Разве только моими глазами

Иноходец, летящий сквозь стылую степь,

Чьи подковы от горя спасали...

А на кровь и на смерть нет уж силы смотреть,

Разве только моими глазами

             Робер не сразу понял, что его смутило на совете. Просто появилось чувство, что в традиционный уже балаган вплелось что-то странное и непривычное. Да, Альдо был хмур и раздражен, не мог сосредоточиться долго ни на одной теме и почем зря кричал на Дикона и цивильников, но последние недели он был таким постоянно. Робер внимательнее пригляделся к лицу устало усевшегося во главе стола сюзерена и увидел — как часто тот облизывает нижнюю губу и проводит по ней языком с внутренней стороны, как едва заметно морщится, словно от зубной боли, как раздраженно шмыгает чуть опухшим носом. Опытному бретеру эти признаки были хорошо знакомы. После совета Робер подошёл к сюзерену, и на расстоянии двух шагов уже никаких сомнений не осталось — на губе Альдо под немалым слоем пудры видна была ранка, а нос недавно разбили, и он все ещё был слегка опухшим. Робер нацепил на себя чуть хмурую, но заботливую маску старшего товарища: — Кто это тебя так отделал? Благоразумные вдовушки потеряли благоразумие, и с ними приходится драться? Альдо оскалился в ухмылке — иначе и не скажешь — Робера внутреннее передернуло. — Навроде того. Некоторых меринов приходится усмирять кнутом без всякого пряника, иначе они не понимают... И тут Робер, леденея, начал догадываться о чем идёт речь. Альдо всегда просто отвратительно разбирался в лошадях, а сейчас Роберу начало казаться — его и к людям нельзя было подпускать, особенно в роли короля. Особенно к сильным, с которыми он не сумеет договориться и попробует единственно ему знакомое — переупрямить, обмануть или, если не выйдет, сломать. Эпине опустил голос до шепота и уточнил, как будто с удивлением: — Неужели Ворон... Альдо зло прижал к губе белоснежный платок. — Да-да-да, Робер, молодец, даже ты догадался. Ещё не хватало, чтобы по столице пошли слухи... Пора кончать с этой гадиной... Если он, конечно, пережил эту ночь. Альдо сказал последнюю фразу с таким жестоким злорадством и полускрытым наслаждением, что Роберу большого труда стоило удержать лицо и не добавить монаршим камердинерам работы по сокрытию следов. Вместо этого он быстро свернул разговор и поспешил покинуть Ружский дворец, как только были закончены все формальности. У него была бумага от Левия, у него был Карваль, и помоги Леворукий тому, кто помешает ему войти в камеру Алвы. ***       От отупевших от страха и, похоже, несколько смущенных слуг Морена удалось узнать немного — да, его величество приезжал поздним вечером допрашивать узника. Тот после перевода из камеры над пекарней почти не вставал, тюремный лекарь говорил, что у него жар. Его величество сказал, что он этому рад, а заразы не боится. Да, Ворон был весьма неучтив и, несмотря на веревки, сумел покуситься на лицо сюзерена, да, Альдо был в бешенстве и велел... усмирить безумца до того, как он явится к нему во второй раз. Слуги сделали все приказанное. И король явился под утро снова... нет, слуг отослали, и больше они ничего рассказать не могут. По лицам ротозеев Робер видел — могут и даже очень хотят, только откровенничать будут не с ним, а со своими женами да приятелями за кружкой эля. Ох, пойдут по Олла...Ракане, чтоб ее, очередные слухи про Ворона и про сюзерена... Впрочем, одному не в первый раз, он, похоже, к слухам о себе совершенно равнодушен, а другому... другому не слухов стоит опасаться, а голодных бунтов и армии Савиньяка. Раздраженно махнув рукой слугам, Робер отправился в указанную камеру сам. Морен в этот раз ему помешать не мог, видно отсыпался после ответственного ночного допроса... А, лэйе Астрапэ... Как же мерзко думать о том, что Альдо, его златокудрый мальчишка, ставший в Агарисе роднее младшего брата, добровольно опустился в общество таких, как этот подлец Морен. В камере было темно и холодно, это первое, что заметил Робер. Даже холоднее, чем в коридоре. И пахло как-то мерзко, солено-тухло, словно в трюме корабля. Он шагнул внутрь и сапоги зашлепали по воде — пол камеры был залит едва ли не на пядь. — Рокэ! Вы слышите меня? Тишина. Свечей в камере не было, так что пришлось вытащить масляную лампу из крепления на стене коридора. Робер взглянул в камеру при свете и выругался от души, площадно, со всем гневом, который накопился у него на Альдо и его подпевал. А потом бросился к распятому на деревянной раме человеку, потому что глаза у того были закрыты, губы белые в просинь и грудь, кажется, не вздымалась. Он прижал пальцы к ледяной шее Ворона и спустя несколько бесконечно длинных мгновений услышал-таки ток крови. Сердце билось то слишком медленно, то наоборот быстро, и Робер с острой ясностью понял — Алве остались считанные часы. Иноходец длинно выдохнул, выругался ещё раз и, достав кинжал, принялся осторожно подрезать верёвки, которыми были примотаны руки Ворона. Веревки в паклю распухли от воды, и не затронуть лезвием кожу было почти невозможно. Таких крепких узлов Робер в жизни не видел — так не вязали пленников, разве только потешиться перед казнью — руки в таких узлах занемеют мгновенно, а на утро их скорее всего будет не спасти. Так не вязали собак и лошадей, и добычу на охоте, так не имело смысла вязать любое живое существо, если хотелось оставить его в живых. Такие узлы затягивают только на шеях повешенных — им уже ничего не страшно. Робер с трепетом и невольным страхом представил, с какой невероятной силой бился в путах Ворон, если слуги связали его так. Каждую руку примотали к деревянной раме не одной веревкой, а двумя, и закрепили не только запястье, но и локоть, и плечо. Робер с натугой взрезáл один узел за другим и с ужасом видел, как показывается под серой паклей синеватая, трупная, в царапинах и каплях засохшей крови кожа, вся покрытая узловатыми змеиными полосами. Особенно плохо пришлось запястьям, и так стертым за прошлые месяцы кандалами. Все пальцы Рокэ были в вязкой крови, натекшей из рассечений кожи. Робер подумал мельком, что в будущем Алве придётся носить длинные манжеты, если он захочет скрыть позорно белеющие браслеты шрамов. Впрочем, этот ещё и не захочет. Гордец... Наконец с веревками было покончено, Робер осторожно перенес вес тела Ворона на себя, его голова безвольно откинулась на плечо Робера, обнажая деревянный брус, к которому до этого она была прижата. И пятна подсохшей, размазанной лицом крови. И явственные следы зубов на свежем дереве. Робер, разбрызгивая воду, с натугой потащил Ворона к лежанке. Кожа у него была ледяной и влажной, то ли от пота, то ли от воды, и волосы сальными мокрыми прядями били Робера по лицу. Если правду сказали слуги о его болезни после закатного жара прошлой камеры, о лихорадке, Алва не должен был быть таким замерзшим, даже в ледяной камере... Под ноги приплыла винная бутылка, вся в чем-то черном, вязком. Робер оттолкнул ее ногой. Он осторожно уложил Рокэ на бок и посветил лампой, пытаясь понять, с чем помочь в первую очередь. Спина была ожидаемо иссечена, не в лоскуты, но ощутимо — новые багровые полосы легли среди старых белых. Робер с усталой тоской подумал, сколько уже выпало на долю этого молодого ещё мужчины... Кто пытал его в прошлый раз — казары, дриксы, гайифцы? А потом Робера замутило — он заметил свежую, черную в неверном свете лампы кровь между бедер Ворона и на его ногах. Ее было очень, очень много, засохшие струйки опускались до щиколоток, а поверх шли ещё свежие... И черные синяки на бедрах. И следы от ногтей. У Робера побелело в глазах от ярости, он осторожно отпустил плечи Рокэ и впился в правую ладонь зубами, чтобы привести себя в чувство. Разрубленный змей... Ему впервые захотелось убить Альдо. Даже если это сделал не он, а по его приказу... Даже если кто-то из слуг превратно истолковал слова Альдо про "усмирение узника"... Сюзерен видел, что сделали с Алвой. Точно видел. И ничего не сделал. Оставил его истекать кровью в темной ледяной камере. Робер медленно, с рычанием выдохнул. Ладно. Пусть. Сейчас важно спасти Рокэ. Потом будем убивать или миловать. Он распахнул дверь и гаркнул в нее: — Живо сюда! Ну, стражники, слуги, есть кто живой, Леворукий вас задери?! Через мгновение прицокал стражник из соседнего блока. На приказ позвать лекаря он уставился на Робера совершенно осоловевшим взглядом. На тот же приказ, сообщающий, что перед ним первый маршал великой Талигойи, а в камере грозится умереть первый маршал Талига и высочайший узник его величества, в глазах стражника промелькнула тень понимания. Через четверть часа в камере появились свечи, стол, стул и очень уверенный в себе толстячок в пять футов ростом. Принесшие мебель стражники собрались было ретироваться, но лекарь сразу отрядил двух из них вычерпывать воду, а потом и вытирать пол, а одного — положить в печь на первом этаже греться кухонные камни и вскипятить мэтру воды. Четвертого, который усиленно не смотрел в сторону Ворона, в отличие от всех остальных, Робер вывел в коридор, завел за угол и велел рассказывать. Абсолютно всё, без смущения, утайки и излишнего трепета перед сиятельными особами. Стражник попытался отказаться. Робер ласково погладил пистолет у себя за поясом дрожащей от ярости рукой. Стражник сник, побледнел и начал говорить.