From Which All That Was

Когда Хиггс просыпается, он делает это без малейшей тревоги. Он не на Берегу. Не на Берегу, но где, чёрт возьми, он находится? Требуется долгое мгновение, чтобы его глаза привыкли к темноте, и чтобы понять, что он внутри чего-то, он под землёй. Он чувствует смесь облегчения и сильной клаустрофобии, а затем внезапную волну тошноты. Все убежища устроены одинаково, так что даже вслепую в темноте он добирается до ванной, даже не успевает закрыть дверь до того, как опустошает содержимое желудка в унитаз. Он не хочет смотреть какие мерзкие вещества с Берега вызвали у него приступ рвоты, поэтому он смывает их, зажмурив глаза. Он чувствует слабость, он весь потный и, что ещё хуже, он отчётливо осознаёт, что его ДУМ полностью исчез. Если он собирается вернуть его, ему нужно будет забрести на территорию Тварей и уничтожить целую дюжину, чтобы снова почувствовать себя в полной мере сильным. Получить способность деформироваться, прыгать куда он захочет, когда захочет. Без Берега Амелии он не сможет управлять погодой, чтобы вызывать Тварей, не сможет контролировать их бесконечное количество, но если он сможет заполучить достаточное количество Тварей… Но затем он ловит себя на этой мысли и чувствует, как пот выступает у него на лбу. Нет, нет, нет. Он никогда не вернётся на Берег. Он никогда больше не свяжет себя с ним, он не может, он не будет. Фактор Вымирания назвала Хиггса Её вестником, но он никогда более не собирается заниматься подобным дерьмом. И что, чёрт возьми, ему дала Её власть в итоге? Ничего, вот что. У Неё даже не хватило такта использовать свои силы, чтобы убедиться, что верный Возвращенец останется мёртвым, как он того и желал. Он, спотыкаясь о собственные ноги, выходит из ванной, выпивает столько воды, что через сорок минут ему понадобилось сходить в уборную. Ему вообще насрать, пока он не замечает, что Сэм-чёртов-Бриджес смотрит на него с дивана. Взгляд уставший, но выглядит он более менее свежим и бодрым. Хиггс смотрит туда, куда он ранее приземлился после прыжка и только сейчас замечает, что это единственная кровать в убежище. Что означало, что Сэм Бриджес уложил его в свою постель. Да ну на хер, Хиггс Монаган не хочет быть ни у кого в долгу, не хочет быть кому-либо обязанным. — На что ты смотришь? — спрашивает Хиггс. Он всё так же убеждён, что всё это в конечном итоге окажется тщательно продуманной галлюцинацией, и сейчас он до сих пор на Берегу. Он не может сбежать. Выстрел себе в голову из оружия, достаточно близкий, чтобы снести всю верхнюю половину черепа, не позволил ему остаться мёртвым. Как, чёрт возьми, у обладателя ДУМа второго уровня, такого, как у Сэма Портера Бриджеса, могло хватить сил вытащить его жалкую задницу с Берега? Это всё ненастоящее, всё это нереально. — Дерьмово выглядишь, — говорит Сэм так серьёзно, так невозмутимо, что Хиггс со смеху падает на пол. Сейчас он даже встать не может, все его конечности онемели, и он не может перестать смеяться. Сэм встаёт, и Хиггс перестаёт смеяться только тогда, когда у него срывается голос до хрипа. — И от тебя пахнет хуже, чем от запаха портвейна после вываленной на голову кучи дохлой рыбы, — грубо говорит он, хватая Хиггса за плечо так сильно, что тот напрягается, словно готовясь к драке, замахивается правой рукой, будто ожидая, что сможет призвать к себе нож. Сэм немедленно отступает назад, выставив обе ладони перед собой в знак извинения: — Позволь мне помочь тебе подняться? Хиггс игнорирует его, неуверенно поднимается на ноги. Он слаб, он дрожит и потеет, может снова упасть в любой момент. Он думает, что, возможно, пить воду было плохой идеей, потому что его снова может стошнить: — Я думал, ты не можешь прикасаться к людям? До ужаса дружелюбно, Мистер Гаптофобия. — О, — говорит Сэм с таким видом, будто только сейчас осознал, что сделал, — Это уже давно перестало быть проблемой для меня. — Что, ты преодолел свой парализующий страх перед прикосновениями? — Вроде этого. — Брехня. Не трогай меня. Что-то мелькает в глазах Сэма, что-то, что не нравится Хиггсу, но у него нет сил сделать замечание. Сэм качает головой. — Тебе это не нравится. Когда к тебе прикасаются, — задумчиво тянет он, — Никогда бы не подумал, учитывая, как часто ты дотрагивался до меня, — Хиггсу не нравится, что голос Сэма звучит сосредоточено, а не сердито. Он должен быть в ярости, он должен быть переполнен гневом. Он не ведёт себя так, будто вспоминает какое-то чертовски счастливое событие из своей юности. — В перчатках всё по-другому, или когда я дерусь, — бормочет Хиггс. Не отрицает. Даже не пытается это отрицать. Твою ж. — Я не прикоснусь к тебе, — говорит Сэм, — Но тебе действительно стоит привести себя в порядок. Прими душ... ванну, что угодно. Я постираю простыни, пока ты будешь занят, — и с этими словами он отворачивается, сдерживая своё слово не прикасаться к Хиггсу, начинает стаскивать простыни с кровати. Они грязные, покрыты смолой, грязью и песком. Хиггс, честно говоря, не хочет знать, что там за другие тёмные пятна. Он не собирается быть благодарным за то, что Сэм держит свои чёртовы руки при себе, но ему удаётся без особых проблем дойти до ванной, закрыть дверь и трижды убедиться, что она заперта, прежде чем обратить своё внимание на душевую кабину. После минутного принятия решения, в ходе которого он понимает, что в ближайшем будущем он ни за что не сможет стоять какое-либо количество времени, он снимает с себя одежду, которая немедленно пачкает кафельный пол, заходит в ванну, включает воду настолько горячую, насколько это возможно, но чувствует себя комфортно. Его волосы грязные и не отросли ни на дюйм, а щетина нуждается в бритье. Пока ванна наполняется, он наблюдает, как её заливает чернильно-чёрная жидкость, которая так долго поглощала его жизнь. Дёготь, грязь. От этого мурашки идут по коже. Он вдруг осознаёт что, по-видимому, прошло чёртово столетие с тех пор, как он в последний раз мылся, если верить Сэму. Не то чтобы он верил, потому что его слова кажутся таким удобным объяснением происходящего, но вызывает ещё больше вопросов. Ему приходится пять раз сливать ванну и снова наполнять её, чтобы смыть остатки грязи. И он видит множество шрамов, полученных за жизнь. Большинство шрамов появились до того, как ему исполнилось двенадцать; ужасные, зазубренные штуки, которые пересекают его торс крест-накрест, сзади и спереди. Он не чувствует себя чистым, нет. Он не уверен, что может чувствовать себя чистым. Он простоял достаточно долго, прежде чем взять шампунь и кондиционер с верхней полки. Он открывает флакон шампуня и вдыхает аромат сандалового дерева. Какая-то первобытная, плотская часть его сознания, обычно свободная от подобного, говорит ему, что шампунь пахнет так же, как Сэм. Выводит его из задумчивости стук в дверь, и он поднимает руку, чтобы использовать свои силы, дабы не дать двери открыться, прежде чем вспоминает, что она уже заперта. И что его силы попросту исчезли. — Там есть чистая одежда, — слышит он неловкий голос Сэма, — Не думаю, что она тебе подойдёт, но сегодня уже слишком поздно делать заказ. Я займусь этим утром. Когда Хиггс в конце концов выходит из ванной, он одет в удивительно удобную пижаму. Ещё больше он удивляется, когда видит Сэма, крепко спящего на диване. В этом есть тревожащая доля доверия. Хотя тут можно поспорить. Если бы он убил Сэма, он бы просто вернулся и, скорее всего, разозлился. Так что он просто заползает обратно в кровать, на чистые и тёплые простыни. Когда Хиггс почти засыпает, ему приходит в голову, что он не помнит, когда в последний раз с ним обращались с такой заботой.