From Which All That Was

Суп по вкусу, честно говоря, не так уж плох. Привкус металла банки в нём почти не ощущается, но, опять же, это может быть потому, что Хиггс слишком голоден, чтобы обращать внимание на подобное. Хиральный экран здесь настолько больше, чем дома, что он не удивляется, когда Сэм предлагает посмотреть фильм. Они передвигают стулья так, чтобы они были стояли вплотную, чтобы они могли прислониться друг к другу, и Сэм не протестует, когда Хиггс кладёт ноги ему на колени. Фильм, на котором они останавливаются, выбран Хиггсом скорее в шутку, исключительно потому, что в названии есть слово «пророчество». Но, честно говоря, этот фильм несколько разочаровывает. Он выглядит нелепо, и, конечно, в нём нет религиозной жестокости. Это унылый старый фильм о мужчине, оплакивающем свою жену, и странных, неземных событиях, преследующих главного героя. По большей части они смотрят его тишине, за исключением некоторых моментов, когда Хиггс ругает сюжет. Сэм прыскает от смеха, возможно, потому, что заметил, что Хиггс в самом деле наслаждается историей. В этом есть нечто странное, что фильм пересекается с его собственной жизнью. Что-то непостижимое объединяет людей, что-то могущественное, чего ни один даже не пытается понять. Да, он знает, каково это. Хиггс удивляется, хотя на самом деле не должен, когда Сэм наклоняется, чтобы поцеловать его в конце фильма. Сначала поцелуй был мягким, нежным, а затем Сэм провёл языком по его губам, и раздвинул их, углубляя поцелуй. Сэм относит его в постель, и Хиггс ложится совершенно добровольно, раздвигая ноги, Сэм устраивается на нём сверху, их поцелуи горячие и обжигающие, а его руки пробираются к голове Сэма, запуская пальцы в его длинные волосы. Хиггс отдалённо осознаёт тихие звуки из своего рта — приглушённые, с придыханием стоны, полные нетерпения и желания. Близость, физический контакт — это чертовски фантастично. Он почти уверен, что мог бы остаться в таком положении навечно. Сэм прерывает поцелуй, когда они оба уже начинают задыхаться, перекатывается на бок рядом, с нежностью смотрит на него. Хиггсу кажется, что он никогда к этому не привыкнет. — Я хочу прикоснуться к тебе, — шепчет Хиггс, — Обвести руками твой шрам, — и в этом нет никакого сексуального поддекста; просто хочет прикоснуться к нему, почувствовать гладкие линии шрама. Он немного напоминает Хиггсу сросшуюся после операции кожу, как на картинках в книгах по медицине. В те времена, когда люди только начинали изучать медицину, им было важно узнать, как умер человек, и они не спешили избавиться от тела как можно быстрее. Ему кажется, что он просит о чём-то запретном. Он не должен хотеть большего, он должен быть благодарен за то, что ему дают, но Сэм без колебаний переворачивается на спину, — Ты можешь прикоснуться, — говорит он, глядя на Хиггса. В его глазах столько доверия. Хиггс забирается на него сверху, почти усаживаясь на Сэма, и медленно расстёгивает его ночную рубашку. — Чёрт, — говорит Хиггс, наклоняется, чтобы поцеловать один из бледных отпечатков ладоней на коже Сэма. Тихий звук, который вырывался из рта Сэма, настолько раззадорил его, что Хиггс повторяет это действие снова, опускаясь цепочкой поцелуев всё ниже и ниже, пока не достигает шрама. Ему интересно, сколько людей видели этот шрам; сколько людей просили показать. Хиггс, вероятно, единственный человек, который знает, как Сэм получил его. Мысль о том, что этот секрет Сэма теперь принадлежит и ему, вызывает у него чувство превосходства. Он проводит пальцами по рельефному шраму. Сэм жмурится, и Хиггс отдёргивает руку, чтобы отстраниться. Но Сэм останавливает его, схватив за запястье, — Просто немного щекотно, — шепчет Сэм, подталкивая его продолжить. Вероятно, ещё немного прикосновений, и это может привести к... другим вещам, которых Хиггс не планировал, поэтому после ещё нескольких секунд любования он ложится обратно рядом с Сэмом. Сэм одевается обратно не сразу, чего Хиггс не ожидал. Хиггс не благодарит Сэма, потому что это кажется неуместным, он не знает, что сказать. Он, конечно, не может отплатить Сэму тем же, не может показать себя вот так. Никогда никому не показывал себя, своё истинное «я». Чёрт возьми, ему сорок лет, но он не избежит сильной паники, если решит показать себя, что полностью разрушит лёгкую, спокойную атмосферу между ними. Подождите, нет, не сорок. Сэм сказал, что прошло девяносто восемь лет. Сто тридцать восемь? Чёрт, ему не нравится это число. Значит, сорок. — С тобой всё в порядке? Ты ужасно тихий, даже для себя. — Просто задумался, — бормочет Хиггс. — О чём? Он не привык к этому, к тому, что люди разговаривают с ним, хотят что-то о нём узнать. Даже сейчас, живя с Сэмом — как долго они прожили вместе? Шесть месяцев? Дольше? — он не знает, что с этим делать. Об этом странно даже думать, — Кто мы, Сэм? Сэм поворачивается к нему, смотрит на него так нежно, — Кем ты хочешь, чтобы мы были? — он не заслуживает такого взгляда. — Я не знаю. — Ещё можно не торопиться, — осторожно говорит Сэм, — Не стоит делать поспешных решений. Он не заслуживает Сэма Бриджеса, — Но… — начинает он, не желая верить, что это реально, — Мы... — Прошёл всего день. Дай себе время. Верно. Прошёл всего один день. Он так привык теряться в собственных мыслях. Он протягивает руку, чтобы коснуться плеча Сэма, притянуть его ближе, хотя пространства между ними и так почти совсем не осталось. Матрас такой маленький, что его едва хватает для них двоих. Простыни тонкие, а подушки неудобные, но… всё это реально. Он действительно здесь, с Сэмом Бриджесом, с человеком, которого он долгое-долгое время не мог выкинуть из головы. Всё это может показаться неправильным. Он и герой, защищающий людей от неизвестности. — Думаю, уже буду спать, — говорит Сэм, зевая, — Спокойной ночи, Хиггс, — вот так просто. Хиггс удивляется тому, как легко этот человек может заснуть, вообще не прилагая усилий. Его дыхание медленное и ровное, безмятежное. Хиггс поворачивается на бок, прижимаясь спиной к груди Сэма. Эта связь, эта нить, связывающая их вместе… Он может к ней привыкнуть.