From Which All That Was

Хиггс просыпается тем вечером, чувствуя жар и боль в теле. Если кто-нибудь когда-либо говорил, что статус Возвращенца избавляет от тревоги и ужаса, которые возникают при околосмертном опыте, он не имеет понятия, о чём, блядь, говорит. Он завёрнут в такое количество одеял, что это наводит его на мысль о древнеегипетских мумиях. Разве это смешно? Он ненавидит своё тело, которое не хочет подчиняться разуму. То, как его тело расслабляется при мысли о том, что ему больно и он слаб, но всё ещё жив. Быть Возвращенцем, это, мать вашу, когда всё, чего ты на самом деле желаешь — навсегда покинуть этот бренный мир. Но что ты можешь сделать, когда само чистилище не хочет принимать тебя? Теперь у него даже меньше сил, чем было прошлой ночью. И он завёрнут в кучу одеял, почти не может двигаться. Хиггс медленно осматривает убежище, впитывая увиденное. Он более трезв умом, чем вчера, как ни забавно в этом признаваться самому себе. Не может пошевелить ни единым мускулом, но его разум не затуманен мыслями о вечности, в нём остались только его собственные мысли. Он не находит никаких свидетельств того, что Сэм делил это помещение с кем-либо ещё в течение длительного времени, если вообще делил. Здесь есть фотографии Сэма с разными людьми; некоторые снимки кажутся довольно старыми, другие — более свежими. Но никаких признаков другого жильца. Просто куча фотографий. Одно можно сказать наверняка: на всех них Сэм того же возраста, что и люди на фотографиях. Он думает, что на некоторых из них он мог бы увидеть Фрэджайл, выглядящую намного старше, чем он её помнит. Не то чтобы он хотел думать об этом сейчас или когда-либо ещё. На некоторых из них изображена женщина с карими глазами и приподнятыми уголками губ. Хиггс совсем её не узнаёт, но Сэм обнимает её за плечи, и на каждой фотографии у него сияющая улыбка. Он никогда не видел, чтобы Сэм улыбался — не то чтобы у него был повод улыбаться. Две диаметрально противоположные силы никогда не смогли бы выявить хорошее друг в друге. Но это знание раскрывает для него новую сторону легендарного курьера. Хиггс должен признаться себе — Сэм говорил правду относительно своего очевидного выздоровления от недуга. Хотя он вообще не понимает как. Терапия? Да это просто смешно. — Кто эта женщина? — спрашивает он, прежде чем успевает остановить себя. Он уставился на самую свежую фотографию. Её лицо старое и морщинистое, и в глазах у них обоих есть что-то глубоко печальное. Сэм не отвечает, вместо этого он встаёт из-за компьютера и собирает все фотографии с этой женщиной, после относит их к себе на стол. Заметка для себя: больше не задавать Сэму вопросов о его фотографиях с совершенно незнакомыми ему людьми. Какое-то время ему кажется, что Сэм вообще ничего ему не скажет после почти фатального инцидента днём. Хиггс до сих пор не знает, каким образом он привлёк к себе внимание. Но с другой стороны, трудно понять, что ты сделал не так, когда даже не можешь видеть этих ублюдков. Знания, что они где-то рядом — недостаточно. Особенно когда ты привык без проблем контролировать их. — Тебе нужно пить больше жидкости, — в конце концов говорит Сэм, снова доставая чёртову кружку. Сколько часов прошло с момента, как он в последний раз просыпался? — Док сказал, что её нужно подсластить. Типа для обмена веществ, я точно не знаю. С некоторой помощью со стороны, Хиггсу удаётся сесть, что избавляет Сэма от унизительной необходимости снова держать для него кружку. Хиггс взял кружку, его руки немного дрожат, но он старается скрыть тремор настолько, насколько может. Он не смотрит на Сэма. Ему не нравится идея быть в долгу перед другим человеком, особенно когда этот самый долг, кажется, только продолжает расти. Потребовал бы Сэм чего-то взамен? Хиггс много чего не знает об этом человеке, в то время как Сэм знает о нём больше, чем кто-либо другой, если он читал дневники. Хиггс не хочет спрашивать, читал ли он. Они никогда не предназначались для чужих глаз, только для него, его личных мыслей, обнажения души. Он предпочитал, чтобы люди знали о нём как можно меньше. А затем Фактор Вымирания проникла в его сердце и разум, поощряя его маниакальную и неистовую одержимость этим человеком. Она даже отдала ему свой кипу, чтобы он мог найти Сэма, когда пожелает. Он оплакивал эту потерю даже больше, чем ББ. Эту связь с Сэмом, это ноющее, зудящее ощущение он чувствует даже сейчас. Он не чувствовал ничего подобного раньше. Её связь излучала силу, настолько бесконечную, что у него кружилась голова, силу настолько могущественную, что он начал забывать, где заканчивался Хиггс Монаган и начиналась Она. Он был Её верным слугой, разрушая целые города по Её приказу. Наслаждался властью, которую Она дала ему с помощью пустот; разрушил свои единственные близкие отношения, которые у него когда-либо были, потому что Она этого захотела. Он бы не задумываясь, сделал всё это снова для Неё. А потом Она бросила его, так глубоко оборвала связь с Её прислугой, что смерть была его единственным выходом. Один, один, один, снова совсем один. Но смерть не пришла. Сама Смерть не хотела его принимать. Она показала ему мрачное, неизбежное будущее, воззвала к нему из-за его способности убивать, а затем отвергла, решив, что её любовь к Сэму важнее. Раздаётся треск, достаточно резкий, чтобы привести его в чувство. Затем он почувствовал влагу на руках. Хиггс смотрит вниз, на груду битого стекла, на тёмную жидкость, стёкшую на одеяла, на алую кровь, капающую с его рук. Он не знает почему, но он смеётся. Он смеётся, и тогда Сэм бросается к нему с криком. — Господи Боже! — он достаёт аптечку и бинты, а затем помогает ему лечь в постель. Как будто они друзья. Как будто Хиггс не убивал Сэма раньше, не посылал за ним чудовищных Тварей по Её воле. Это слишком, это чересчур. Всё, о чём он может думать, когда чернота поглощает его — «пожалуйста, молю, пусть всё это будет грёбаным кошмаром».