Седьмое чувство / The Seventh Sense

Вчерашний разговор выбил меня из колеи больше, чем я хотел бы признать, и, как бы я ни старался не делать этого, я провел все следующее утро и большую часть дня, размышляя об этом так сосредоточенно, что в итоге у меня заболела голова. «Что он имел в виду? — думаю я, нервно грызя ноготь большого пальца. — Что он пытался сказать?» У меня бесконечное количество вопросов, но ни один из них не имеет простого ответа, и я держу тревогу в руках, а затем таскаю ее с собой, мысленно прокручивая в голове весь разговор, останавливая и перематывая отдельные моменты, затем криминалистически анализируя тон и содержание, словно это судебное доказательство или запись допроса. Надо признать, дневной свет очистил самые мрачные мысли, и по сравнению со вчерашним страхом эта идея кажется несколько абсурдной. «Во всем этом нет смысла, — думаю я. — Если он знает, кто ты, то почему он ничего не делает?» И тем не менее, я не могу полностью от нее избавиться — однако, к сожалению, и решить ее я тоже не могу, потому что кажется невозможным собрать достаточно доказательств, чтобы так или иначе раскрыть тайну. «Маттео и тайна загадочных комментариев»… звучит как низкопробный плагиат Гарри Поттера. Поэтому в конечном итоге она просто нависает надо мной с той же назойливой настойчивостью гнилого зуба, пока я не погружаюсь в ее изучение (затем отмахиваюсь, а затем с чувством вины позволяю ей снова проползти внутрь для очередного изучения), и в конце концов признаю поражение и решаю рассказать все тебе. Конечно, очевидным выбором было бы рассказать тебе об этом сразу, но до сих пор я сдерживался. Отчасти это нежелание связано с тем, насколько я смущен чрезмерным обдумыванием этого вопроса, и тем, что буду выглядеть невротиком, но, если честно, в основном это потому, что не уверен, насколько успокаивающим будет твой ответ. Теперь, когда я принял решение, я осознаю, что чувствую себя немного спокойнее, поэтому приглаживаю прежде взъерошенные пальцами волосы, затем снова подхватываю тревогу и шагаю, чтобы представить ее тебе. Сначала я заглядываю в спальню, но тебя там нет, поэтому направляюсь вниз и нахожу тебя в гостиной, напряженно разглядывающим деревянную коробку-головоломку. В последнее время ты часто занимаешься этим — я даже не знаю, откуда ты ее взял, но ты, кажется, совершенно одержим. На самом деле, довольно забавно наблюдать, как ты играешь с ней (немного похоже на ребенка с игрушечной фигуркой с движущимися конечностями), хотя усилия, необходимые для ее решения, кажутся настолько ужасающими, что я поистине не вижу в этом ничего привлекательного. Ты не поднимаешь глаз на звук моих шагов, однако по твоей улыбке я понимаю, что тебе известно о моем присутствии. — Вероятно, ты захочешь устроиться поудобнее, — говоришь ты. — Ты как раз вовремя, чтобы стать свидетелем моего окончательного поражения. Я устраиваюсь в кресле напротив твоего и несколько критически разглядываю коробку, которая представляет собой нечто вроде жутковато многослойного кубика Рубика с, кажется, бесконечным количеством комбинаций и взаимосвязанных деталей. Сейчас я уже не совсем уверен, чьей идеей было расставить кресла таким образом, но они стоят так уже целую вечность, и мне никогда не приходило в голову их переставить. Очевидно, от старых привычек сложно избавиться. — Испытываешь трудности, да? — спрашиваю я. — Да. Это раздражает, но и интригует, — ты улыбаешься чуть шире, затем наконец ставишь коробку на стол и ловишь мой взгляд. — Возможность перехитрить меня — редкое явление, но, по-видимому, этому приспособлению это удалось. Услышав это заявление, я улыбаюсь, потому что всегда умилительно видеть, как ты признаешь какого-либо рода слабости. Когда мы только познакомились, ты почти никогда этого не делал, но теперь ты упоминаешь о чем-то подобном довольно часто — иногда мне кажется, что ты придумываешь парочку просто потому, что знаешь, как мне это нравится. — Не стоило оставлять меня с ним наедине, — отвечаю я вслух. — Я давал ему инсайдерские подсказки, как тебя обставить. Как только я это говорю, твоя улыбка также становится шире. — Да, похоже, у вас двоих есть нечто общее. Может, попробуешь решить эту головоломку? — Конечно, — говорю я, изо всех сил стараясь не прозвучать слишком равнодушно. Ты молча передаешь мне коробку, и я хмурюсь, разглядывая ее несколько секунд, прежде чем надеть очки, чтобы показать серьезность своих намерений. — Не понимаю, зачем ты делаешь это с собой, — добавляю я. — Почему бы тебе просто не почитать книгу или что-нибудь в этом роде? — в ответ ты просто начинаешь ухмыляться — явно намекая, что нормальные люди, может, и читают книги, но высшие разумы часами мучают себя замысловатыми кусками дерева. Я закатываю глаза и возвращаюсь к осмотру коробки (которая теперь, технически, кажется моим тотемным животным в том смысле, что нам обоим выпала сомнительная честь одолеть тебя). — Смотри, петля вот здесь утяжелена, — наконец добавляю я. — Ты пробовал так? — Ты имеешь в виду в сторону? — я протягиваю коробку тебе, и ты, как и было предложено, поворачиваешь петлю до тех пор, пока коробка не издает тихий щелчок. — О, идеально, — говоришь ты. — Молодец. Третий этап завершен. Твой голос звучит так, будто ты искренне доволен, и таким образом я также доволен. Если подумать, именно это я всегда в тебе ценил: ты никогда не начинаешь защищаться или раздражаться, когда я разбираюсь в чем-то раньше тебя. Скорее наоборот. Признаки интеллекта для тебя как кошачья мята: источник постоянного притяжения и стимула. — Я рад, что смог избавить тебя от страданий, — говорю я. — И сколько всего этапов? — Шесть. — Еще три? Фу, ты с ума сошел, — ты ухмыляешься еще шире и с некоторой нежностью разглядываешь коробку, прежде чем снова ринуться в неминуемую пытку Четвертого Этапа. — Слушай, а можешь отложить ее на время? — продолжаю я. — Я хочу с тобой поговорить. Ты послушно возвращаешь коробку на стол, откидываешься на спинку кресла и выжидающе смотришь на меня, показывая, что все твое внимание приковано ко мне. — Что случилось? — спрашиваешь ты, когда я ничего не добавляю. — Тебе нехорошо? — Почему ты решил, что мне нехорошо? — Потому что — прошу прощения — ты выглядишь нехорошо. Ты очень бледный и усталый. Это слишком очевидно, чтобы возражать, поэтому я просто пожимаю плечами. — Да, возможно, — говорю я. — Я не выспался, — я на мгновение замолкаю, чтобы критически осмотреть свое отражение в полированной поверхности камина: хм, да, нельзя отрицать, что я выгляжу как несколько оттенков дерьма. — На самом деле, я чувствую себя разбитым, — продолжаю я. — Я выгляжу разбитым, — ты не отвечаешь, и я снова поворачиваюсь к тебе. — Ты же знаешь, что именно в этот момент ты должен мне возразить, верно? Именно в этот момент ты должен выглядеть ужаснувшимся и воскликнуть: «Мой дорогой Уилл, о чем ты, черт возьми, говоришь? Ты выглядишь просто сияющим». — Дражайший из Уиллов, я, безусловно, мог бы так сказать, — безмятежно отвечаешь ты. — Но это было бы ложью. — Ну и что? Ты постоянно лжешь. Твои губы кривятся, словно ты изо всех сил пытаешься сдержать смех, поэтому я снова закатываю глаза, а затем бреду к тебе и несколько бесцельно разваливаюсь на краю твоего кресла. Ты тут же тянешься и проводишь пальцем по моей руке. — Если тебя это хоть как-то утешит, ты чрезвычайно хорошо носишь свою усталость, — добавляешь ты. — Так было всегда. За время нашего знакомства я много раз думал о том, насколько привлекательно ты выглядишь, когда устал. Бледный, но в то же время эффектный — это твой талант. Большинство людей по сравнению с тобой казались бы просто потрепанными. — Спасибо, — говорю я с сомнением. — Наверное. — Что-то в выражении твоего лица, — теперь ты говоришь задумчиво, словно конкретные особенности того, что я выгляжу как дерьмо — это нечто, на изучение чего ты потратил немало времени (стоит признать, вероятно, так оно и есть). — В нем есть нечто особенное, что трудно описать, — добавляешь ты. — Интересно, как бы это описать? На английском это сложно. Это такой уродливый язык — никакой утонченности и изящества, как в романской группе. Например, по-французски ты будешь "triste", по-итальянски "luttuoso", а англичане сочтут тебя чем-то неэлегантным, вроде «угнетенный» или «мрачный», — ты делаешь паузу, а затем улыбаешься одной из своих неопределенно тревожащих улыбок. — Конечно, это совершенно неуместно, потому что в твоей печали есть такая мрачная красота. И так и должно быть. Красота в огорчении всегда живописнее любой другой. — Ладно, прекрати сейчас же, — говорю я. — Ты ведешь себя странно. Ты снова начинаешь ухмыляться, а затем услужливо замолкаешь и поднимаешь голову в ожидании того, что я тебе сейчас расскажу. От такого внимания мне становится неловко, и я невольно подозреваю, что ты делаешь это нарочно. Я знаю, что все равно продолжу, потому что привычка рассказывать тебе о своих проблемах настолько укоренилась, что от нее практически невозможно избавиться. Эта модель поведения началась еще с нашей первой встречи, но внедрилась гораздо сильнее с тех пор, как мы начали жить вместе, и обычно сначала я веду себя очень отчужденно и замкнуто, а потом довольно быстро скатываюсь в потребность (и в основном все заканчивается тем, что я сворачиваюсь калачиком рядом с тобой на кровати или диване, словно большой малыш, чтобы ты мог успокоить меня лаской). Раньше я никогда таким не был — и знаю, что прежний я пришел бы в ужас от этой мысли — но нельзя отрицать, что чем дольше мы вместе, тем чаще это случается. Впрочем, это не совсем моя вина, потому что очевидно, что ты прилагаешь немало усилий, чтобы это поощрять. Я бы даже сказал, что ты этим очень наслаждаешься. Полагаю, психиатру в тебе интересно вытащить наружу мои невротические особенности, но также, несомненно, тебе нравится ощущение моей растущей зависимости от источника утешения, который можешь дать только ты. Признаться, ты не настолько доверителен в своих проблемах — в основном потому, что у тебя, кажется, их никогда не было, хотя тебе всегда очень интересно услышать мое мнение. Я несколько раз громко вздыхаю, а затем пересказываю свой разговор с Маттео, стараясь, чтобы повествование было максимально спокойным и по существу, избегая при этом драматичных цветистых фраз и домыслов, которые постоянно грозят все же проскользнуть. Ты терпеливо слушаешь, не перебивая, а когда я заканчиваю, откидываешь голову назад и ненадолго закрываешь глаза. — Позволь мне подытожить, — говоришь ты, не открывая их. — Ты подозреваешь, что наш арендодатель узнал, кто я, но по неизвестным причинам решил сохранить это в тайне? Если выразиться настолько прямолинейно, это звучит несколько несообразно, но я уже зашел слишком далеко, чтобы так легко отмахнуться от страха. — Может быть, — говорю я. И через мгновение добавляю тверже: — Да. Думаю, это возможно. — И как, по-твоему, он пришел к этому осознанию? — Что ты имеешь в виду? Конечно же, через интернет. Должно быть, здесь это было новостью. — Несколько лет назад. — Какая разница? Достаточно одной фотографии, и все станет ясно. — Но он не обратился в полицию? — Пока нет. — Единственная причина не делать этого — шантаж, — говоришь ты, наконец снова открывая глаза. — Но он не пытался вымогать у нас деньги. На самом деле, совсем наоборот. — Нет, — в моем голосе звучит некоторое недовольство: как будто я не хочу, чтобы меня разубеждали в собственной паранойе. — Наверное. — Это не вопрос предположений. Если он и правда знает, то у него есть только два варианта, но он не показывал никаких признаков выбора. Следовательно, вывод таков: он ничего не знает, и ты напрасно себя мучаешь. Напомни мне еще раз, что он тебе сказал? — Дело не столько в том, что он сказал, сколько в том, как он это сказал, — я снова громко вздыхаю, прекрасно осознавая, насколько неубедительно это звучит. — Он… не то чтобы угрожал, но… — я замолкаю, раздраженно щелкая пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово. — Намекал. Как будто знал больше, чем говорил. — Да, и я согласен, его замечания были странными. Но кажется неправдоподобным, что он мог понять, кто я, и не обратиться в полицию. — Знаю, — говорю я утомленно. — Это бессмыслица. — О, какой-то смысл все же есть, — отвечаешь ты с раздражающим спокойствием. — Вопрос лишь в том, чтобы его найти. В настоящее время у нас недостаточно данных для выводов. Например, это может быть случай ошибочной идентификации, и он путает меня с кем-то другим. Возможно, он эмоционально нестабилен и подвержен фантазиям. Или, возможно, есть иная, совершенно неизвестная переменная, о которой мы оба не знаем, но которая со временем проявится. — Слушай, я не хочу показаться грубым, — говорю я, и ты тут же улыбаешься, а я изо всех сил стараюсь тебя игнорировать, — но прости, если я не нахожу твое отношение особенно успокаивающим. — Как так? — Потому что ты не чувствуешь страх так, как это делают обычные люди. А это значит, твоя оценка риска… скажем так, «ниже нормы», — я чувствую, как начинаю хмуриться: возможно, это лишь вопрос времени, когда я начну грозить тебе пальцем. — Если ты забыл, это ты специально позволил поймать себя. — Это правда, — беззаботно отвечаешь ты. — Но ситуация сейчас иная. Теперь у меня другая сфера ответственности. — В чем? Ты бросаешь на меня слегка недоверчивый взгляд, словно не можешь поверить, что я такой недогадливый. — В тебе, Уилл — очевидно. Теперь мне нужно заботиться не только о своем, но и о твоем благополучии. — О, да ладно. Какая разница? Если бы я спросил тебя раньше, ты бы и тогда ответил, что это касалось и моего благополучия, — я делаю паузу, а затем бросаю на тебя слегка злобный взгляд. — Это точно касалось твоего. Твоя ответная реакция — ты снова улыбаешься (на этот раз таким образом, который явно подразумевает, что ты мысленно поздравляешь себя с тем, какой ты, по-твоему, умный). — Возможно, ты меня переоцениваешь, — вот и все, что ты говоришь. — Не уверен, что «обеспечение защиты» — лучшее слово для описания той конкретной ситуации. — Да, пожалуй, нет. Как насчет «преследования»? — Если пожелаешь, — говоришь ты с очередной улыбкой. — Тем не менее, моя точка зрения неизменна. Теперь у меня есть определенный долг заботиться о тебе, и я отношусь к нему крайне серьезно, — в твоем голосе слышны стальные нотки, но, хотя собственничество и заставляет меня чувствовать себя неловко, мне кажется невежливым указывать тебе на это. Словно читая мои мысли, ты поднимаешь на меня взгляд и добавляешь тише: — Если бы я думал, что есть реальная угроза, я бы так и сказал. — Послушай, я знаю, это не кажется таким уж серьезным, — отвечаю я. — Но если бы ты сам там был… Если бы ты его слышал, — я замолкаю, а затем раздосадованно пожимаю плечами. — У меня плохое предчувствие. — Неужели? — на несколько секунд ты снова закрываешь глаза, а затем резко открываешь их и мрачно улыбаешься. — Хочешь, чтобы я с ним поговорил? Я чувствую, как меня внутренне передергивает. Конечно, было легко догадаться, что ты предложишь что-то подобное, но в этой идее столько потенциальных опасностей, что это одна из причин, по которой я не сразу рассказал тебе об этом. — Нет, — быстро отвечаю я. — Ни в коем случае. Помнишь, о чем мы договаривались? — Помню, — теперь твой голос снова звучит весело — это невероятно раздражает. — Личные знакомые не должны быть целью: это лишь одно из твоих очень тщательно продуманных правил, — ты ловишь мой взгляд и одариваешь меня долгой, медленной улыбкой. — Может, ради эффективности тебе стоит просто распечатать их и повесить в рамку? — Не понимаю, почему ты так легкомысленно к этому относишься, — резко отвечаю я. — Кто эксперт-криминалист, я или ты? Наши отпечатки уже повсюду в его кабинете, — я замолкаю, а затем слегка вздрагиваю, представив лицо техника, когда он прогонит их по базе данных и найдет совпадение. Этот проклятый компьютер, вероятно, взорвется. — Выследить нас будет очень легко. — Тогда что ты предлагаешь? — Не знаю, — говорю я, и слышать это признание вслух удручающе. — Полагаю, мы всегда можем переехать? — Мы определенно можем это сделать — если ты действительно этого хочешь. Ты объявляешь об этом так, будто это мелочь, но я знаю, что ты не хуже меня понимаешь, что переезд в спешке — это то, о чем гораздо проще сказать, чем сделать. Действовать под прикрытием, с поддельными документами и оплатой наличкой было бы достаточно сложно и дома, но в чужой стране это в разы сложнее, и я до сих пор помню стресс по прибытии, когда мы никак не могли найти место, где бы нас приняли. Будь я один, все было бы проще, потому что я бы просто снял первую попавшуюся унылую квартиру, но у тебя есть стандарты, которые ты отказываешься снижать, а роскошное жилье с непритязательной проверкой биографических данных найти не так-то просто. Я неделями мучал себя мыслью о переезде из одного отеля в другой, пока у нас не закончились бы деньги, прежде чем наконец появился Маттео и не выявил готовности закрыть на все глаза. Возвращаться к той же неопределенности не особенно соблазнительно. И все же, и все же… Несколько секунд я молча покусываю губу, прежде чем наконец поднять на тебя взгляд. — Ты думаешь, я слишком остро реагирую? — Нет, — говоришь ты. — Думаю, ты осторожничаешь, и эта осторожность оправдана, — снова протягивая руку, ты проводишь пальцем по тыльной стороне моей ладони. Я мрачно смотрю на нее: похоже, я превратился в настолько эмоционального инфантильного мужчину, что в качестве способа успокоения меня буквально нужно держать за руку. Я почти представляю, как мое прежнее «я» съеживается от крайней униженности за меня. «Ради бога, — сказал бы он. — Возьми себя в руки, ты, тупой кусок дерьма». Я украдкой убираю руку, и ты добавляешь, словно читая мои мысли: — Меня беспокоит только то, что осторожность настолько тебя ослепит, что ты уже нигде не будешь чувствовать себя в безопасности. — И таким образом, мы всю жизнь проведем в бегах, — безрадостно говорю я. — Есть способы прожить жизнь и похуже, — я снова пожимаю плечами, и ты ждешь несколько мгновений, затем все же берешь мою руку и сжимаешь ее в своей (ради бога). На самом деле, мне интересно, что говорит твое прежнее «я»: возможно, он тоже поглощен чувством стыда и не может постичь, почему ты больше не ведешь себя как последний ублюдок при каждой удобной возможности? — Думаю, ты сам ответил на свой вопрос, — добавляешь ты более мягким голосом. — Если бы ты действительно считал Маттео угрозой, ты бы решил действовать: либо по моему решению, которое заключается в том, чтобы убрать его из уравнения; либо по своему, то есть убрать нас. Тот факт, что ты не можешь определить курс, говорит о том, что больше всего тебя беспокоит именно глубинная эмоция. Маттео — всего лишь удобный крючок, на который ее можно повесить. — И какая же это эмоция? — спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. — Страх, — отвечаешь ты без колебаний. Ты замолкаешь на несколько секунд, а затем поворачиваешься ко мне, медленно моргая, словно кот. — Но не только страх быть пойманными — думаю, страх чего-то столь простого был бы для тебя почти облегчением. Нет, больше всего тебя пугает то, что всегда пугало. Это конфликт между тем, кем ты хочешь быть, и тем, кем ты являешься на самом деле, и каждая секунда, проведенная здесь со мной, напоминает тебе об этом, — я слегка напрягаюсь, а ты ждешь несколько мгновений, изучая оказанный этими словами эффект, все это время медленно скользя взглядом по моему лицу, прежде чем продолжить. — Да, это постоянное хождение по канату, — наконец добавляешь ты тем же мягким голосом. — Разве не так, Уилл? Дюйм за дюймом, так осторожно и осмотрительно — и все же ты едва-едва добираешься до грани морали и праведности. Возможно, однажды тебе просто придется придумать свою собственную сторону? Хотя ты не сказал об этом открыто (по крайней мере, пока), все это настолько весомо, что можно было бы так же принять за пощечину, и я сразу понимаю, что на самом деле ты имеешь в виду мою неспособность посвятить себя тому будущему, которое ты хочешь для нас. Не то чтобы это было так уж удивительно — это всегда было для тебя главной дилеммой. Не могу жить с тобой, не могу жить без тебя. Я молча смотрю в пол, мысленно изучая ее, но как бы изобретательно я ни пытался перекрутить твои слова, реальность неоспорима, и я знаю, что ты говоришь правду. Всегда так было. От большого к малому: от того, что я никогда не уходил от тебя, когда понимал, что должен был, до того дня, когда я наконец послал Великого Красного Дракона сделать все за меня, потому что знал, что когда настанет момент, нет никакой гарантии, что я смогу убить тебя сам. А потом произошло убийство настолько жестокое и прекрасное, что оно подтвердило, что я никогда не смогу вернуться к нормальной жизни — и вот мы падаем с утеса. Вот только чтобы освободиться от тебя или чтобы ты освободиться от себя… это всегда было одно и то же, не так ли? Полагаю, на этом все и должно было закончиться, и, возможно, было бы проще. Но, конечно же, этого не случилось, и вот я здесь. Возможно, было бы полезно, если бы я попытался рассказать тебе кое-что из этого, но мне кажется, что усилия будут бесполезны — не в последнюю очередь потому, что ты и так это знаешь. Поэтому в итоге я говорю только: — Да. Мне жаль. Ты некоторое время молчишь, а затем снова улыбаешься, на этот раз чуть более жутко и задумчиво, чем прежде. — Знаешь, Джек Кроуфорд однажды сказал о тебе очень говорящую вещь. Он сказал: «Уилл Грэм подлинный. Он всегда будет возвращаться к тому, чтобы быть Уиллом Грэмом». Он и понятия не имел, насколько был прав, верно? Ты снова даже не пытаешься быть деликатным, и очевидно, что это зашифрованный намек на идею моего Становления — того судьбоносного дня, когда я выберусь из своей ментальной куколки и завершу преображение в (истинную) версию себя, для которой я так и не был достаточно свободен в прошлом. Это остается твоей навязчивой идеей, даже спустя столько времени, и зачастую я не могу отделаться от ощущения, что как бы сильно я ни менялся во взглядах и темпераменте, для тебя разница все равно будет недостаточной. Вместо этого я просто снова пожимаю плечами и несколько криво улыбаюсь. — Заведи их и смотри, что из этого выйдет, — вот и все, что я говорю. Это замечание также заставляет тебя улыбнуться, потому что к настоящему моменту это заявление превратилось в своего рода личную шутку, и упоминание о нем всегда гарантированно вызовет реакцию у одного из нас или у обоих. По твоим словам, это был мой первый момент подлинного принятия себя — осознание того, кем именно я был и на что способен. Подобным же образом я всегда настаиваю, что имел в виду совсем не это (в конце концов, я тоже там был — и в любом случае мог бы пристрелить тебя, если бы захотел, высокомерный ты ублюдок), но ты отказываешься соглашаться, и, как обычно, твоя версия реальности, похоже, стала общепринятой. — Уилл Грэм, — говоришь ты. — Неохотный агрессор. — Нет, — отвечаю я. — На самом деле, нет. — Да — на самом деле. Твоя проблема не в том, что ты становишься хищником, а в том, что ты хищник, который не может признать свой хищный инстинкт. Сколько раз я тебе это говорил? — Это риторический вопрос? — спрашиваю я с явным сарказмом. — Потому что ты уже высказывал свою точку зрения по этому вопросу. Очень. Часто. Я бы даже сказал, что ты над этим трудился, — хотя это и близко не отражает того, что ты сделал. Сейчас это больше похоже на то, как будто ты порол эту точку зрения до смерти, а затем оживил ее, чтобы снова убить. Теперь это точка-зрения-зомби. Ты ловишь мой взгляд и снова начинаешь улыбаться, явно прекрасно осознавая, о чем я думаю. — Да, но в этом и заключается сложность свободного выбора. Нельзя отрицать свою природу — это дар рождения и темперамента. Все, что ты можешь сделать, — это выбрать, принять ее или нет. Лишить жизни или спасти, Уилл: это твой выбор. Ты знал это каждый раз, когда отправлялся работать на одно из своих мест преступлений. — Это были не мои места преступлений, — резко говорю я. — Знаю, — отвечаешь ты тем же спокойным голосом. — Они просто ощущались таковыми — и это каждый раз разрушало тебя все больше, — на несколько секунд ты снова закрываешь глаза, словно смакуя воспоминание об этом. — Ты жертвовал собой ради справедливости, не так ли? И все это время ты боролся за правое дело такими ужасными орудиями. — О боже, не начинай все это снова, — огрызаюсь я. — Я не в настроении. — Полагаю, так и есть, — отвечаешь ты, на мгновение становясь даже еще более сфинксоподобным и непостижимым, чем обычно. — Это не меняет того факта, что я говорю правду. Ты считал свое мышление искаженным — думаю, ты и сейчас видишь его таковым. Дисфункциональным — чудовищным даже — и оправданным лишь с точки зрения его эффективности, — я издаю раздраженный звук, и ты еще сильнее откидываешься на спинку кресла, не отрывая взгляда от моего лица. — Тебе пришлось жить в сознании стольких монстров, — добавляешь ты почти нежно. — Это едва не сломало тебя. Конечно, реальность такова, что ты по-настоящему целостен только благодаря тому, как ты сломан. Тебе очень повезло, что я был рядом и помог собрать кусочки воедино. Это уже слишком, и я не могу сдержать смеха — отчасти потому, что искренне забавляюсь тем, какой ты раздражающий и напыщенный, но также потому, что эта тема меня смущает, и юмор кажется самым безопасным способом развеять это чувство. Я подхожу к тебе сзади, чтобы опереться подбородком на твою макушку. — Да, тебе нравится ломать вещи, не так ли? — сардонически спрашиваю я. — Тебе нравится переделывать их по своему образу и подобию. Ты слегка запрокидываешь голову и смотришь на меня, твои глаза очень темные и блестят, когда в них отражается свет. — И у меня получилось? — спрашиваешь ты. Вместо ответа я лишь несколько раз ерошу твои волосы лицом, а затем обнимаю тебя, прижимаясь щекой к твоей. Это, по сути своей, трусливый выход, но я ничего не могу с собой поделать, потому что не чувствую себя способным вести подобный разговор. В конце концов, мы оба знаем, что ответ «нет». Если бы все было так просто, как тебе хотелось бы, мысль о вступлении в брак с тобой не казалась бы мне такой уж ошеломляющей. — И что ты думаешь? — наконец спрашиваю я. — О чем? — О том, что я тебе только что рассказал. О Маттео. Это такой резкий поворот, и я знаю, что ты, должно быть, раздражен, хотя, как обычно, ты мастерски это скрываешь. Не то чтобы у тебя были основания жаловаться — твои собственные повороты настолько резки, что бросают вызов законам гравитации. — Думаю, впечатление сильное, но неопределенное, — отвечаешь ты. — Логика подсказывает, что он не знает, кто я, но твое восприятие говорит об обратном. И я доверяю твоему восприятию. — Хорошо, это что касается меня — а что насчет тебя? Что подсказывает твоя интуиция? — Его замечание было странным, и, хотя оно и не является поводом для немедленной тревоги, ситуация все же заслуживает внимания. И да: если тебе так будет комфортнее, мы можем начать подготовку к переезду. Я делаю глубокий вдох и тут же резко выдыхаю. — Да. Ну ладно. — И я хочу, чтобы ты немедленно сообщил мне, если он попытается связаться с тобой еще раз, — твердо добавляешь ты. — Я совсем не доволен тем, как он с тобой взаимодействует. Боже, так ты это все же заметил. Учитывая, как быстро ты ушел, я надеялся, что ты не обратил на это внимания, хотя, если рассуждать реалистично, думаю, надеяться на это было слишком. Ты почти сверхъестественно проницателен, когда тебе это нужно. — Слушай, все в порядке, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал небрежно. — Хоть раз ты можешь не усложнять все слишком сильно? — Напротив. Он явно хочет привлечь твое внимание: меня ничуть не удивит, если он использует твои отношения со мной как неуклюжий способ его заполучить. Кто знает, может быть, это и есть та самая неизвестная переменная? В конце концов, в некоторых контекстах его комментарий можно было бы истолковать как горький выпад в адрес его романтического соперника. Он негодует на меня, потому что я занимаю с тобой ту позицию близости, которую желает он сам. — Не в этом дело, — нетерпеливо говорю я. — Вопрос в том, узнал ли он тебя. А не в какой-то глупой попытке заигрывания. — У-и-л-л, — отвечаешь ты предупреждающим голосом. — Пожалуйста, перестань лукавить. Я же сказал, что хочу, чтобы ты мне рассказал. — А я сказал, что все в порядке, — огрызаюсь я. — Не говори со мной так. Я не ребенок. Ты отвечаешь не сразу, а просто поднимаешь руку и нежно, но твердо обхватываешь меня за затылок. Если раньше ты был как кот, то теперь больше похож на собаку или даже волка: ощетинившийся и ревностно относящийся к своей территории. Проблема в том, что я не могу понять, насколько это искренне, а насколько — видимость, в том числе потому, что, как мне кажется, ты отчаянно хочешь нарушить спокойствие, и необходимость добраться до Маттео была бы идеальной возможностью. Тебя не волнуют риски — никогда не волновали. На самом деле, это напоминает мне твое разочарование в переулке, когда полицейские пробежали мимо нас, потому что очевидно, что ты ждешь столкновения, которое заставит меня выбрать сторону (а именно твою). Ты, вероятно, втайне надеешься, что Джек все же появится. В конце концов, ты можешь говорить, что готов уйти, но когда придет время, я знаю, что ты с той же вероятностью будешь настаивать на том, чтобы остаться на месте, если это будет означать хоть малейший шанс втянуть меня в ситуацию, которая заставит меня нарушить мои существующие правила. Насколько я тебя знаю, ты сам мог выдать все Маттео — не то чтобы ты не был на это способен. Все ради игры. Все это обсуждение проясняет, почему я изначально не хотел доверять тебе свою тревогу, и теперь я тяжело вздыхаю, отчаянно надеясь, что все не станет сложнее, хотя и подозреваю, что это почти наверняка произойдет. В этом вопросе я не такой, как ты. Ты процветаешь в хаосе и кровавой бойне, в то время как мне хочется чего-то более простого и спокойного. Хотя, пожалуй, в этом и заключается главное различие между нами на данный момент: я уже получил то, что хочу, а ты все еще ждешь. И пока я не смогу дать тебе это, даже я не могу сказать наверняка, на какие ухищрения ты готов пойти, пытаясь изменить мое мнение и заставить меня смотреть на наши отношения — и на себя — так же, как ты. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне кое-что, — внезапно выпаливаю я. — Ты меня слушаешь? — Тебя? — нежно отвечаешь ты. — Всегда. — В таком случае я хочу, чтобы ты пообещал мне, что если полиция все же найдет тебя, ты не будешь пытаться что-то доказать, не будешь занимать какую-либо позицию или делать что-либо, чтобы привлечь к себе внимание, — я делаю глубокий вдох, на мгновение ошеломленный яркостью этого образа: мигающие огни и громкоговорители, ты в наручниках и то, как ты поймаешь мой взгляд, когда тебя будут уводить. — Пообещай мне, что если что-то случится, ты просто убежишь. В возникшей паузе я слышу твое дыхание, прежде чем ты наконец поворачиваешься и смотришь на меня очень пристально, с едва заметной улыбкой на губах. — Я обещаю, что никому не позволю нас разлучить, — отвечаешь ты. — Серьезно? Думаешь, я просто куплюсь на это? Ганнибал, я попросил тебя не об этом. Я попросил совсем не об этом. — Возможно, нет, — говоришь ты. — Хотя результат все равно один. Какая разница, каким путем я его достигну? Ты снова берешь коробку явно обозначая, что разговор окончен, а я просто стою и смотрю на тебя: молча вглядываюсь, борясь с застарелым гневом и возмущением, которые я теперь редко испытываю к тебе, но которые настолько хорошо отрепетированы, что доступны в любой момент — готовые сорваться с полки и обернуться вокруг меня, как знакомый предмет одежды. Потому что теперь до боли очевидно, что ты задумал, и если все сложится так, как ты хочешь, мне придется сделать выбор, которого я пытался избежать все это время с вершины утеса. Ты, по сути, сказал это еще раньше, и я словно чувствую, как это сообщение крутится у меня в голове, пока я смотрю на тебя: пора выбирать сторону.

***

Несмотря на страх и сомнения во всем этом (значительные), чувство предвкушения (сильное) и смутное желание просто принять неизбежное и сделать что-нибудь глупое (виноватое, но все же оно есть), все, кажется, утихло после драмы с Маттео, потому что следующие несколько дней плетутся своим чередом и не приносят абсолютно… ничего. Никакой полиции на пороге. Никаких тревожных телефонных звонков. Только зловещая тянущаяся тишина, в которой делать нечего, кроме как размышлять обо всех худших сценариях, которые так и не произошли. Признаться, не то чтобы я хотел, чтобы что-то произошло, но в каком-то извращенном смысле все это ничто все же ощущается как мощная антикульминация. Думаю, дело в неопределенности. Это осведомленность о катастрофе, к которой, возможно, нужно готовиться, но и отсутствие понимания, когда и где она произойдет… или произойдет ли вообще. Неуверенность делает меня дерганым и раздражительным, терзая нервы калейдоскопом эмоций, которые противоречат друг другу так, как не должно быть возможно одновременно в одном разуме. Ощущение поистине странное, и только анализируя свои реакции, я наконец начинаю его понимать: как легко страх может уравновеситься ожиданием, как озабоченность будущим может смешаться с одержимостью прошлым, и как моя собственная тревога усиливается почти жутким чувством спокойствия, которое предоставляет твое присутствие. Теоретически, эти противоречивые эмоциональные состояния должны нейтрализовать друг друга, как кислота и щелочь, и оставлять меня в состоянии безмятежного комфортного оцепенения. Но все происходит совсем не так, и вместо этого я обнаруживаю, что мечусь между крайностями, которые то покидают меня в тишине, то резко врываются. Естественно, именно ты в итоге принимаешь на себя основной удар этих перепадов настроения, хотя я не чувствую себя настолько виноватым, как, наверное, должен был бы. То есть, не то чтобы ты этого не заслуживаешь… скорее, это меньшее из того, чего ты заслуживаешь. Но, несмотря на постоянные провокации, ты ни разу не подаешь никаких признаков недовольства, а просто впитываешь мою переменчивость с излишним терпением и едва заметной улыбкой на губах. Иногда мне даже кажется, что ты активно наслаждаешься моим спектром эмоций — словно это нечто бесконечно искусное и завораживающее, что следует смаковать — и даже после целой недели я все еще не могу решить, нахожу ли я это слегка милым или откровенно жутким. — Мне жаль, — наконец говорю я. — Я знаю, что веду себя как заноза в заднице, — в моем голосе слышится некоторое недовольство. Но я ничего не могу с собой поделать, потому что инстинктивно не люблю перед тобой извиняться (главным образом потому, что в соотношении извинения/прощения у тебя как будто пожизненный отрицательный баланс). В ответ ты просто поднимаешь брови так высоко, что они практически парят в воздухе, и я с трудом сдерживаю улыбку. — Все в порядке, — добавляю я, — можешь согласиться, если хочешь. — Я бы не стал описывать это так, — отвечаешь ты своим обычным неторопливым тоном. — Но да, это правда, ты был… — следует небольшая пауза, предположительно, пока ты просматриваешь свой мысленный тезаурус в поисках подходящей замены для «грубого маленького засранца». — Очень реактивным после визита Маттео. Как обычно, ты аккуратно вырезал свой собственный вклад в мое чувство тревоги, но мне не хочется утруждать себя спорами об этом. К тому же, ты же все равно ни за что этого не признаешь. Вместо этого я лишь изгибаю бровь и повторяю: — Реактивным? — отчего твоя улыбка стает чуть шире. — Это звучит подозрительно похоже эвфемизм, — добавляю я, и ты широко распахиваешь глаза, изображая напускную невинность — достаточную, чтобы я рассмеялся вслух. — Да, ну, мне все равно жаль, — говорю я. — Прости, что был такой реактивной занозой в заднице. — В этом нет необходимости, — отвечаешь ты. — Я не принимаю это на свой счет. Это закономерно, учитывая, какой стресс ты пережил, — говоря это, ты берешь меня за руку, медленно проводишь большим пальцем по костяшкам пальцев, а затем поглаживаешь кости запястья. Внимание, которое ты так щедро уделяешь этому занятию, крайне очевидно — словно археолог, восхищающийся особенно редкими раскопками, — и, заметив, что я наблюдаю, ты снова по-кошачьи улыбаешься, даже не потрудившись отпустить. Я сам убираю запястье (отчасти потому, что, если оставить все на твое усмотрение, ты будешь изучать его всю ночь, но еще и потому, что от этих поглаживаний становится щекотно), а затем с легкой завистью объявляю: — Ты ведь совсем не в стрессе, правда? Ты на мгновение ловишь мой взгляд, а затем легко, элегантно пожимаешь плечами. — В стрессе. Просто мне удается лучше это скрывать. Я решаю интерпретировать это как упрек за мое поведение и невольно застенчиво ежусь. Ты несколько секунд смотришь на меня, а затем тут же, пользуясь случаем, снова набрасываешься на мое запястье. — Не смотри так уныло, — добавляешь ты. — Это не было критикой. На самом деле, если говорить честно, я бы сказал, что ты более эмоционально устойчив, чем я, потому что ты лучше переносишь негативные чувства, — мой скептицизм, должно быть, отразился на моем лице, потому что ты снова замолкаешь на несколько мгновений, внезапно став задумчивым. — Например, утрата, — это то, что я переношу очень плохо. Потеря любимого человека, будь то по его собственной воле или по вине кого-то другого, затрагивает во мне что-то первобытное. На самом деле, я считаю это невыносимым — и это заставляет меня выходить из себя. Следует краткая, напряженная пауза. — Да, — наконец отвечаю я. Мой голос звучит ровно и безэмоционально: так всегда бывает, когда ты говоришь о том, что делал со мной в прошлом. — Я заметил. Ты не мог не уловить перемену в моем тоне, хотя ясно, что ты не собираешься об этом упоминать. На самом деле, ты делаешь это очень редко, и я давно перестал этого ожидать. — Ну вот, — говоришь ты вместо этого. — Ты должен знать лучше, чем кто-либо другой, что я подвержен стрессу. Я ловлю себя на том, что автоматически тянусь вниз, чтобы коснуться шрама на животе, прежде чем осознаю, что делаю, и мне приходится заставить себя остановиться. Ты следишь взглядом за движением моей руки, затем снова поворачиваешься ко мне и смотришь на меня. Бог знает, о чем ты на самом деле думаешь. — Тебе стоит как-нибудь расслабиться, — вот все, что ты говоришь. — Да, возможно, — но я не особо слушаю: я устал от того, что мне говорят расслабиться. Вместо этого я делаю глоток кофе и несколько по-совиному смотрю на тебя поверх кружки. — Может быть, когда настанет время. — И когда настанет это время? Сегодня? На следующей неделе? В следующем месяце? Тебе нужно поесть должным образом и немного отдохнуть. А потом я хотел бы тебя искупать. К сожалению, когда ты это говоришь, я как раз делаю глоток, и сочетание жидкости и раздражения вызывает у меня приступ удушья, граничащий с эпическим. Ты стоишь рядом и вежливо ждешь, пока я снова смогу дышать. — Господи, ты не будешь меня купать, — наконец выдавливаю я из себя. — Я же не собака. Ты тут же начинаешь улыбаться — расслабленно и игриво, словно тень последних мгновений наконец-то рассеялась. — Ты прав, — отвечаешь ты. — Я неудачно подобрал глагол. Но это не меняет того, насколько удручающе функционален твой подход к уходу за собой. Можно даже сказать, он спартанский. Ты, кажется, забываешь, что еда и чистота — это не просто требующие выполнения обязанности, а возможности для удовольствия и отдыха, — в ответ на ощущение прочитанной лекции, я шумно вздыхаю, и ты с ноткой твердости добавляешь: — Другими словами, я хочу сказать, что намерен сам сесть в ванну, потом обнять тебя и не дать тебе вылезти, пока не посчитаю, что ты достаточно отдохнул. Я упрямо опускаю голову, а затем, утратив кофейную кружку, решаю вместо этого сердито посмотреть на тебя поверх очков. — Ни при каких условиях. — Да, ну, — отвечаешь ты с явным весельем. — Посмотрим, правда? — Да, правда. Посмотрим. Ты приподнимаешь одну бровь, что намекает на начало битвы, а затем снова начинаешь улыбаться, демонстративно поглядывая на часы. — Так что же будет тем временем? До начала этого финального противостояния еще несколько часов. Уверен, это будет эпическое столкновение: настоящая битва титанов. Как предлагаешь провести остаток дня? Это довольно простой вопрос, но, как обычно, он в конечном итоге приводит к небольшому спору, потому что мы почти никогда не можем договориться о совместных занятиях. Конечно, не помогает и то, что я никогда не хочу выходить на улицу (в то время как ты редко желаешь оставаться дома), но, к счастью, это один из немногих случаев, когда ты готов отступить первым и, слегка вздохнув и подняв брови, наконец соглашаешься некоторое время вести себя нормально, садясь со мной смотреть телевизор. На самом деле, это одно из немногих наших времяпровождений, которое хоть как-то приближается к понятию «заурядного» — хотя все же практически невозможно найти нечто, на что ты соизволишь обращать внимание дольше пяти минут, так что это всегда больше похоже на разновидность психологической пытки, чем на настоящее развлечение. Итак, ты устраиваешься и продолжаешь неизбежно переключать каналы, поэтому я изо всех сил стараюсь абстрагироваться, а затем растягиваюсь на диване и кладу ноги тебе на колени. Я тайно пытаюсь приучить тебя массировать их всякий раз, когда я это делаю — к настоящему времени у меня довольно приличные показатели успеха. Честно говоря, все, что требуется, — это немного стратегического подкрепления… не так уж сильно отличается от того, как я дрессировал бы собаку. Ты послушно начинаешь гладить мои ступни, и я отворачиваюсь, чтобы скрыть мгновенно появляющуюся ухмылку. — Европейское телевидение еще хуже американского, — говоришь ты уничижающим голосом. Учитывая, что это лишь вариация того, что ты говоришь всегда, я не вижу смысла отвечать и просто неопределенно мычу. — В Америке хотя бы выбор больше, — ты оборачиваешься и прищуриваешься. — Чему ты улыбаешься? — Ничему, — самодовольно отвечаю я. — Почему бы просто не попробовать посмотреть новости? Ты выглядишь не особенно впечатленным этим предложением (хотя это только потому, что ты сам до этого не додумался и ни за что не признаешь, что у других людей периодически могут быть хорошие идеи). Но ты все равно переключаешь, а потом даже откладываешь пульт и изображаешь интерес, когда оказывается, что речь идет об Il Macellaio. Парень, у которого берут интервью — местный начальник полиции, очень серьезный и хмурый, с огромными щетинистыми усами, как у моржа. — Что он говорит? — спрашиваю я. — Ничего, что стоило бы переводить. Он просто констатирует очевидное. Я повторяю тот же мычащий звук, что и раньше, затем слышу слова "Americano" и "Federale" и тут же чувствую напряжение. — Что это было? — резко спрашиваю я. — Они собираются связаться с ФБР? — Нет, — отвечаешь ты. Твой голос звучит невыносимо скучающее: можно подумать, что ты смотришь боулз, лаун-теннис или, возможно, как сохнет краска. — Он просто отмечает, что американские правоохранительные органы лучше разбираются в подобных преступниках. Другими словами, он констатирует очевидное — именно так, как я и сказал, — ты зеваешь и слегка потягиваешься, а затем лениво вытягиваешь руки, чтобы продолжить растирать мои ступни. — Так когда же именно ты в последний раз общался со своим дядей Джеком? — продолжаешь ты. — Ты никогда не рассказываешь мне, когда разговаривал с ним. — Это потому, что я с ним не разговариваю. Я ему пишу. Ты делаешь нетерпеливый жест, который, как я полагаю, должен означать пожатие плечами — и что скорее является элегантным покачивание одним плечом. — Разница невелика. Но если местная полиция действительно собирается обратиться за помощью, то, думаю, ты услышишь об этом непосредственно от него. Теперь твой голос приобрел отчетливую резкость, что, в общем-то, обычное дело, когда речь заходит о Джеке. Логичным объяснением было бы негодование по поводу угрозы, которую он представляет, но, конечно же, в реальности все не так однозначно — ты просто ревнуешь из-за того, что я уделяю внимание кому-то, кто не является тобой. Не то чтобы у тебя были для этого хоть какие-то причины (хотя, следует признать, отсутствие причин никогда раньше тебя не останавливало), потому что в основе моего общения с ним нет сентиментальности. Ну, может быть, немного. Но главный смысл в том, что это кажется полезной мерой предосторожности. Исчезновение без следа привлечет ненужное внимание, но пара пресных электронных писем несколько раз в год — легкий способ остаться незамеченным: своего рода ментальная профилактика, позволяющая держать его на расстоянии. Есть еще и то, как я настойчиво подчеркиваю, что не видел и не слышал тебя, что, надеюсь, со временем он интерпретирует как то, что ты мертв. Он, вероятно, стал бы отрицать, если бы я спросил его, но я знаю, что он воспринимает меня как живую приманку. Это означает, что каждое из этих пресных сообщений воспринимается как повод постепенно ослабить Охоту, потому что, по мнению Джека, будь ты жив, я был бы первым, за кем ты бы пошел. Мое существование без тебя подводит к непреодолимому выводу, который, как я надеюсь (когда-нибудь), наконец-то избавит его от необходимости продолжать поиски. — Боже мой, я очень надеюсь, что они не свяжутся с отделом бихевиористики, — говорю я почти себе под нос. — Знаю, что надеешься. Но это не особо вероятно. — Нет… но и не исключено. Отдел предоставляет внешние консультации — я даже сам этим занимался. Я замолкаю на несколько секунд, представляя себе это: особенно жестокое дело, связанное с нападениями на канадских студентов. Главное, что я помню, — это как холодно было: пронизывающий, ветер, режущий кожу словно нож, и снег, покрывающий все, будто глазурь на торте, — но само расследование вспомнить на удивление сложно. Или, может быть, это неудивительно. В конце концов, это была эра до твоего появления, так что, возможно, оно неизбежно должно было кануть в забвение? В этом плане у меня часто возникает странное ощущение, будто когда это касается тебя, я разбираю свою жизнь, словно провожу археологические раскопки: палимпсест прошлых «я», разложенный по пыльным слоям спадающей новизны, которые начинаются всего несколько лет назад и становятся все старше и старше, рассеченные пополам «Жизнью до тебя». «До эры Ганнибала» вместо «до нашей эры». Я тихо вздыхаю и снова поворачиваюсь к тебе лицом. — Правоохранительные органы действительно посылают за внешней помощью. Такое случается. Ты снова пожимаешь плечами — ты знаешь, что я прав. Ты просто не собираешься это признавать. — Ты слишком волнуешься, — вот и все, что ты говоришь. — Хорошо, — отвечаю я с сарказмом. — Полагаю, кому-то из нас следует. Ты слегка улыбаешься, а затем откидываешься на диван, задумчиво глядя на меня, словно ты, сам того не осознавая, перешел в режим психотерапевта. — Я удивлен, что ты не проявил большего личного интереса, — говоришь ты. — Может быть, нам стоит найти возможность обсудить это дело между собой? Мы с тобой, Уилл, сидим в креслах и обмениваемся мыслями — как в старые добрые времена. — Совершенно исключено, — говорю я, слегка вздрагивая. — Это последнее, чего мне хочется. Еще несколько секунд ты продолжаешь смотреть, а затем согласно опускаешь голову. Однако на твоих губах все же играет легкая улыбка: я вижу ее, мерцающую на твоем лице, словно фитиль свечи. — Да, полагаю, это можно понять, — говоришь ты. — Не в последнюю очередь потому, что этот конкретный убийца совершенно неинтересен. Можно сказать, смертельно. Его преступления настолько безвкусны и безыскусны — настолько бессмысленны. Твое презрение очевидно, хотя я знаю, что твои причины радикально отличаются от того, что чувствовало бы большинство людей, обсуждающих подобную тему. С твоей точки зрения, испорченность Il Macellaio заключается не в том, что он убивает людей, а просто в том, что он делает это плохо. Для тебя все дело в элегантности и картинах, где способ представления важен не менее, чем то, что представлено. Речь идет о том, чтобы представить смерть как искусство, но в то же время и как нечто произвольное: твоя грандиозная расстановка, в которой каждый одинаково достоин. Садистская, но виртуозная, театральная, но дотошная… ты всегда хотел преобразить вульгарное и банальное в нечто прекрасное, достойное выставки. Я знаю, что если бы я сейчас закрыл глаза, я бы все равно смог заново представить все это: полицейские протоколы и фотографии с мест преступлений, обмотанные рваной лентой, развевающейся на ветру. Первые впечатления, инстинкты, повествование, рождающееся из каждого запечатления… такие яркие и полные жизни, когда вырваны из-под сухого машинописного текста и ксерокопированных страниц, словно готическая трагедия в театре «Гранд Гиньоль», поставленная специально для меня — единственного, кто мог ее увидеть. Полагаю, меня должно это тревожить, но, честно говоря, это не так. К настоящему моменту я уже очень далек от этой точки. На расстоянии в много миль. — Представь, если бы Джек действительно приехал сюда, чтобы создать оперативную группу, — вот и все, что я говорю. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно, чтобы скрыть, как сильно меня нервирует эта идея, хотя понятия не имею, насколько убедительно у меня получается. — Он бы позвонил еще до того, как приземлился его самолет. Меня бы точно привлекли к помощи. Я преувеличенно морщусь, а ты улыбаешься, затем наклоняешься и касаешься пальцем кончика моего носа. — Возможно, — говоришь ты. — Но представь, как бы ты сердился, когда делал бы это. Тебе нравится сердится: думаю, тебе бы это доставило огромное удовольствие, — я начинаю улыбаться, и ты улыбаешься в ответ, а затем добавляешь более задумчивым голосом: — Должен признать, я гораздо меньше возражаю против этой идеи, чем ты. Я был бы не так уж и против снова увидеть Джека. Я знаю, что если ты хоть слово скажешь о «пригласить старого друга на ужин», велика вероятность, что у меня возникнет соблазн убить тебя лично, но, к счастью, ты лишь снова улыбаешься и решаешь окончательно прекратить обсуждение этой темы. — Давай пойдем куда-нибудь, — говоришь ты, указывая рукой на дверь. — Я знаю, ты хочешь остаться дома, но сегодня такой прекрасный вечер, и я намерен убедить тебя передумать. Если честно, я все еще не горю желанием, но после того, как ты так сговорчиво согласился посмотреть телевизор, мне кажется немного эгоистичным отказываться. Полагаю, отношения строятся на таких вот маленьких компромиссах, хотя мне все еще сложно применить эти понятия к тебе. Это похоже на язык журналов и ток-шоу, написанный витиеватым шрифтом со множеством восклицательных знаков: «Лучшие советы, чтобы ваши отношения заискрились!» Каким-то образом ты всегда кажешься выше подобной мелочной динамики отношений. Тем не менее, ты настроен на это гораздо лучше, чем я предполагаю, потому что очевидно, как сильно тебе нравится, когда ты видишь, как я прилагаю усилия, чтобы ты был счастлив. К этому времени уже слишком поздно для театра — а ты принципиально не приемлешь большинство ресторанов — поэтому в итоге мы соглашаемся на знакомую тебе тратторию в старой, тихой части города, где меньше туристов и много узких извилистых улочек, в которых можно заблудиться. Мне нравится бывать здесь вместе. Готическая атмосфера всегда тебе к лицу: витрины магазинов, торчащие, словно сломанные зубы от веков эрозии, заставившей их разбухнуть и провиснуть, древние стены, устремленные в небо, и все это залито мерцающим янтарным светом уличных фонарей. Мы заказываем «Негрони» и пьем их на небольшой скамейке на тротуаре, твой взгляд перебегает туда-сюда, когда ты наблюдаешь за прохожими. Ты несколько рассеянно скользишь ладонью по моей руке, и я терплю это некоторое время, а потом это ощущение постепенно становится раздражающим, и я начинаю увиливать. — Что случилось? — спокойно спрашиваешь ты. — Почему ты так ерзаешь? — Перестань, пожалуйста. — Что перестать? — Это, — говорю я, когда ты снова это делаешь. — Такое ощущение, будто ты меня гладишь. Как будто я собака. — Так прикасаются к собаке? — отвечаешь ты, убирая руку. — Прошу прощения — и признаю твою большую компетентность в этом вопросе. Теперь я чувствую себя виноватым за свою неразумность, что, без сомнения, и было твоим намерением (хотя это действительно было похоже на поглаживание собаки). Я снова перемещаюсь немного ближе и вытягиваю ноги, переплетая их с твоими. — Кстати о собаках… — говорю я. — Я думал, может, завтра схожу в "Vita da Cani". Это отсылка к местному приюту, который я обнаружил и недавно начал там работать волонтером. Я стараюсь навещать его хотя бы раз в неделю и всегда получаю от этого удовольствие, хотя эта самоотверженность, по-видимому, кажется тебе одновременно забавной и бессмысленной. — Идешь за своей собачьей дозой? — спросишь ты, когда я буду собираться уходить, но очевидная насмешка ни за что меня не разубедит. — Ты просто не понимаешь, — скажу я тебе, скрестив руки на груди и выглядя почти самодовольно (в этот момент ты поднимешь брови и ответишь что-то, что, по сути, означает: «Ты прав, Уилл, я не понимаю. Никогда не пойму, как что-то настолько грязное и слюнявое может вызывать такие нежные чувства у — в целом — разумного человека»). Честно говоря, я бы не удивился, если бы ты втайне испытывал облегчение от того, что нам так сложно купить дом, потому что как только мы перестанем снимать жилье, не останется никаких оправданий, и у тебя не будет иного выбора, кроме как позволить мне завести собаку. Или даже несколько. Ты едва заметно закатываешь глаза и снова кладешь руку мне на плечо. — Уверен, твои волосатые дети будут рады тебя видеть, — говоришь ты. — Ой, заткнись. — Напротив, я совершенно искренен. В конце концов, ты сам недавно был в их положении. Не сомневаюсь, ты можешь дать им чрезвычайно мудрый совет, как обратить жизнь за решеткой себе на пользу. — Ты уморителен, не так ли? — говорю я, и ты тут же снова ухмыляешься, словно безмолвно соглашаясь с этим. — Ты забываешь, что можешь сделать то же самое, — добавляю я. — Ой, прости, я забыл — ты же не можешь, правда? Может, найдем тебе хомяка, чтобы ты посоветовал ему, как жить в стеклянной коробке. Твои губы начинают дергаться, как это бывает, когда ты пытаешься сдержать смех, а я, испытывая внезапный прилив нежности, наклоняюсь, чтобы поцеловать тебя (в итоге я немного промахиваюсь и вместо губ целую тебя в скулу… эти ублюдки вечно возникают на пути). — Ты такой раздражающий, — добавляю я. — Я тебе это когда-нибудь говорил? На этот раз ты улыбаешься по-настоящему — попытки скрыть улыбку явно стали для тебя слишком обременительны. — Кажется, ты упоминал об этом раз или два, да. — Ну, так и есть. Просто чтобы ты знал. Я ожидаю, что ты снова улыбнешься — одной из тех редких, искренних улыбок, которые достигают твоих глаз, — но пока я говорю, я замечаю, что уже не полностью владею твоим вниманием. Вместо этого твой взгляд переместился, тело слегка наклонилось вперед, и ты почти неотрывно смотришь на женщину, сидящую за несколько столиков от нас. Я прослеживаю твой взгляд и тут же чувствую, как напрягаюсь. — Эй, — резко говорю я. — Разве это не… Ты снова откидываешься на спинку кресла, обе брови по-прежнему подняты. — Определенно, — отвечаешь ты. — Довольно примечательное совпадение. Сам того не желая, я ловлю себя на том, что перевожу взгляд с тебя на женщину и обратно, пытаясь убедить себя, что ты не заинтригован ее присутствием. Не похоже на то. На самом деле, после первоначального удивления ты, кажется, потерял к ней всякий интерес и теперь смотришь на меня. И тем не менее, мне это все равно не нравится. Ощущение от того, что твой рисунок ожил, невероятно жуткое, но, несмотря на это, я не могу мысленно не воздать тебе должное за то, как точно ты передал ее образ. Пока я наблюдаю, она начинает листать меню, ее губы слегка шевелятся, когда она расшифровывает итальянский. Очевидно, она совершенно не замечает нашего присутствия, поэтому я пользуюсь случаем и всматриваюсь в нее пристальнее, размышляя о том, почему живая версия вызывает у меня такое же смутное узнавание, как и твой набросок, оставаясь при этом настолько упрямо бестелесной, что, по сути, бессмысленной. В ней нет ничего примечательного — на самом деле, она могла бы быть кем угодно — но когда она поворачивается, чтобы порыться в сумочке, я замечаю на ней именной бейдж и тут же напрягаюсь еще сильнее, пытаясь его прочитать. Это та дешевая клейкая версия, которую раздают на конференциях — предполагающая, что она вернулась с какой-то встречи, возможно, решив остановиться здесь по пути в отель. Тот факт, что она предпочла не обедать с группой делегатов с такими же дешевыми бейджами, говорит о том, что она одиночка, а легкая складка вокруг ее бровей указывает на некую серьезность — но, правда, меня это недостаточно волнует, чтобы пытаться ее понять. «И тебя тоже, — твердо напоминаю я себе. — Интересным тебя показалось только ее лицо». Я резко осушаю стакан и опускаю его на столик. — Давай, — говорю я. — Уже поздно. Пойдем домой. Ты, должно быть, заметил перемену в моем поведении, но, опять же, очевидно, не собираешься это комментировать. Возможно, ты думаешь, что я просто нервничаю. Полагаю, так и есть — я нервничаю уже несколько дней. Но в этот самый момент дело не только в этом. Это мощное чувство собственничества, превосходящее даже такие простые вещи, как нервы: а именно, сильное, иррациональное негодование из-за того, что ты решил ее нарисовать, заставляет меня слегка стыдиться себя и беспокоит так, что мне неловко в этом признаться. В конце концов, я постоянно критикую тебя за это, но, когда доходит до сути, я, по-видимому, ничуть не лучше. Ты спокойно начинаешь отсчитывать купюры для счета, а другая твоя рука удобно лежит у меня на колене, поэтому я пользуюсь этим отвлечением как возможностью взглянуть на нее в последний раз. Ее бейдж до этого был в тени, но за эти несколько секунд я вижу его достаточно отчетливо, чтобы разобрать, как я полагаю, ее собственный почерк, очень аккуратный и четкий. И вот тогда я наконец могу ее опознать: Клариса Старлинг.