From Which All That Was

По прошествии первых двух дней после того, как Сэм ушёл на эту чёртову доставку, в целом всё идёт своим чередом, как думает Хиггс. Почти. Он ни разу не покинул убежище, даже зная, что мог бы выйти в деревню и найти себе хоть какое-нибудь занятие. В общественных помещениях хотя бы есть что-то кроме кухни с огромным длинным столом, как на картине да Винчи, и крошечная оранжерея. Но он не хочет уходить, потому что это убежище стало его домом. Это место больше похоже на дом, чем душные коридоры, которые соединяют остальных жителей деревни вместе. В этом месте есть что-то живое, и знание того, что Сэм живёт здесь, заставляет его чувствовать себя так, будто он находится в правильном месте. Он почти, но не совсем, может считать убежище своим домом. Это очень странно. Убежище, в котором он жил за пределами руин Среднего узла, не было чем-то, что он в самом деле считал домом. Было лишь местом для сна, для приёма пищи. Время от времени можно было изводить Сэма диковинными заказами пиццы, ещё более диковинными историями, просто чтобы посмотреть, что этот человек будет делать. Другие курьеры были в лучшем случае некомпетентны и небрежны. Но Сэм всегда доставлял пиццу в идеальном состоянии. Даже шампанское, которое ему приходилось нести вручную всю дорогу с Темпоральной фермы, прибыло в убежище без единой царапины. И Сэм доставил его для него. Он выпил всю бутылку за один присест и пару часов притворялся, что не причастен к апокалипсису, о приближении которого никто другой не желал знать. Оно того стоило, даже несмотря на то, что большую часть дня он был неспособен думать ни о чём другом, кроме забавной мысли о том, что человечество было уничтожено шестью способами, и что вестник апокалипсиса был пьян в стельку на полу в убежище, заваленном книгами и пустыми коробками из-под пиццы. Сейчас, в доме Сэма, он не может так легко напиться. У этого человека всегда бывает только пять — пять, а не шесть, кто, чёрт возьми, так делает? — банок пива за раз, и то слабое, безвкусное дерьмо. Хиггсу точно не хочется заказывать ещё, не тогда, когда Сэм всегда выходит из дома, чтобы поприветствовать курьеров. Он не хочет и не будет показывать своё лицо даже в виде голограммы. И вот он сидит здесь, скучая, проклиная себя за то, что сразу не передумал, за то, что простоял там у выхода три грёбаных часа, прежде чем решил, что всё-таки не хочет оставаться один. Но теперь уже слишком поздно. Ему скучно и одиноко, и то место в груди болит сильнее обычного. Ему слишком скучно, чтобы читать, слишком неспокойно, чтобы сесть и посмотреть какой-нибудь фильм по телевизору, поэтому он просто ходит взад-вперёд. Он даже не может бормотать себе под нос, потому что тогда Сэм услышал бы и, вероятно, забеспокоился бы, хотя ему не следовало этого делать. — Напомни мне купить вафельницу в убежище, — говорит Сэм через кодек, как будто может читать чёртовы мысли Хиггса. — Что? — Вафельницу. Хозяйка одного из убежищ пустила меня переночевать, узнала меня, потому что я помогал её бабушке с дедушкой. У неё есть такая, она сказала мне, что в ней можно готовить всё, что угодно, не только вафли. Она пожарила в ней несколько яиц. Уже почти одиннадцать, а он ещё ничего не ел. Похоже, Сэм тоже откладывает ужин допоздна. Он шаркает на кухню и вздыхает, — Это твой дом, Сэм, — он роется в шкафчиках, пока не натыкается на коробку с выпечкой из тостера, хватает один из маленьких пакетиков, даже не потрудившись убрать коробку. Сэма не будет дома пару дней, так что всё в порядке. — Это значит «да»? — спрашивает Сэм, напоминая Хиггсу, что он в целом не всегда понимает его. Он не помнит такого Сэма — человека, который прилагает усилия для людей, а не держит их на огромном расстоянии от себя. — Делай, что хочешь. Он устал от этого. Поужинав, он ложится на диван и смотрит в потолок. Климат-контроль держит в убежище комфортную температуру, очень тёплую и приятную, несопоставимую с холодом гор снаружи. Он хочет выйти, но не может себя заставить. Учитывая, насколько его ДУМ ослаб, худшее, что могло бы с ним случиться, если бы он отправился бы в путь без какой-либо конкретной цели — он бы замёрз и умер от переохлаждения. И не в первый раз. Он мог бы отправиться в зону Тварей и вызвать выплеск. Но какая-то раздражающая, сознательная часть его беспокоится, что, даже если его силы вернутся, со здешними людьми может случиться нечто ужасное. Нечто ужасное может случиться с Эбби. Хиггс отмирает, когда понимает, что Сэм снова заговорил, хотя он не уверен, как долго тот уже говорит, — ...о возвращении на следующее утро. Что думаешь? — М? — Когда я прибуду в Южный узел, будет уже поздно. Я вернусь утром. Это всё равно произойдёт в течение трёх дней, как я и говорил. — А, точно, — рассеянно говорит Хиггс. — Ты в порядке? — Да, — лжёт Хиггс. И похоже, его ответ удовлетворяет Сэма, потому что тот надолго замолкает. Единственное, что слышит Хиггс — это его дыхание, иногда затруднённое, но ровное. В этом звуке есть что-то успокаивающее, что-то, на чём он не хочет заострять внимание. — Сэм, — зовёт он, когда молчание становится невыносимо долгим. Сэм не отвечает, но Хиггс всё равно знает, что он слушает, — Ты помнишь тот гигантский ураган? Тот, что был над Южным узлом? Наступает долгая пауза, прежде чем Сэм отвечает, — ...Да. Я помню, — в его голосе проскакивает что-то такое… Хиггс не может определить, что именно. — Что это было? Клянусь, я не имею к этому никакого отношения. Чертовски странная хрень. — Я знаю, что ты тут ни при чём, — осторожно говорит Сэм. Хиггсу действительно начинает не нравиться этот тон. Это наглость с его стороны — просить Хиггса открыться, когда ясно, что сам чего-то недоговаривает. — Не хочешь поделиться? — Это… — Сэм колеблется и звучит даже неловко. Интересная реакция. — Позже. Это долгая история, и я... это потребует некоторых объяснений. Не то чтобы я хотел говорить об этом по кодеку. Чёрт, это одна из тех историй, да? — Да, — бормочет Хиггс, — Позже. Конечно.