Разве только моими глазами

Он опасен был, теперь же он мой пленник И подходит мне как собеседник. Нас влекут одни и те же тайны. Думаю я, это неслучайно... Личный исповедник в темноте подвала – Вот чего душа моя желала!

Первое трио, рок-опера "Тампль"

             Альдо чувствовал в себе нарастающую силу. С каждым допросом Алвы, с каждой его издевкой и отказом отвечать в нем что-то клокотало, закипало внутри. Альдо никому не говорил об этом, таил этот секрет на грани ощущений, но ему казалось, что так в нем постепенно оживает древняя сила Раканов. Сила Зверя. И эта сила хотела выйти наружу. Альдо по-молодецки хотелось испытать ее, сломать что-то. А вернее — кого-то. Клокочущий внутри огонь радостно отвечал на эту мысль — Рокэ был очень-очень гордым и сильным. Самым сильным человеком Талига, наверное. Если получится подчинить его — постепенно вся Талигойя ляжет к ногам Альдо. Такой зарок он себе мысленно дал. И отступаться от него не собирался. Глядя на красивый профиль, ещё заострившийся в Багерлее от ран и голода, Альдо чувствовал, как печёт внутри. Он уже придумал, как будет ломать своего сильного, никому не подвластного, развращенного пленника, о котором ходило столько грязных слухов. Что ж, добавим к ним ещё один. Но желание требовало подготовки. Рокэ надо было измотать до последней грани, а потом уже поставить как раскаленную заготовку на наковальню и бить, бить, бить... Альдо велел Морену поучить узника покорности в жаркой, как Закат, камере над пекарней. Сам провел инспекцию, с тонкой улыбкой послушав, как шипит на полу и стенах вода, выливаемая из кувшина. Да, Ворону, этому гордому южанину, это подходит лучше всего. Каждый день Альдо спрашивал Морена, как развиваются события — Алва научился рыдать от боли или хотя бы молчать в ответ на насмешки? научился метаться ночью в кошмарах? научился просить о воде? (Альдо сказал донести до пленника, что как только он попросит в первый раз, тут же получит кувшин пресной воды. Вот за второй уже потребуется что-то рассказать...) Морен бледнел, покрывался уродливыми красными пятнами и отвечал что-то неопределенное. Альдо понимал, что метод не даёт результатов, и все больше раздражался. А потом всю игру ему испортил Робер — ворвался вместе с Левием в тюрьму, запугал Морена, перевел Рокэ в обычную камеру, приказал снять кандалы и напоить его. Морен перепугался до полусмерти и кажется вконец отупел. Хорошо хоть хватило ума сказать, что все это трагическая ошибка и король напрямую не приказывал поджаривать Алву. Альдо по странному наитию не хотел посвящать Робера в свою игру с Вороном. Иноходец порывист, и к тому же Алва спас ему в Сагранне жизнь — глупо пытаться отплатить ему за эту шутку, но Робер глуп, что уж с него взять? После Багерлейского инцидента с Робером терпение Альдо вконец лопнуло, и, когда ему доложили, что Алва по заверению тюремного лекаря — кто вообще пустил к нему лекаря? — болен тяжелой лихорадкой и уже второй день не встаёт, Альдо решил, что все свершится в эту ночь. Огонь внутри бурлил, как кипящая вода, и был согласен. Ему не терпелось напитаться кровью, а, если повезет, и слезами Ворона. Слугам не давалось никаких двусмысленных указаний, просто раздеть пленника и прикрутить его в деревянной раме. Хочет сюзерен пытать узника лично — его право. Ворон получался наполовину распят, наполовину свободен, связанные ноги его волочились по полу — он мог бы опереться на них, но только в неудобной, согнутой позе, что вполне устраивало Альдо. Войдя в холодную камеру, он увидел, что Ворон висит на веревках и, похоже, без сознания. Голова его была запрокинута, под глазами залегли черные тени, губы обметала лихорадочная сухость, дышал он тяжело, с хрипами. Альдо согласился с ликующим огнем внутри — "красивое зрелище...". Таким Ворон нравился ему гораздо больше. Таким он даже не хотел отправить его немедленно на плаху. Нет... пусть живет, здесь, вдали от ветра и солнечного света. Пусть встречает с радостью его, Альдо, потому что больше никто к нему войти не сможет. Пусть попросит его о смерти, и Альдо подумает — наградить ли его ей. Он по-кошачьи мягко пошел вокруг рамы, но невольно вздрогнул, когда в камере раздался хриплый вопрос: — Тяготеешь к живописи? Алва не открыл глаз, он только положил голову вперед, подбородком на дерево, чтобы отдохнула затекшая шея. Альдо остановился и ухмыльнулся: — Какое это имеет значение? Ворон облизал сухие губы и откашлялся: — Мне многие говорили... что хотели бы написать мой портрет... но только ты додумался засунуть в раму... саму натуру... Альдо засмеялся. Ему было легко и весело сейчас, он предвкушал дальнейшее. — К слову о живописи, — он продолжал обходить Алву по кругу и уже зашел сзади, — я слышал одну историю, — он снял перчатку и провел ею по бедру Ворона, наслаждаясь его ознобной дрожью. Можно было принять ее за страх, и Альдо было приятно трактовать ее именно так, — про вас и юношу из семьи Приддов. Так что вы, очевидно, опытны в подобных развлечениях, — он начал проталкивать внутрь Алвы два пальца, — в отличие от меня. Так что если я вдруг буду слишком жесток, — он обхватил шею Алвы второй рукой, чувствуя его болезненный жар и усилия железных мышц, которыми он сопротивлялся проникновению, — вам стоит поправить меня... может быть, слова о мече Раканов меня остановят... Рокэ вжался в деревянную балку лбом и прошептал что-то неразборчивое. — Что-что, герцог? — Остановитесь... — хрипло, на грани слышимости, — я скажу... — конец фразы слишком тих, чтобы его расслышать. Альдо жадно наклонился к губам Ворона. И тут же взвыл от резкой, ослепительной боли. Алва с максимально возможным в его положении разлетом ударил его в лицо затылком. К носу и губам прилил жар, и мгновение Альдо ничего не видел, только сжимал ладонями что-то кровавое и мокрое на своём лице. А потом он зашипел от нового удара — Алва, каким-то чудом подтянувшись на связанных руках, ударил его в пах ногами, назад, на ощупь ли, на слух ли... Пленник был без сапог, так что удар оказался мягче, чем мог, но мышцы у Алвы были железные. Альдо отбросило к стене и чуть не вышибло дух, он сполз на пол и согнулся, зажимая место удара и воя от боли и унижения. По камере разнесся тихий хриплый звук, будто рвали бумагу. Алва смеялся. Он снова обмяк на веревках и тяжело дышал, переживая полуобморочное состояние после напряжения. Задыхающимся шепотом он добавил: — Ты зря не дослушал, агарисский идиот... Я хотел много сказать и о зависти, первом из пороков... и о том, что потомкам Бланш не видать продолжения рода... раз твои ласки выглядят так... и о твоих... Он не договорил, согнувшись в приступе грудного кашля. Колени невольно дрогнули, голова легла на балку, веревки на запястьях пропитались кровью настолько, что от сильного напряжения мышц пара капель упала на пол. Альдо со стоном поднялся, опираясь о стену. Он больше не улыбался. Он был в бешенстве. Вынув из рукава белоснежный платок, он зажал им разбитый нос и медленно прогнусавил: — Если ты думаешь, что я этим удовлетворюсь, ты ошибаешься. Мы, Альдо Ракан, и мы получаем в точности то, чего желаем. И ты получишь... К утру будешь умолять, чтобы я взял тебя. Альдо, прихрамывая, вышел из камеры, не подходя близко к пленнику. Тот продолжал кашлять, задыхаясь и корчась в неудобной позе. Альдо крикнул, чтобы к нему подошел Морен и приказал ему: — Холодной воды. Сначала мне, промыть лицо. Потом — ему. Мне — кувшин. Ему — столько ведер, сколько потребуется для усмирения нрава, — Альдо на мгновение задумался, а потом на его лицо набежал оскал улыбки. — Черпайте вместе со льдом прямо из Данара и носите в камеру. Я хочу, чтобы ваши люди поливали его, не прерываясь, хотя бы два часа. Когда устанете, пройдитесь по его спине плетью. Не сильно, не хочу допрашивать кусок мяса. Просто чтобы согреть его ненадолго. Потом продолжайте купание. Так до тех пор, пока он не начнет умолять позвать меня, ясно? Или пока я сам не вернусь. Если сдохнет — будете отвечать. Он пока такой милости не заслужил. И Альдо, взмахнув полами камзола, зашагал на первый этаж Багерлее, сопровождаемый спешно отдающим приказы подчиненным Мореном. *** Было холодно. Настолько холодно, что уже не больно. Неимоверно клонило в сон. Даже несмотря на то, что руки были вморожены в льдины, а ноги висели без сил в ледяной воде. Несмотря на истерзанную спину и раскалывающуюся от боли голову. Рокэ казалось — если его оставят в покое хоть на минуту, он уснет и больше не проснётся. Он не знал, сколько прошло времени, он не помнил, где он и что с ним происходит. Голову ломило, в груди копился, возился, как недовольный зверь, невыплеснутый кашель, глаза слезились, нос был забит, ледяная вода уже перестала обжигать, она была, казалось, одной с ним температуры. Она просто — была, и ему иногда казалось в лихорадочном мареве, что была она всегда. Сердце то заполошно билось в ушах, вызывая ломкую боль в груди и мешая дышать, то наоборот замедлялось, пугающе ухало где-то далеко, а перед глазами тогда начинали все плотнее кружиться черные пятна. Искусанные в мясо губы шумно вталкивали и выталкивали из себя воздух, язык лежал во рту огромный и липкий, распухший от сухости. Почему вокруг так много воды, но он все равно хочет пить? Когда чьи-то руки прикоснулись к нему сзади, когда кто-то насмешливо сказал что-то и вошел в него, разрывая изнутри, Рокэ ни о чем не думал. Он только почувствовал обжигающее тепло. Часть его жаждала этого тепла больше всего на свете, и он ненавидел эту свою слабую часть. Он помнил только, что нельзя кричать, да он и не смог бы, кажется. В горле запеклась кровь и слизь, как будто соленая корка покрыла его изнутри, а ледяная снаружи. Он помнил, что нельзя кричать, и держался за остатки чести и гордости зубами — больше держаться было нечем. Обжигающее тепло билось внутри, сжигало, наматывало на дыбу внутренности, но оно значило, что все это скоро закончится. Оно было спасением. Это Рокэ ещё помнил. Он скрипел зубами и хрипел, когда было особенно невыносимо, он прикрыл веки и не обращал внимания на горячие слезы, которые против его воли выдавливались из глаз с каждым толчком. Он старался дышать, хотя это было больнее всего. Он медленно, в полузабытьи уговаривал себя, что это всего лишь тело. Его тело терзали разными способами десятки раз, так почему же этот должен опозорить его сильнее? Он не верил сам себе и смеялся бы над собою, если бы осталось хоть немного сил. Полный сладострастной жажды голос сзади что-то спросил, кажется ему было мало. Кажется, он хотел, чтобы Рокэ был чуть менее упорным. Рокэ был бы рад, но он не помнил, как быть другим. И почти совсем не слышал, что говорит ему голос. В ушах как будто тоже была влажная, пропитанная кровью пакля. И что-то шумело как прибой. Наверное, он всё-таки в море. В ледяном море Дриксен, в трюме тонущего корабля. И скоро его агония закончится. Голос спросил что-то снова, еще гневнее. Алва не ответил. Алва хотел, чтобы чернота перед глазами забрала его к себе, хотя бы на несколько часов. Голос расхохотался, и сзади что-то полилось. Вспомнилось откуда-то из детства — "chapoteo" — звук воды, падающей в воду, на талиг так не скажешь... Карлос, что ты вылил в колодец?! Если отец узнает, нас... Боль. Боль пронзила его изнутри, так предательски и внезапно, что он не смог сдержать короткий хрип. Это был бы крик, но его связки уже не могли извлекать криков. Сзади уже не было чужого жестокого тела, сзади было что-то огромное, твердое, холодное... Опять ледяное. Лед обвивает его руки и ноги, лед проникает внутрь и наматывает, примораживает к себе его жилы, а потом тянет, тянет, тянет их наружу... По ногам побежало что-то вязкое и теплое — в нем ещё осталось что-то теплое? удивительно... — но ледяная глыба не остановилась, она продолжала рвать и замораживать его изнутри. Голос сзади весело захохотал и сжал горячей рукой его горло. Рокэ это что-то напомнило, но он не мог вспомнить что. Он был рад этому обжигающему теплу. Огонь и лед терзали его, огонь и лед хотели его смерти. Он был бы рад подчиниться, просто не знал — как. *** Робер сидел в камере Рокэ уже не меньше шести часов. Он понимал, что его будут искать. Что Морен вернётся, обнаружит его самоуправство и доложит Альдо. Ему было плевать. К кошкам все это. К ызаргам. Он подложил в переносную жаровню ещё два полена, по-охотничьи прислонил их друг другу, подгреб кочергой угли к центру. В камере уже было жарко, почти душно, Робер сидел в одной рубахе. Неважно, насколько жарко ему, он ещё должен Рокэ за тот Закат над пекарней, вот и испробует себя на прочность... Соль, кандалы и гитара без струн... Как страшно понимать, что это были только первые ступени лестницы, по которой бежал Альдо. И ведь он все ещё уверен, что бежит вверх... Рокэ за прошедшее время стал чуть больше похож на умирающего, чем на покойника. Губы из синих стали бело-черными. Черными — там, где запеклась кровь и укусы, белыми — где была просто сухая лихорадочная кожа. Робер уложил его на потертую медвежью шкуру из кабинета Морена, укрыл притащенным меховым плащом и двумя одеялами поверх — Рокэ все равно был холодным и дрожал в ознобе. Его каждый час пробивал ледяной пот, который сначала стирал сухим полотном лекарь, а после его ухода — Робер. Голова Ворона напротив — горела, виски покрывались бисеринками пота, кожа на переносье сложилась в нестираемую гримасу страдания. Под плащи ему положили обернутые в тряпицы прогретые в печке камни, а под ноги бурдюк с кипятком. Робер понимал разумом, что все это должно помочь, но казалось все равно, что они действуют слишком медленно, что он давно опоздал. Потому что он и впрямь опоздал — не понял заранее, не увидел в общем с Вороном сне, позволил Альдо сделать все это с Рокэ, обесчестить его. И себя — кратно больше. Робер не понимал, как сможет теперь смотреть в глаза бывшему другу. Может, поэтому он и не ушел из камеры, когда лекарь закончил шить разрывы и перевязывать раны и сказал, что большего они сейчас сделать не могут. Потому что Робер с обреченностью висельника понимал, он — плохой интриган и ужасный лжец — не сможет вытравить из взгляда то тошнотворное отвращение и яростную ненависть к сюзерену, которые поселились в нем теперь. Здесь он был нужен. Хотя бы немного, но нужен. Он разогнал слуг — они и так сделали достаточно — не хотелось, чтобы Алве помогали те же руки, которые совсем недавно его пытали ("хотя, чем ты лучше?" — тут же мысленно спросила его язвительная совесть, почему-то голосом Рокэ) — теперь он сидел в камере один: поддерживал жар в жаровне, по капле вливал в черные губы Алвы подогретое вино с травами — кровь к крови — смачивал водой тряпицу на лбу Ворона. Всё равно время тянулось мучительно долго, так что Робер выпростал из-под плаща руки Рокэ — восково-белые, ледяные, уже без крови, только в ссадинах и с широкими перевязками на запястьях — и начал согревать их. Он дышал в ладони Алвы и растирал их своими, большими и горячими, и вспоминал, как также согревала его в зимних прогулках Жозина, как потом Мишель заботился о нем на охоте, пока Арсен смеялся, что брат словно наседка над цыпленком. Он монотонно повторял все эти действия, только бы не замирать, не оставаться в ночной тишине Багерлее наедине с хриплым редким дыханием и потрескиванием углей. Он молился всплывшими из детства эсператистскими канонами — о болящем, о спасении от близкой смерти, о друге. Он молился Астрапу и Анэму, заклиная Четверых пронести сегодня смерть мимо этих стен или, если нужно, забрать его жизнь и здоровье в счёт Алвы. Руки Ворона ещё долго оставались ледяными, и Робер окончательно потерял счёт времени, когда они наконец начали оживать — проступил темный мраморный рисунок на тыльных сторонах ладоней, чуть порозовела кожа, пальцы припухли, ногти потемнели, и из-под них показалась кровь. А Рокэ вдруг мотнул головой из стороны в сторону и что-то хрипло забормотал.