From Which All That Was

Когда Хиггс просыпается несколько дней спустя, Сэма нигде не видно. На кухонном столе лежит записка, в которой сообщается, что он ушёл куда-то за продуктами. Жаль. Этот человек утверждает, что вышел на пенсию, и всё же он до сих пор решает проблемы людей спустя сто лет после того, как начал выполнять своё дурацкое поручение. Не имея возможности совершить прыжок, Хиггс никак не может попытаться разыскать Сэма. Даже боль в груди не указывает ему правильное направление, она просто есть. Зуд в сердце, заставляющий его чувствовать себя неуютно и нервно. Он бродит по убежищу. Не похоже, что здесь есть чем заняться. О, конечно, практически каждый фильм, когда-либо снятый, доступен в Хиральной Сети, каждое телешоу. Доступно так много информации, что человек может сойти с ума, просто пытаясь разобраться в ней. Хорошо, что Хиггс уже сошёл с ума, не так ли? Но сейчас ему всё равно это неинтересно, и он слишком раздражителен, чтобы находить чтение приятным. Он сидит за компьютером, просматривая мониторы и записи с камер наблюдения. Странно видеть так много входов в дома престарелых, сгруппированных вместе, но он полагает, что в этом есть какой-то определённый смысл. Не все созданы для городской жизни, и до странствия по миру были города. Он роется в ящиках стола, просто чтобы чем-то себя занять. Находит много благодарственных писем, некоторые из них довольно старые. Это довольно старомодно, тем более сейчас, но Сэм явно сохранил их все. Десятки брелков и множество других предметов, которые явно сделаны вручную, а не на хиральном принтере. На дне одного из ящиков что-то привлекает внимание Хиггса: пожелтевшая бумага. Он берёт её, заинтересованный толщиной бумаги, хотя и не удивлён, что Сэм сохранил её. Это некролог. Некролог женщине, которая была на стольких-стольких фотографиях с Сэмом. Луиза Бриджес-Гибсон. Дочь, мать, бабушка. Она потратила всю свою жизнь на наше спасение. Дата её рождения указана через два месяца после его последней стычки с Сэмом, она умерла почти одиннадцать лет назад. Хиггс чувствует себя так, словно его только что окатили ведром ледяной воды. Он такой ужасный мудак, сующий нос в такие личные дела. Он кладёт некролог на место настолько осторожно, насколько только может, и задвигает ящик. Не желая находиться в убежище, он выходит через дверь в коридор, любуясь причудливым видом помещений, которые были построены после Выхода Смерти. Пространство немного напоминает лабиринт. Коридоры выглядят не очень длинными, но их много. Прогуливаясь по ним, у него создаётся впечатление, что в этом комплексе живёт по меньшей мере двадцать человек. Население далеко не такое большое, как в Городском узле, но вполне приличное для людей, которые хотят жить за его пределами. Он заходит в тупик, к открытому дверному проёму, откуда он может видеть зелень внутри комнаты. Он заходит внутрь и удивляется тому, что видит. Растения, растения повсюду. Это комната меньше, чем убежище, но её пространство умело оптимизировано. Здесь есть клубника и помидоры, картофель и морковь, всё в безопасности под тёплым ультрафиолетовым светом. Здесь по меньшей мере дюжина сортов фруктов и овощей, и всё выглядит ухоженно. Теперь он знает, где Сэм берёт свои чудесно свежие фрукты. Позади него раздаются шаги и он вздрагивает, оборачиваясь, сталкивается с Мэри прямо у себя за спиной. — Привет, дорогой. Не хотела тебя напугать, — мягко говорит она. Хиггс, не зная, что сказать, наблюдает, как она ковыляет к помидорным грядкам, опираясь на трость. — Ты друг Сэма, не так ли? Ты первый новый человек, которого я увидела за долгое время, — она улыбается. Очень любезно, ему это так чуждо. — Э-э, да, — говорит Хиггс, не зная, как относиться к тому, что его назвали другом Сэма. — Как тебя зовут? — Хиггс, мэм. Хиггс Монаган. При упоминании имени в её глазах не появляется ни страха, ни гнева. Хиггс — грёбаный террорист, ради бога, как он может быть совершенно неизвестен этим людям? Не может быть, чтобы они не слышали его имени, не может быть, чтобы они не возненавидели его, как совершенное зло этого мира. Он ушёл, но никогда, никогда не будет забыт. Но она продолжает смотреть на него снизу вверх, как добрая старушка, которая просто по-соседски относится к новому жильцу. — Что ж, Хиггс, я рада, что ты решил осмотреть нашу маленькую деревушку. Сэм упоминал, что ты довольно закрытый; приятно видеть тебя здесь, — она срывает помидор, прощается и уходит в своё убежище, оставляя Хиггса одного, совершенно потерянным. ** Когда Хиггс возвращается в убежище, Сэм уже внутри, слушает того раздражающего музыканта, должно быть, в тысячный раз. — Ты вернулся, — говорит Сэм, не поднимая глаз, — Хотел узнать, когда ты осмотришь остальную часть деревни. Что тебя гложет? — он проговаривает последний вопрос, когда поднимает глаза на Хиггса и видит, что тот не знает, как ему реагировать. — Почему они не обращаются со мной как с монстром, которым я и являюсь? Почему они меня не узнают? Они должны бояться меня; они должны ненавидеть меня. — С чего бы? — Хочешь сказать, что они бы не нашли связи с именем Хиггс, блядь, Монаган? Не опекай меня, Сэм. Я знаю, кто я; что я сделал. — Никто не знает имя Хиггса Монагана, кроме меня, — терпеливо говорит Сэм. — Хиггс — не самое популярное имя для ребёнка в наши дни, но они не станут осуждать. Мэри здесь самая старшая, если не считать нас. Она родилась, когда Лу была подростком. Хиггс не уверен, стоит ли ему притворяться, что он не знает, кто такая Лу, поэтому он ничего не говорит, озабоченно двигая челюстью. — Никого из тех, кто знал тебя, не осталось в живых. Так что они не смогли бы установить связь. Ты сожалеешь об этом? Хиггс не знает, поэтому не отвечает. Однако, похоже, это неправильный поступок, потому что Сэм испускает долгий вздох, потирая лицо ладонями. — Они доверяют тебе, потому что я привёл тебя сюда, — говорит Сэм, как будто это должно быть очевидно, — Ты не можешь простить себя за то, что сделал сто лет назад. Но ты можешь начать исправляться. Ты вообще хочешь этого? Потому что, похоже, ты слишком занят, чёрт возьми, жалостью к себе, — прошло много времени с тех пор, как он слышал, как Сэм повышает голос, и сейчас он выглядит разозлённым, как будто может даже попытаться замахнуться на него. Почти как в старые добрые времена, и от этого у него зудит в груди. Если бы сама земля могла разверзнуться и поглотить его целиком, это было бы более милосердной судьбой, чем слушать этот разговор. — Я не знаю… — начинает Хиггс, чувствуя сухость во рту, — …с чего вообще начать, — будто в его теле зияющая дыра, там, где Амелия отрезала его от себя. Рана, которую он не должен был пережить. — Можешь начать с того, что поможешь мне сделать что-нибудь приятное на день рождения Эбби, — устало говорит Сэм. Хиггс не уверен, что правильно расслышал Сэма: — Что? — Покажи мне, что ты можешь вести себя как чёртов нормальный человек хотя бы один день. Докажи мне, что ты можешь находиться среди людей и не причинять им вреда, пережить целый день, не напугав семилетнего ребёнка, и, возможно, я начну верить, что ты действительно хочешь измениться. Есть ли у него выбор? Мысль о том, что он может потерять Сэма, потерять эту связь, наполняет его ужасом, который он испытывал раньше только однажды, после того, как Она так легко, так бессердечно отвергла его. Когда он понял, что остался совершенно один. Один, один, один. На том чахнущем Берегу. Смерть так и не пришла за ним, и все его нити были недосягаемы. Один, один, один. Он не сможет пережить это снова; ему кажется, что горе уничтожит его. — Хорошо, — говорит он, — Ладно. Я помогу. Если Сэм и сомневается в нём, он этого не показывает. Его лицо всё такое же серьёзное, как и в начале. Его мысли прочитать невозможно.