за прощение, Малфой, — тихо сказала она. — Мы здесь не для того, чтобы спасать тебя. Но сейчас только ты можешь нам помочь. Сейчас. Драко похолодел внутри, когда до него дошёл смысл. Он знал, что этот день когда-нибудь настанет. Но не сегодня, когда он был готов. — Что ж, — пробормотал он, его голос стал тише, а ум лихорадочно заработал. — Это должно быть интересно. Впервые за долгие годы в холодных, тёмных глубинах его души что-то шевельнулось. Искра. Проблеск надежды. И он возненавидел это.