Седьмое чувство / The Seventh Sense

В конце улицы стоит кучка полицейских, и, увидев их, я инстинктивно сдвигаюсь в сторону, вставая между тобой и ними нарочито защитным образом, словно какой-то недоделанный живой щит. Я знаю, что это тупо. Они не обращают на нас никакого внимания (и не то чтобы тебе понадобилась помощь, даже если бы обращали), но мысль о наличии правоохранительных органов рядом с тобой всегда делает меня безумно оборонительным. Я как страх и сомнение на стероидах, и очевидно, что когда это происходит, ты находишь это забавным. Тем не менее, подозреваю, что тебе это даже нравится, каким бы излишним ни было. Как и предполагалось, твои губы дергаются в едва заметной улыбке. — Все в порядке, — говоришь ты, словно по команде. — Они здесь ради Il Macellaio, а не ради меня. Я открываю рот, чтобы ответить, но с некоторым опозданием осознаю, что добавить мне особо нечего, и вынужден снова закрыть его. Затем несколько секунд я просто хмурюсь, прежде чем взять тебя за руку и крепко вцепиться в нее, словно мы парочка пенсионеров. Краем глаза я вижу, как ты с удивлением смотришь на меня. Я тебя не виню: обычно я слишком застенчив, чтобы проявлять привязанность на людях, но, похоже, тревога выводит меня за рамки того, чтобы меня это волновало. — И что ты думаешь? — спрашиваю я. Мой голос звучит совсем не как мой: низкий и настойчивый, пронизанный волнением. — Как думаешь, она следует за тобой? Ты поправляешь воротник куртки, затем несколько раз поводишь шеей, расслабленно и непринужденно, как человек, которому все нипочем. — Кто? — спрашиваешь ты. — В каком смысле, кто? — теперь в моем голосе слышится раздражение — почти учительское. Наверное, с тобой так никто не разговаривал лет с двенадцати (возможно, даже тогда), но тебя это, похоже, не волнует. — Конечно же, я имею в виду ту женщину. Ту, что была в кафе. Ты ее уже второй раз видишь. — Что ж, если так, то у нее это плохо получается, — беззаботно говоришь ты. — Надругательство над изящным искусством слежки. Она не предприняла ни единой попытки скрыться. Тебя эта мысль, по-видимому, забавляет, и я тут же чувствую знакомый укол зависти, смешанный с раздражением. Серьезно — тебя, похоже, вообще ничего не волнует. Хотя, признаться, я и сам так думаю: очевидно, что она за тобой не следила. Вопрос скорее в том, чтобы удовлетворить мою личную паранойю, что твой интерес к ней действительно был таким поверхностным, как ты утверждал, и осознание, что подобным образом я скрытно прощупываю почву, снова заставляет меня стыдиться себя. Не то чтобы твоя неприкрытая собственническая позиция в чем-то лучше моей, более коварной разновидности, но, по крайней мере, в твоей прямоте есть какая-то честность. Затем я мимолетно представляю, как ищу ее имя в интернете, прежде чем убедить себя, что такое полупреследование ничего не даст, кроме как напрасно раздует огонь моего негодования. В конце концов, совершенно ясно, что она просто ненадолго приехала сюда, и после сегодняшнего вечера я почти наверняка ее больше не увижу. «Как и ты», — мрачно поправляюсь я. С тех пор, как мы начали идти, ты ни разу не вернулся к теме той женщины — Кларисы — и, несмотря на то что я получил то, что хотел, осознание собственного мелочного собственничества означает, что я не так рад этому утешению, как следовало бы. Когда я стал таким ревнивым и алчным? Мне это не нравится. Потом я начинаю гадать, стоит ли мне перед тобой извиниться, прежде чем замечаю, как на нас таращатся полицейские, и осознаю, что это мне нравится еще меньше. Скорее всего, их внимание привлек вид двух мужчин, идущих рука об руку, но я все равно тяну тебя за собой в попытке увести в ближайший переулок, подальше от пристального внимания. Я ожидаю, что ты последуешь за мной, но, само собой разумеется, ты решил вести себя неловко и игнорируешь мои все более неистовые рывки, предпочитая замереть посреди улицы. И тогда я сдаюсь. Я просто не могу себе представить, как буду тянуть тебя за руку, словно собаку на поводке (или, может быть, ребенка на детских вожжах), пока стайка лучших представителей Италии стоит неподалеку и наблюдает. Не то чтобы это была лучшая аналогия, потому что будь ты собакой, все было бы чертовски проще. В конце концов, среднестатистическая собака (в отличие от тебя) с радостью делает то, что ей говорят, не говоря уже о том, что она прекрасно понимает, что значит «Стой», «Нет» и «Не нападай на полицейских»… — C’è qualche problema? — кричишь ты. Твой тон настолько уничтожающий, что мог бы разрушить глыбу гранита, и от его звучания мне становится не по себе. Ты постоянно выкидываешь такие трюки, хотя я никогда тебя за это не упрекаю, потому что знаю, что это проистекает из редкого источника хорошего настроения — а именно, из чувства гордости и удовольствия от того, что ты со мной, в сочетании с неспособностью принять, что кто-то другой не испытывает такой же ошеломляющей радости при виде этого. Конечно, есть еще и твое крайнее высокомерие (которое лелеет неотъемлемое, по твоему мнению, право делать все, что пожелаешь без вмешательства простых смертных), и тот факт, что ты в данном случае вправе обижаться, к сожалению, не особенно помогает. В конце концов, эта черта характера причинила столько разрушений в прошлом, что трудно не возмущаться ею, даже в тех случаях, когда это полностью оправдано. Под натиском твоего очевидного недовольства полицейские колеблются, а затем отворачиваются, медленно съеживаясь под твоим взглядом, словно школьники, которым директор читает нотации. Полагаю, дело в твоем суровом, аристократическом виде, излучающем властность — а еще в том, как ты умеешь приправлять свои слова таким презрением, что они словно вот-вот соскочат с твоего языка и ударят полицейского по лицу. Зачастую тебе удается добиться этого, даже не повышая голос и не проявляя явного гнева. На самом деле, когда ты этого хочешь, твоя обычная интонация настолько чрезвычайно угрожающая, что я иногда ожидаю, что твой голос вот-вот вырвется из горла и начнет нападать на случайных прохожих. Полицейские отвечают что-то неловкое по-итальянски, а я смотрю на их смущенные лица и внезапно сюрреалистично представляю, что бы случилось, если бы у них было хоть малейшее представление о том, с кем они на самом деле разговаривают. — Ну же, — шиплю я тебе. — Пойдем. Сейчас же. Серьезно. Я вижу, что ты предпочел бы остаться и еще немного почитать им нотации (прежде чем перейти к бог-знает-чему при первом же намеке на дальнейшую грубость), но в моем голосе есть что-то, что заставляет тебя уступить — однако сперва ты вызывающе обнимаешь меня за плечо, явно безмолвно приглашая их пойти на хуй. Полицейские послушно отводят взгляд в сторону соседней улицы, а я резко поворачиваю налево и практически тащу тебя прочь, пока мы не исчезаем в тени. В порыве нетерпения я двигаюсь слишком быстро, и, когда мы поворачиваем за угол, я врезаюсь в тебя с такой силой, что отлетаю к стене. Хотя это не твоя вина, ты тут же бросаешься ко мне и хватаешь меня за плечо. — Ты в порядке? — спрашиваешь ты. — Ты так быстро двигался, что я тебя не увидел. Я выпрямляюсь и несколько раз взмахиваю руками, показывая, что все в порядке. — Знаю, — отвечаю я. — Это моя вина. Я не смотрел, куда иду. Я говорю невероятно неловко, и уверен, что ты это замечаешь. Хотя это трудно скрыть, потому что ты всегда слишком остро реагируешь даже на малейший признак того, что навредил мне, и эта ассоциация вызывает у меня дискомфорт. Читая между строк, это, вероятно, самое близкое к твоему проявлению чувства вины за сделанное в прошлом, и я искренне хочу, чтобы ты немного расслабился и перестал быть таким осторожным. Только я не могу заставить себя упомянуть об этом — и очевидно, что ты тоже не будешь поднимать эту тему — поэтому в конечном итоге я просто делаю то, что всегда делаю, когда это случается: то есть, полностью игнорирую. Затем я тихо вздыхаю и снова беру тебя за руку, защитно сжимая ее, как будто могу уберечь тебя одной лишь чистой силой воли. Остаток пути домой мы идем молча, моя рука уютно вложена в твою, пока мы не сворачиваем за последний угол, и я замечаю большой Мерседес, припаркованный неподалеку. Он мягко блестит в лунном свете, щегольски расположившись на обочине, словно он напился и упал, и при взгляде на него я чувствую, как мое сердце уходит прямиком в пятки. — Вот черт, — говорю я устало. — Разве это не машина Маттео? Я слышу, как ты бормочешь что-то на иностранном языке: один-единственный, резкий слог, от которого твой язык прижимается к зубам. Почти наверняка так звучит твоя ругань, и независимо от ситуации всегда уморительно, что ты не делаешь этого по-английски. Учитывая все, что ты собираешься сделать, кажется таким бессмысленным проводить черту — но ты все равно ясно ее нарисовал, потому что, хотя ты, без сомнения, можешь бегло и пугающе ругаться на всех пяти своих языках, ты никогда не сделаешь этого в моем присутствии так, чтобы я понял. Несмотря на напряжение, я чувствую, как начинаю улыбаться, прежде чем крепче сжать твою руку. — Оставайся здесь, — говорю я. — Я пойду сам. — Нет, — отвечаешь ты с чрезмерной вежливостью. — Не пойдешь. Я останавливаюсь и сердито смотрю на тебя, хотя и не ожидаю, что это возымеет какой-либо эффект (и так и есть). — Ну, ты определенно не пойдешь, — огрызаюсь я. — Я не хочу, чтобы он был неподалеку от тебя. — Тогда, похоже, мы зашли в тупик, — говоришь ты тем же вежливым тоном. — Потому что я не намерен допускать его нахождение рядом с тобой. В течение всего этого диалога мои брови поднимались все выше, а теперь они замерли, прежде чем снова опуститься в поистине впечатляющем хмуром взгляде. На мгновение кажется, что мы на грани серьезной ссоры, но затем я вижу, как ты снова бросаешь взгляд через мое плечо, и твое суровое выражение лица начинает смягчаться улыбкой. — Похоже, нам обоим не придется идти, — добавляешь ты. — Смотри. Я тоже оборачиваюсь и шумно облегченно вздыхаю, когда из одного из соседних домов в направлении машины выходит светловолосая женщина. — Ложная тревога, — подтверждаешь ты. — Это вовсе не он. Я пожимаю плечами, внезапно смутившись от ощущения, что слишком бурно реагирую. — Нет. Похоже на то. — Уилл, ты такой напряженный, — ты ждешь несколько секунд, пристально разглядывая меня в лунном свете, прежде чем потянуться в карман за ключами. — Тебе нужно успокоиться. — Ты имеешь в виду, подобно тебе? — раздраженно спрашиваю я. Теперь я веду себя откровенно грубо. На самом деле, я почти ожидаю, что ты огрызнешься, но, как обычно, ты не выказываешь никаких признаков раздражения и просто успокаивающе кладешь руку мне на плечо, прежде чем молча последовать за мной в дом. Там ты усаживаешь меня на диван, а потом исчезаешь на кухне и через несколько мгновений возвращаешься с подносом пиццелли и чаем из цветов апельсина, который я впервые попробовал во время поездки в Рим и к которому у меня развилась своего рода мания. Он ароматный и успокаивающий, и после первых же глотков я чувствую, как мое прежнее напряжение начинает спадать. — Спасибо, — наконец говорю я. Улыбаюсь, а затем довольно саркастически наклоняю чашку в твою сторону. — За здоровье. Ты какое-то время смотришь на меня, а потом тоже улыбаешься и поднимаешь свою чашку. — Santé. — Почему ты поднимаешь тост по-французски? Мы в Италии. — Почему ты поднимаешь тост по-английски? — отвечаешь ты. — Мы в Италии. В ответ я смеюсь. Мне всегда нравится, когда ты немного расслабляешься и опускаешься до моего уровня, чтобы казаться озорно-глупым. — Touché, — говорю я. — О да, очень хорошо — полагаю, это значит, что на этот раз мне следует ответить тебе по-английски? Только, боюсь, я не могу подобрать нужное слово. Тебе придется помочь. — Вообще-то, я не уверен, какой будет английский эквивалент, — я осознаю, что снова улыбаюсь, но ничего не могу с собой поделать, потому что ты редко испытываешь трудности с переводом, а твое признание в слабости всегда умилительно. — Знаешь, по-моему, такого нет. «Хорошо подмечено», возможно? Или «Попался»? — я делаю паузу и слегка ухмыляюсь. — «Круто»? — Что? — «Круто». — А при чем тут это? — Круто ты его, братан. Твои глаза начинают сужаться, как всегда, когда ты знаешь, что я над тобой подшучиваю, но не можешь понять, как именно, и я улыбаюсь еще шире, а затем ставлю чашку на столик, чтобы вытянуться и положить ноги тебе на колени. — Ты же знаешь, мне очень нравится этот диван, — добавляю я. — Он удобный. — Да, я так и предполагал. Ты постоянно валяешься на нем. — Обивка такая мягкая. Как бархат… напоминает мне тот другой диван. — Какой диван? — Тот, что был в моей старой квартире, — мне хочется уточнить: «тот, на котором мы впервые замутили», но это одно из тех сленговых выражений, которые тебе сказать просто невозможно. В любом случае, бьюсь об заклад, ты его помнишь. Уверен, он запрятан где-то в твоем дворце памяти, старое ты сентиментальное трепло. Я мысленно улыбаюсь во второй раз, а затем тянусь и слегка толкаю тебя ногой, чтобы убедиться, что ты обратил на меня внимание. — Извини, что накричал на тебя ранее, — говорю я. Ты, как и ожидалось, не отвечаешь. Я знал, что ты не ответишь: ты делаешь это нарочно, чтобы посмотреть, сколько я сам признаю. — Просто ты всегда такой вальяжный. Такой небрежный. Мне кажется, мы движемся к серьезным проблемам, а тебе все равно. — Правда? Думаю, я мог бы изобразить тревогу, если тебе от этого станет легче. — Да, — сухо отвечаю я. — Сделай это. Ты улыбаешься и начинаешь массировать мои ступни (успешная тренировка продолжается: я позволяю себе мысленно дать себе пять). — Уилл, не принимай мое спокойствие за самодовольство, — добавляешь ты. — Я никогда не сосредотачиваюсь на том, чтобы укрыться от угроз, вместо того чтобы смело встречать их лицом к лицу. Но будь уверен, если угроза действительно появится, я первым буду действовать. Несколько мгновений мне приходится серьезно бороться, чтобы не выдать свое раздражение — наконец, я довольствуюсь коротким, нетерпеливым звуком сквозь зубы. — Ты имеешь в виду, вместо того чтобы изначально спланировать, как ее избежать? — спрашиваю я. — Ладно, это отлично. Ты и правда не учишься на своих ошибках, не так ли? — ты довольно зловеще улыбаешься, а затем спокойно продолжаешь массировать мои ступни одной рукой, удобно положив другую мне на ногу. — Знаешь, я как-то читал отчет судебной экспертизы о тебе, — добавляю я. — Там говорилось, что твой IQ не поддается измерению стандартными тестами. — Неужели? — вежливо спрашиваешь ты. — Да, именно так. И должен сказать, что для человека, чей IQ не поддается измерению стандартными тестами… — я снова замолкаю, а ты выжидающе поднимаешь брови. — …ты на самом деле немного тупица. В ответ на это заявление ты смеешься вслух, что случается нечасто, так что это всегда приятно слышать. — Да, осмелюсь сказать, — отвечаешь ты. — Полагаю, мне придется положиться на твое суждение. Мне повезло, что ты не лишь хорошенькое лицо. Я снова тянусь, чтобы сильнее ткнуть тебя ногой. — Что я тебе говорил о том, что ты называешь меня хорошеньким? — Кажется, ты обещал меня прикончить. — Ну вот, пожалуйста. Еще один страйк, и ты вылетишь. — Понял, — ты окидываешь меня долгим, медленным взглядом. — Отныне я буду держать свои восторги при себе. Но это все еще правда. Физически ты очень красив — я всегда так считал. — Неужели? — я довольно скептически хмурюсь и снова ненадолго замолкаю, пытаясь представить это: ты сидишь в своем кабинете, сверлишь меня своими мерцающими глазами, планируя мое уничтожение, и лишь время от времени останавливаешься, чтобы поправить себя: «…даже несмотря на это, он действительно очень красив физически». У тебя нет никаких серьезных причин врать об этом, но мне все же трудно это представить. — Естественно, — теперь твой голос звучит весело: ты неизменно наслаждаешься возможностью застать меня врасплох. — Почему тебя это так удивляет? Возможно, я не всегда был настолько пылким, как сейчас, но даже ты не мог быть так слеп к моему восхищению. — Ну, так и было, — твердо говорю я. — Я был совершенно слеп. — Я тебе не верю. Ты должен был быть осведомлен об этом, хочешь ты это признавать или нет. В конце концов, все наше знакомство было одним долгим процессом соблазнения, — ты улыбаешься чуть шире, поднимаешь мою ногу и начинаешь гладить ее по своду стопы. — Если говорить анекдотичным языком, это можно описать как «самое продолжительное первое свидание в мире». Теперь моя очередь говорить с весельем. — Ой, заткнись. Ты даже не знаешь, что такое свидание. — Ты имеешь в виду в буквальном или переносном смысле? Несомненно, ты же не можешь считать, что я никогда раньше не слышал этого слова. — Я имею в виду это во всех возможных смыслах, — говорю я. — Это как, просто… посмотри на себя. Без обид… — Хорошо. — …Но ты не совсем то, из чего сделаны ромкомы, — я вижу, как твои глаза снова начинают сужаться — подозреваю, ты не знаешь, что такое ромком, но не хочешь в этом признаться. Я торжествующе ухмыляюсь и снова тыкаю тебя ногой. — Все твое понимание соблазнения, — твердо говорю я, — заключается в том, чтобы назвать кого-то мангустом, а потом попытаться его убить. На несколько секунд мне кажется, что я наконец-то достиг своей цели — шокировать тебя до такой степени, что ты замолчишь, потому что ты даже не пытаешься ответить. Вместо этого ты просто откидываешься на спинку дивана, смотришь на меня, не говоря ни слова, а потом резко бросаешься вперед и обнимаешь меня за грудь. Даже спустя столько времени твои резкие движения инстинктивно пугают меня, но быть таким оживленным настолько непохоже на тебя, и я тут же начинаю смеяться. Ты улыбаешься в ответ, делаешь вид, что замахиваешься на меня, а затем зарываешься лицом в мои волосы. — Я тебя обожаю, — говоришь ты. — Но ты способен свести с ума любого. Ты просто маленький кошмар. — И это говоришь ты. — И это говорю я, — ты снова утыкаешься носом в мои волосы, а затем откидываешься назад, бросая на меня несколько сардонический взгляд. — Но с важной оговоркой: я не настолько маленький, как ты. Я закатываю глаза (и ты тоже закатываешь глаза), затем высвобождаюсь, чтобы снова устроиться на подушках и положить ноги тебе на колени. — Да, ну, пожалуй, я понимаю, о чем ты, — добавляю я. — Насчет свидания. Глупая аналогия, — (ты тут же снова ухмыляешься), — но в ней есть определенный смысл. — Значит, это осмысленно, но глупо? Полагаю, я понимаю твои возражения. Свидание подразумевает нечто откровенно романтичное и тривиальное — и гораздо менее пылкое, чем наши отношения. К тому же, найти возлюбленного может каждый — это не так уж сложно. Я же желал чего-то гораздо более… существенного. — Знаю, — сухо говорю я. — Ты хотел другую версию себя. — Ты правда так думаешь? — отвечаешь ты. В твоем голосе звучит искреннее удивление. — Потому что если так, то ты совершенно неправ. — Разве? — Конечно, неправ, — прежде я вел себя легкомысленно, но твой голос теперь настолько серьезный, что заставляет меня немного протрезветь, прежде чем обернуться и посмотреть тебе прямо в глаза. — Хочешь знать, почему я действовал именно так? — добавляешь ты. — На самом деле все было очень просто. Возможно, эгоистично, но просто. Потому что я никогда не хотел копию себя, Уилл: я хотел то, чего у меня за всю мою жизнь никогда не было, — ты ждешь несколько мгновений, предположительно, ради драматического эффекта, затем медленно скользишь взглядом по моему лицу, от глаз к губам и обратно. — Мне нужен был равный. В противном случае, почему бы я выбрал тебя? Ты больше ничего не добавляешь, но, конечно, тебе и не нужно. Что ты на самом деле ты имеешь в виду, так это: потому что иначе ты бы не пережил меня так долго, как это произошло. И, возможно, это правда, и мы, возможно, уже прошли через это, но откровенный подтекст все еще пробирает меня до глубины души. Должно быть, мое беспокойство читается на моем лице, потому что ты бросаешь на меня быстрый взгляд и наклоняешься чуть ближе. — Уилл, — тихо говоришь ты. — Aš tave labai myliu. Это в прошлом. Я знаю, что ты говоришь мне, что любишь меня, так же как я знаю, что решение сделать это на родном языке, а не на английском, имеет значение. В первые дни, когда мы только приехали в Европу, ты как-то объяснил, почему, хотя было ясно, что это разоблачение для тебя неуютно, потому что ты больше никогда об этом не вспоминал. Но, судя по всему, впервые ты использовал эту фразу, когда обращался к сестре, и лишь спустя десятилетия ожидания — терпеливого и задумчивого — ты наконец нашел кого-то, кто внушил бы тебе такое же чистое чувство преданности. «Моя фантазия заключается в том, что сделанное можно отменить, и однажды она вернется ко мне, — сказал ты. — Если вселенная сузится… если время повернется вспять и чашки соберутся воедино, — на краткое мгновение ты выглядел по-настоящему грустным, твои глаза были устремлены куда-то за мое плечо. — Это было размышлением физика Стивена Хокинга: разбитая чашка — метафора возвращения времени. Я и сам тебя так однажды называл, не так ли? Помнишь? Хрупкая маленькая чашечка Джека… — на этот раз ты выдержал еще большую паузу, прежде чем наконец повернулся ко мне, и на твоем лице все еще было то мрачное, затравленное выражение тех же старых призраков, которые ты, должно быть, носил с собой большую часть своей жизни. — Иногда я делаю то же самое: нарочно роняю чашку, чтобы она разбилась об пол. Я не доволен, когда она не собирается обратно, но, конечно, это невозможно — это самый злонамеренный обман бога». «Бог не может спасти никого из нас, — ответил я. — Это неэлегантно. Элегантность важнее страдания. Таков его замысел». «В таком случае, нам придется спасаться самим, — сказал ты. — Верно? — и ты улыбнулся, очень мягко и грустно, прежде чем добавить еще тише: — За последние несколько месяцев у меня была причина разбить лишь одну чашку. Желаешь узнать, к каким выводам я пришел? — я безмолвно кивнул, а ты еще немного помедлил, прежде чем провести пальцем по моей челюсти, словно пытаясь запомнить очертания моего лица. — Мой вывод в том, что до тех пор, пока ты со мной, я был бы рад, если бы она никогда не собиралась воедино». Посреди предыдущей вспышки уныния воспоминания об этом разговоре кажутся мне заземляющими, и я выдыхаю, даже не осознавая, что прежде задерживал дыхание. — Да, — медленно говорю я. — Полагаю, так и есть. — Это не тема для предположений, — отвечаешь ты. — Это в прошлом. И когда речь идет о нас, прошлому не суждено быть прологом. — Надеюсь, что нет, — говорю я с несколько кривой улыбкой. — Кроме того, я знаю поговорку: когда прошлое зовет тебя, игнорируй его. Оно никогда не скажет ничего нового. — Безусловно. Хотя я понимаю твое беспокойство — настойчивый зов всегда напрягает. — Знаю, — я на мгновение ловлю твой взгляд, изо всех сил стараясь удержать его. — В таком случае, полагаю, мне просто придется быть слишком занятым жизнью, чтобы ответить на него. Я наблюдаю, как ты снова начинаешь улыбаться, а затем берешь меня за руку и целуешь тыльную сторону. Ты делаешь это довольно театрально, и я знаю, что ты умышленно пытаешься снять напряжение и рассмешить меня. — Посмотри на себя, — нежно говоришь ты, не отпуская. — Ты можешь быть таким очаровательным, когда хочешь. Учитывая, как мне не нравится, когда меня называют очаровательным (что, по сути, просто чуть более мужественный вариант слов «сладкий» или «миленький»), я закатываю глаза и осторожно убираю руку. — И посмотри на себя, — говорю я. — Ты все еще носишься с этой идеей первого свидания, да? Ты собираешься еще и купить мне цветы? — Не собираюсь, — твой голос звучит гораздо легкомысленнее, чем прежде, как и мой. Трудно представить, что у тебя есть порог напряжения, но, похоже, последний разговор был крайне близок к его преодолению. — И все же, несмотря на все твои насмешки, я утверждаю, что я бы точно мог соблазнить тебя раньше, если бы захотел. — Ага, конечно, — самодовольно отвечаю я. — Ты все время себе это твердишь. — И намереваюсь продолжать, — отвечаешь ты (так же самодовольно), — потому что это чистая правда. Просто так получилось, что меня больше интриговало обладание твоим разумом, чем твоим телом. Я осведомлен, что услышать подобное от тебя — это огромный комплимент: не говоря уже об уместной аналогии, учитывая, что эта медленная пульсация искушения, несомненно, была формой соблазнения. Но я все равно начинаю хмуриться, в основном потому, что любое упоминание о твоем мастерстве соблазнения всегда гарантированно меня раздражает. Я даже совершил ошибку, однажды спросив тебя об этом. Это было во время одного из тех разговоров типа «Ну давай же, со сколькими людьми ты спал?», которые люди часто ведут с новыми партнерами и которые, как правило, кажутся проникновенными в тот момент, но всегда в высшей степени унизительны, когда вспоминаешь их потом. Проблема — если называть вещи своими именами — заключалась в том, что ты выглядел как самая настоящая шлюха, потому что ты какое-то время думал об этом, прежде чем с совершенно серьезным выражением лица ответить, что не можешь вспомнить. Я имею в виду, ты действительно не можешь. Ты не мог вспомнить их имена, сколько из них были женщинами или мужчинами, или сколько тебе было лет. Ты даже не мог вспомнить, в какой стране ты тогда был. «Ты шутишь? — недоверчиво спросил я. — Как ты мог такое забыть?» «Потому что это не стоит затраченных на запоминание усилий, — ответил ты. — С чего бы мне помнить?» «Да, но… большинство людей, по крайней мере, знают». «Но я не большинство, — резко сказал ты. — Кроме того, в этом нет ничего настолько примечательного, чтобы заслуживать запоминания. Обретение сексуального партнера — это едва ли впечатляюще — даже самое низшее животное способно на это». «Ладно, отлично — это так романтично. Тебе стоит работать в Hallmark». «Полагаю, некоторые люди ведут одержимый перечень подобного, — добавил ты так же лениво. — Безусловно, есть много современных Дон Жуанов, каждый из которых невротически цепляется за свой список побед. Лично меня это нисколько не беспокоит, если только это не кто-то знаменательный. Ты, например. Если это хоть как-то утешает, я прекрасно помню нашу первую встречу». Мне хотелось спросить, кем были остальные знаменательные люди, но в конце концов я решил, что не хочу знать. Думая об этом сейчас, я хмурюсь еще сильнее, прежде чем снова встретиться с тобой взглядом и решить, что это также не стоит затраченных усилий. В конце концов, ты всегда вел себя так, будто Семь Смертных Грехов — это список ежедневных дел; едва ли удивительно, что ты и Похоть основательно охватил. — Ты очень уверен в себе, не так ли? — раздраженно спрашиваю я. — Думаю, если бы ты действительно так считал, то просто сделал бы это. — О, я, несомненно, смог бы, — отвечаешь ты. На твоем лице снова появляется эта высокомерная улыбка — ты явно испытываешь некое удовлетворение от этой мысли. — Ты был так яростно очарователен — искушение обладать тобой целиком было чрезвычайным. Но подумай, как это нарушило бы равновесие. Несколько часов в постели, какими бы идиллическими они, безусловно, ни были, вряд ли стоили риска потерять твое доверие ко мне. Физическая близость пожертвовала бы эмоциональной связью, а именно ее я жаждал больше всего на свете, — ты снова улыбаешься, на этот раз с довольно зловещим изгибом губ. — Возможности шептать тебе на ухо. — Не знаю, — говорю я после паузы. Честно говоря, мне этот разговор нравится не так, как тебе, в основном потому, что мне так странно представлять подобное. — Возможно. — Нет — определенно. Конечно, все зависело бы от выбора времени, но, подозреваю, тебя бы захлестнуло чувство стыда и уязвимости. Хотя, признаюсь, это само по себе было довольно заманчиво: насколько прекрасно ты был бы сломлен, — я несогласно фыркаю, и ты снова медленно улыбаешься поверх чашки. — Уилл, было так много интересных возможностей. Например, ты тогда был таким худым, что твоя одежда едва сидела на тебе. Это было практически откровенное приглашение. Мне было бы проще простого скользнуть рукой под одну из этих ужасных вещей, даже не потрудившись тебя раздеть. — Господи, ты слишком много об этом думаешь. — Ты бы так нервничал, — мечтательно продолжаешь ты. — Тебе было бы отчаянно неуютно, но ты бы изо всех сил старался это скрыть. Затем ты бы получил огромное удовольствие, как бы ни старался этого не делать, а сразу после этого оказался бы сладко и сногсшибательно униженным. — Фу, я совершенно не согласен, — говорю я. Звучит немного напыщенно, но я ничего не могу с собой поделать, потому что защищаюсь от этой альтернативной версии себя и от мысли, что он бы покраснел и поник на полу твоей спальни. — Все было бы совсем не так. Меня бы все устроило. Я бы немного поговорил с тобой, потом встал, оделся и вышел. — Да, последнее, безусловно, правда. Ты бы держался очень отчужденно — как будто сделал мне одолжение. — Это и было бы одолжением, — отвечаю я. Теперь я говорю почти так же самодовольно, как ты. — Это ты одержим соблазнением меня, помнишь? Ты должен быть благодарен, что я дал тебе то, что ты хотел. — Можешь не сомневаться, моя признательность чрезвычайна. — Хорошо, — говорю я. — Так и должно быть. О, и между прочим, моя «одежда» не была такой уж ужасной, — я вытягиваю ногу и снова пинаю тебя, а затем резко слегка тыкаю пальцами. — В отличие от твоих нарядов. — Как скажешь, любимый. — Не была. Она была… практичной. Утилитарной. Уместной. — Да, я с тобой согласен, — ты делаешь короткую паузу, а затем брезгливо окидываешь взглядом мою рубашку, словно безмолвно выражая соболезнования ее ужасности. — Это была вполне уместная одежда, чтобы бродить по грязи в поисках трупов. Я издаю негодующий звук и уже собираюсь еще раз ткнуть тебя, но ты резким движением хватаешь мою ступню, прежде чем я успеваю это сделать. — Обезьяньи пальцы ног, — добавляешь ты с нежностью, поглаживая их. — Смотри, какие они длинные. — Заткнись, это не так. — Это так. У тебя длинные фаланги: очень тонкие и правильной формы… — …и похожи на обезьяньи? — Определенно. Такие замечательные экземпляры не должны пропадать зря — предлагаю найти им какое-нибудь практическое применение. Например, фруктовые деревья в саду. Я подумывал нанять кого-нибудь для сбора урожая, но с этого момента откажусь от этой идеи и отправлю наверх тебя. Я начинаю смеяться, затем наконец приподнимаюсь, чтобы забраться тебе на колени, довольно неуклюже седлая тебя, пока не оказываюсь с тобой лицом к лицу, расположив ноги по обе стороны от тебя. Ты улыбаешься мне, затем тянешься, чтобы снять с меня очки, и аккуратно кладешь их на подлокотник дивана. — Хочешь знать, что я думаю? — спрашиваю я. Ты снова улыбаешься, обеими руками обнимая меня за талию. — И что же ты думаешь? — Думаю, я бы соблазнил тебя. Но не искренне — чтобы манипулировать тобой и заставить вести себя так, как мне хотелось. — Но ты в любом случае этого добился. — Значит, я просчитался, да? В конце концов, это было бы гораздо быстрее. Гораздо эффективнее. — Безусловно. Гораздо эффективнее, — твой голос изменился: стал ниже и звучнее, почти как мурлыканье. — Какое же ты великолепное творение, Уилл Грэм. Такой смелый. Такой дерзкий. И все же так преследуемый собственным самоощущением. Эта тема настолько избита, что трудно сопротивляться желанию закатить глаза при одном лишь ее упоминании. Вместо этого я откидываю твои волосы со лба и нежно тяну их. — Едва ли. Само собой, этого недостаточно, чтобы тебя остановить — этого даже близко недостаточно. Иногда я гадаю, зачем я вообще утруждаюсь. — Нет: определенно, — отвечаешь ты. — Ты являешься воплощением утверждения: «За каждой изысканной вещью существовало нечто трагическое». И все же, насколько большей трагедией было бы, если бы ты так и не раскрыл свой потенциал и был бы обречен томиться и чахнуть под надзором Джека Кроуфорда. Это всегда был мой выбор, не так ли? Пожертвовать тобой или спасти тебя. — В таком случае, похоже, я тебя переоценил, да? —я начинаю медленно тереться бедрами о твои: отчасти потому, что мне нравится, как это заставляет тебя затаить дыхание, но в основном потому, что я не в настроении быть объектом анализирования, и это кажется самым простым способом заткнуть тебя. — Я вел себя так, будто ты какой-то эпичный противник, хотя все это время ты был настолько же глупым и легковерным, как обычный человек. Твои глаза слегка сверкают, но, несмотря на явное раздражение, ты все равно не пытаешься мне возразить. Я знаю, что веду себя как мудак, но не могу не развлечься, ведя себя настолько грубо, и зная, что ты ничего не сделаешь в ответ. В этом есть нечто захватывающее — немного подобно тому, будто держишь тигра за хвост. Не то чтобы это действительно имело значение, ведь к этому моменту словесная перепалка уже становится не более чем прелюдией. Мы оба знаем, что окажемся в постели — или, что еще вероятнее, растянемся на полу в гостиной, потому что из-за нетерпения не сможем дойти до лестницы. — Может, мне стоит позвонить Джеку? — добавляю я. — Что думаешь? Дать ему знать, что он может расслабиться, ведь тебя так легко сломить, — мысль о том, что я встану на сторону Джека, а не на твою, даже гипотетически, всегда гарантированно тебя разозлит, и по твоему выражению лица я сразу вижу, как тебя раздражает то, что я это сказал. — Да, мы все думали о тебе лучше, чем ты заслуживаешь, — беззаботно продолжаю я. — Мне не стоило тратить время на попытки тебя урезонить, а вместо этого следовало просто уложить тебя в постель. Твои брови мгновенно хмурятся. — И как бы ты умудрился это сделать? — спрашиваешь ты. Хм, да — ты определенно взбешен. Я слегка ухмыляюсь, показывая, что раскусил тебя, и несколько мгновений ты выглядишь так, будто изо всех сил стараешься не закатить глаза. — Возможно, ты все же просчитался, — наконец добавляешь ты. — Если бы ты знал, что я нахожу тебя настолько увлекательным, ты мог бы использовать это в своих интересах. Ты мог бы извлечь выгоду из моего плененного состояния и использовать его против меня. Как думаешь, Уилл? Как, по-твоему, ты бы добился успеха? Я хватаю тебя за волосы сзади и дергаю — достаточно сильно, чтобы потянуть, но недостаточно, чтобы причинить боль. — Может быть. — Да — может быть, — ты повторяешь эти слова очень медленно, прокатывая первую часть по языку, словно она на несколько слогов длиннее, чем есть на самом деле. В темноте я вижу, как твои глаза мерцают. — Может быть, ты мог бы предотвратить мое нападение и вместо этого соблазнить заняться с тобой любовью. Ты почти никогда не упоминаешь о случаях, когда причинял мне боль, и, несмотря на все мои усилия, я чувствую, как вздрагиваю. Но я ничего не могу с собой поделать, потому что трудно не быть шокированным тем фактом, что ты действительно это сделал. Сам того не желая, я ловлю себя на мысли, что вспоминаю твои слова, сказанные сегодня днем: «Утрата — это то, что я переношу очень плохо. Потеря любимого человека, будь то по его собственной воле или по вине кого-то другого, затрагивает во мне что-то первобытное. На самом деле, я считаю это невыносимым — и это заставляет меня выходить из себя». Полагаю, эта нынешняя игра разума — версия того, как ты это делаешь, потому что притворство, будто я предаю тебя в пользу Джека — даже в качестве очевидной шутки — похоже, зацепило тебя сильнее, чем я предполагал. Не то чтобы это было особенно удивительно. Ты не можешь смириться с мыслью, что я тебя отвергну — никогда не мог. В наступившей тишине ты продолжаешь смотреть на меня, излучая напряженный контроль, все с тем же непроницаемым выражением лица, а затем наклоняешься и касаешься губами моей челюсти. Это достаточно нежно, чтобы заставить меня подумать, что ты сожалеешь о сказанном и собираешься отступить, но когда ты снова заговариваешь, становится очевидно, что ты намерен сделать все ровно наоборот и зайти еще дальше. — Ты тогда казался таким хрупким, — твой голос приобрел грохочущий, дымчатый оттенок, и ты проводишь ладонями по моим ребрам, медленно опускаясь все ниже и ниже, пока не впиваешься большими пальцами во впадины тазовых костей. — Возможно, странно, что я это помню, но так и есть. Это неизгладимое впечатление: каким ломким и худым ты был, словно слишком грубое прикосновение могло разбить тебя вдребезги. Таким уязвимым, Уилл. Ты, должно быть, тоже чувствовал это, но все равно не умолял, не так ли? Большинство людей умоляли бы и упрашивали, а ты просто стоял на своем и смотрел на меня с тем холодным вызовом, который тебе всегда так к лицу. Мое дыхание ускорилось до подобия одышки, и ты на несколько секунд замираешь, словно любуясь пульсацией моей грудной клетки. — Конечно, я мог бы тебя убить, — тихо добавляешь ты. — Ты же это знаешь, правда? Если бы я выбрал другое место для ножа. Здесь, например: прямо в сердце, — ты прижимаешь два пальца к моей груди, очень нежно и точно, а другой рукой поддерживаешь мою голову, чтобы я не отстранился. — Как же оно мчится. Но ты бы все равно не стал умолять, верно? Даже тогда. Ты бы просто продолжал смотреть на меня, как сейчас. К этому моменту какая-то беспокойная, злая часть меня хочет возразить, что это уже слишком — крайне слишком — и что я не хочу играть в эту игру. «Слушай, ты же знаешь, что я пошутил про Джека, — мог бы сказать я. — Просто успокойся, ладно? Ты всегда заходишь слишком далеко». И все же ясно, что ты преподносишь это как своего рода вызов, и хотя я знаю, что ты немедленно остановишься, если я скажу тебе, упрямая гордыня не позволяет мне признать поражение. Вместо этого я прижимаю голову к твоей шее и фыркаю над полнейшим безумием и ебанутостью всей этой ситуации. Это так типично для тебя — что, конечно же, означает, что это типично и для меня. — Да, — только и говорю я. — Да, — томно повторяешь ты. — Несомненно, да, — ты снова медлишь, прислоняясь головой к моей, а затем легко целуешь меня в висок: проявление искренней нежности, которое ощущается как награда за то, что я не отступаю. — Все, что тебе нужно было сделать, — это полностью поймать мой взгляд, потому что одного твоего взгляда было бы достаточно. Мне было бы так неудобно, правда, Уилл? Мое сострадание, подавленное твоей харизмой — и твоей хитростью и находчивостью все это время. Если бы ты только решил попробовать. Ты мог бы воспользоваться возможностью и одолеть меня, — ты снова наклоняешься вперед и легко царапаешь зубами мое горло. — Как думаешь, ты бы смог это сделать? Несколько мгновений я чувствую, как дрожу под твоими руками, прежде чем утратить контроль и извернуться, чтобы найти твой рот для грубого поцелуя: глубокого и влажного, сплошные языки, зубы и горячее, прерывистое дыхание, и ты обхватываешь мой затылок, чтобы моя голова не двигалась, а я отчаянно сжимаю твою шею и плечи. — Да, — говорю я, наконец отстраняясь. Медленно провожу руками вверх и вниз по твоим ребрам, чувствую, как твои легкие расширяются. — Ты же знаешь, что смог бы. — Неужели? Ты уверен, что эта убежденность не неуместна? — Конечно, — отвечаю я с ноткой высокомерия, способной посоперничать даже с твоей. В ответ на твоих губах снова мелькает улыбка, прежде чем ты окончательно отпускаешь меня и откидываешься на диван. Затем какое-то время ты просто смотришь на меня, а потом поднимаешь ладонь и обхватываешь мое лицо, совсем слегка приподняв брови. Вопросительное выражение очевидно, и я без лишних слов понимаю, что ты прекрасно осведомлен, что перешел черту, и, хотя ты и не извиняешься на самом деле, этот жест — твой способ проверить, в порядке ли я, и предложить путь к отступлению, если он мне нужен. Такое часто бывает. Ты говоришь или делаешь нечто совершенно возмутительное, а затем невзначай остаешься уязвимым, возвращая мне право решать, прощу я тебя за это или нет. Это означает, что это я оказываюсь в положении дающего, а не ты берущего, и иногда я это делаю, а иногда нет. Вот только сегодня вечером я в том настроении, когда не против подыграть, поэтому слегка киваю, обозначая согласие. — Ну тогда давай, — говоришь ты, когда становится очевидно, что я не собираюсь уходить. — Покажи мне свою лучшую попытку. Я хочу посмотреть, как ты будешь выглядеть, когда будешь стоять на коленях. Только у тебя не было бы времени, чтобы переубедить меня, так что советую тебе приложить усилия. На самом деле, я бы посоветовал тебе очень постараться, чтобы убедить меня. Я улыбаюсь тебе в ответ, начиная расстегивать твой ремень одной рукой, а другой поглаживая край твоей щеки. — Только одно, — говорю я тебе. — Для протокола: я хочу, чтобы было официально известно, что я считаю тебя сумасшедшим. Твоя улыбка тоже становится шире. — Да, осмелюсь сказать. Но ты все равно это сделаешь, не так ли? — Полагаю, что да, — отвечаю я. А затем, потому что я ничего не могу с собой поделать (и потому что не то чтобы ты этого не заслужил), добавляю: — В любом случае, наверное, мне придется как-то тебя отвлечь, пока я не выпущу Джека из твоей кладовой, и мы не придем за тобой с наручниками. Конечно, ты ни за что не оставишь этого без ответа, поэтому я решаю не давать тебе шанса и просто опускаюсь на пол (отчасти потому, что это помешает тебе сказать что-либо, но еще и потому, что я понял, что одной рукой не справлюсь с твоим ремнем, и не хочу в этом признаваться). Затем я на секунду останавливаюсь, чтобы перевести дух и прийти в себя, потому что вся эта ситуация граничит с безумием, и сложно представить ее последствия в реальной жизни. Неужели я действительно смог бы завоевать тебя столько лет назад, просто упав на колени, словно кающийся грешник, и отсосав тебе? Почти невозможно представить, как я делаю это — еще труднее представить, что ты сразу не разглядел бы неуклюжую попытку манипуляции, которой это, несомненно, и было бы. Зная тебя, ты бы позволил мне это сделать, а затем все равно ударил бы меня ножом, просто чтобы доказать свою точку зрения. Да, ты почти наверняка сделал бы это. Честно говоря, ты такой огромный мудак… Я не знаю, почему я так сильно тебя люблю. Я слегка кусаю твою ногу в наказание за то, что ты такой высококлассный ублюдок, затем принимаю решение больше не думать об этом и выдыхаю в глубоком вздохе, чтобы с наслаждением скользнуть губами по всей длине твоего члена. То, как он твердеет под моими прикосновениями, невероятно ощущается, и я осыпаю головку беспорядочными поцелуями с открытым ртом, прежде чем медленно откинуться назад — раскрывая рот как можно шире, а затем распутно поднимаю голову вверх, чтобы ты мог видеть свой член на моем языке. Ты переводишь дыхание, бормочешь несколько резких слов на иностранном языке, прежде чем протянуть руку, чтобы схватить меня за подбородок, мягко приподняв его еще выше, пока я не посмотрю прямо на тебя. Это невероятно интимно, и я жду несколько секунд, прежде чем искушение наконец овладевает мной, когда я снова подаюсь головой вперед, проскальзывая языком в щель твоего члена, а затем изо всех сил стараюсь заглотить его на всю длину. О боже, теперь ты действительно трахаешь меня в рот. Я чувствую, как ты врезаешься мне в глотку, такой толстый и твердый, что это почти невыносимо. Я могу с этим справиться, однако все же стараюсь преувеличивать звуки, которые издаю, потому что (если называть вещи своими именами) вид того, как я задыхаюсь от твоего члена, всегда гарантированно сводит тебя с ума. Как и предполагалось, ты стонешь еще громче и этот звук заставляет меня самого становиться еще тверже, и я едва осознаю, что начинаю давиться по-настоящему, когда мой рот растягивается и наполняется до предела. Весь мой позвоночник выгибается, когда я продвигаюсь вперед, дюйм за дюймом до тех пор, пока мой нос почти не прижимается к твоему животу. Противоборствующие ощущения почти ошеломляют: твой вкус, боль в челюсти, то, насколько влажным и скользким кажется мой рот, или звуки, которые ты издаешь надо мной. На самом деле, больше всего меня поглощает твоя реакция, потому что в основном ты так жестко контролируешь себя, что наблюдение за тем, как этот контроль все же спадает, неизменно вызывает зависимость. Должен признаться, я так лихорадочно заведен, что к этому моменту вношу больше энтузиазма, чем техники, хотя можно с уверенностью сказать, что ты, по-видимому, не против. — Хороший мальчик, — говоришь ты, словно читая мои мысли. — Ты прекрасно выглядишь, когда делаешь это, — в твоем голосе читается восхищение — это немного странно. Отреагировал бы ты так же экстатично, случись это несколько лет назад? Ты настолько непредсказуем, что сложно сказать наверняка. Я никогда не мог читать тебя так, как других людей… кажется столь же правдоподобным, что ты все это время вел бы себя холодно пренебрежительно, безмолвно презирая меня за попытку потворствовать твоим низменным инстинктам. — Ты знаешь, как использовать свой рот, не так ли? — добавляешь ты. В знак согласия я обвиваю тебя языком, и ты одобрительно вздыхаешь, а затем запутываешься пальцами в моих волосах, мягко, но настойчиво подталкивая мою голову еще ниже. — Если не считать того, что ты провоцируешь, конечно. Потому что ты действительно провоцируешь, Уилл — невероятно провоцируешь. Из-за этого у меня создается впечатление, что тебя, вероятно, стоит познакомить с некоторыми карательными мерами за грубость. Небольшое наказание, чтобы указать тебе на твою ошибку… как думаешь, тебе бы это понравилось? — говоря это, ты потираешь большим пальцем мою челюсть, ощупывая, как она скользит по твоему члену, и я издаю громкий (смущающий) стон, а затем начинаю еще быстрее двигать головой. — Это «да»? — спрашиваешь ты, и твой голос почти мурлычет. — Это определенно звучит как «да». На этот раз я лишь бесполезно дрожу, прежде чем отстраниться, прижимаясь лбом к твоему животу и делая несколько прерывистых вдохов. Мои глаза слегка слезятся, а губы кажутся опухшими от трения — я высовываю язык, чтобы слизать с них остатки предэякулята и слюны. Это безумие, правда — мы делали это так часто, но даже сейчас трепет и химия все такие же сильные, как и прежде. Я обнаружил, что это часто может настигнуть меня вот так: просто ошеломляющее чувство настойчивого, жаждущего желания. В какой-то момент я, кажется, начал цепляться за твое бедро, и над собой я слышу, как ты снова вздыхаешь, а затем нежно заправляешь мне за ухо выбившиеся пряди волос, а другой рукой гладишь мою щеку. — Уилл, — тихо говоришь ты. — Mylimasis. Любимый. Я в ответ бормочу что-то бессмысленное, намеренно раздвигая ноги шире, чтобы ты видел, насколько я возбужден, и понимал, что мне это нравится так же, как и тебе. Затем мне удается взять себя в руки, отпустить тебя и попытаться снова двинуться вниз, потому что теперь единственное, что меня волнует, — это почувствовать, как ты кончаешь мне прямо в горло. Но, очевидно, у тебя другие планы, поскольку, когда я пытаюсь опустить голову, ты хватаешь меня за подбородок, чтобы остановить. Я издаю раздраженный звук, но ты продолжаешь держать мое лицо, поднимаешь мою голову и заставляешь смотреть прямо на тебя, пока я не осознаю, что ты начал медленно дрочить другой рукой. Это невероятно чувственно, и это зрелище заводит меня так сильно, что я окончательно теряю контроль: повторяю «О, блядь, о да», пока не слышу твой стон и не чувствую, как тугие, горячие струи спермы начинают брызгать на мою кожу. Я как можно шире открыл рот, но ты вместо этого намеренно кончаешь мне на лицо, стараясь избежать попадания в глаза, потому что знаешь, как я ненавижу, как это жжет. — О боже, — говорю я. — Это было… блядь. В наступившей тишине я слышу, как задыхаюсь, откидываясь на твою ногу, одновременно вслепую шаря рукой, пытаясь схватить тебя за ладонь. Но ничего не происходит, и я уже собираюсь спросить тебя, что не так, когда ты издаешь рычащий звук — своего рода насыщенную вибрацию где-то в глубине горла — и грубо поднимаешь меня на свои колени. Ты всегда можешь поднять меня, словно я ничего не вешу, и, несмотря на привычность этого действия, демонстрация грубой силы все еще немного тревожит. Ты тянешь меня назад до тех пор, пока моя голова не оказывается у тебя на плече, а затем просовываешь одну руку мне под рубашку, и я издаю хриплый стон — который тут же становится еще громче, когда ты другой рукой начинаешь расстегивать мои джинсы. — Mylimasis, — бормочешь ты. Твой голос такой низкий и настойчивый — это словно твои зубы царапают каждую частичку кожи, до которой ты можешь дотянуться. — Mano mielasis. Кому ты принадлежишь? Скажи это. — Тебе. — Еще раз. — Тебе. Я принадлежу тебе, — думаю, в глубине души, мы оба знаем, что это не совсем правда — по крайней мере, не так, как тебе хотелось бы, — но в этот момент кажется, что это достаточно истинно, чтобы повторить. — Надолго? — Навсегда. Навечно. — Верно, — ты на несколько мгновений замираешь, глубоко вдыхая и проводя носом от моей челюсти к горлу. — Вот так-то лучше, Уилл. Ты был невероятно груб — теперь будешь хорошо себя вести? Внутренне я ухмыляюсь. Я знал, что ты не простил мне эти комментарии про Джека — без сомнения, ты все это чертово время дулся из-за этого. Я отказываюсь отвечать, а ты издаешь позабавленный звук и целуешь меня в челюсть. — Ты мятежный мальчик, — говоришь ты. — Но я знаю, что ты можешь делать то, что тебе говорят, когда считаешь, что это того стоит. Пока ты говоришь, твой большой палец выводит ленивые круги на верхней части моего бедра — прикосновение настолько медленное и мучительное, что я вскоре начинаю тихо скулить от разочарования. Ты совершенно игнорируешь меня, позволяя мне извиваться, прежде чем оттянуть мою голову назад за волосы и провести пальцем по моему лицу, собирая капельки спермы. — Открой рот, — говоришь ты. Я тут же открываю, издавая новый стон, когда ты скользишь пальцем внутрь, чтобы я мог его облизать. — Вот так, — одобрительно говоришь ты. — Я знал, что ты сможешь подчиниться, если постараешься. Ты скоро кончишь для меня, правда? Прямо на самого себя, как нуждающийся маленький подросток. Или… возможно, нет. Возможно, я не позволю тебе. Может быть, сперва на очереди некоторое наказание, — ты медленно проводишь ладонью по моей груди, намеренно останавливаясь чуть выше живота. — Может, лучше перекинуть тебя через колено и отшлепать? Объявить выговор за твою ужасную грубость. Все это время я бодал тебя лбом в щеку, но теперь немного отстраняюсь и вместо этого издаю негодующий шипящий звук. — Фу, — говорю я. Мой голос охрип, поэтому я прочищаю горло и пробую еще раз. — Даже не думай. Ты бы не осмелился. — Я бы не осмелился? — отвечаешь ты излишне невинным тоном. — О да, уверен, ты прав, Уилл: уверен, я бы и правда не осмелился. К тому же, следует признать, это может противоречить цели, потому что тебе это, вероятно, слишком понравится. Мне кажется, ты втайне жаждешь дисциплины. В конце концов, ты тосковал по отцовской фигуре большую часть своей взрослой жизни. — Господи. Это не так. — Конечно, тосковал, — беззаботно отвечаешь ты. — Ты — тот самый Потерянный Мальчик. Иначе с чего бы ты так полагался на меня и своего дядюшку Джека? В темноте я чувствую, что начинаю краснеть. Я бы ни за что в этом не признался, но в глубине души знаю, что в этой последней фразе достаточно истины, чтобы она показалась мне неопределенно унизительной — в чем, полагаю, и заключался весь смысл этих слов. Но это будет пределом твоей мести, ведь игривый тон — это явно твой способ показать, что, хоть тебя и обидело то, что я сказал о Джеке, ты на самом деле не злишься. В любом случае, похоже, я прощен (по крайней мере, на данный момент), потому что ты наконец-то смягчился настолько, чтобы грубо поцеловать меня, прежде чем поднести руку к моему лицу и сказать, чтобы я плюнул в нее, и ты мог потянуться вниз и подрочить мне серией быстрых, резких поглаживаний. Я издаю беспомощный стон, который быстро переходит в вой, когда ты наклоняешь мою голову набок, чтобы прижаться губами к моей шее и всосать кожу на ней до синяка. — О, это хорошо, — говорю я. Мой голос звучит слегка шокировано. — О, блядь. — Вот так-то лучше, — тихо отвечаешь ты. — Ты такой отчужденный, но даже ты не можешь быть таким вечно. Твое тело всегда тебя выдает. Когда ты это говоришь, в твоем голосе слышится собственнический оттенок, почти словно ты думаешь, что мое тело на твоей стороне и тайно строит с тобой заговор за моей спиной. Тем не менее, я знаю, что ты не будешь полностью удовлетворен происходящим. Ты можешь брать на себя инициативу, но все равно будешь возмущен, потому что, с твоей точки зрения, для меня существует только один «правильный» способ кончить — с твоим членом внутри, когда ты меня трахаешь. Но твое собственничество — это твоя личная проблема, а не моя, поэтому я крепко зажмуриваюсь и прижимаюсь губами к твоему лицу: бормочу о том, как это приятно и как мне это нравится, пока не кажется, что прошло всего несколько секунд, и я издаю отчаянный сдавленный вздох, кончая на нас обоих так сильно, что почти отключаюсь. Это горячо и грязно, и ты целуешь меня, прежде чем я наконец снова стону, затем вырываюсь из твоих рук и плюхаюсь на диван бескостной кучей. — Боже, — говорю я. Заем громко вздыхаю и закрываю лицо рукой. — Это было… охуенно, — я жду несколько секунд, затем медленно опускаю руку, чтобы взглянуть на тебя поверх нее: как и предполагалось, ты выглядишь крайне самодовольным. — Да, хорошая попытка, — добавляю я, — но эту заслугу я приписываю себе. — Как пожелаешь, — отвечаешь ты, выглядя еще более самодовольным. Я переворачиваюсь, приподнимаясь на локте — ты безмятежно смотришь в ответ, а я улыбаюсь чуть шире, затем наклоняюсь и провожу пальцем по твоей скуле. — Ну, может быть, большую часть заслуги, — говорю я. — Может быть, 90%. — Так много? Полагаю, мне стоит поторговаться, но у меня нет сил — я с достаточной долей вежливости приму свои 10%. — Ладно, тогда 15%. Это все, что ты можешь получить. — Повышение на целых 5%? — отвечаешь ты, притворяясь впечатленным. — Ты настоящий филантроп. Я снова смеюсь, медленно опуская палец вниз, чтобы погладить твою челюсть. На ней легкая щетина, что непривычно — обычно ты так тщательно бреешься. — Но серьезно, — говорю я после паузы. — Ты в порядке? — Конечно. Я только что получил 5%. — Да, но все, что я наговорил, — осторожно добавляю я. — Оскорбления. Ты же знаешь, что на самом деле я не имел этого в виду? Ты выглядишь так, будто нежишься под поглаживаниями, но как только я это говорю, открываешь глаза и смотришь на меня несколько сардонически. — Имел, — говоришь ты. — Что еще важнее, ты был не совсем неправ. У меня мало источников слабости, это правда, но, похоже, ты один из самых вездесущих. Хотя это было правдой уже какое-то время, только недавно ты так откровенно признался в этом, и я не могу не чувствовать себя тронутым. — Спасибо, — говорю я. Признаться, благодарность, вероятно, не совсем то, что нужно выражать, но я знаю, ты все равно поймешь, что я имею в виду. — Послушай, — мягко добавляю я. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял. Я никогда не буду извиняться за то, что «предал» тебя Джеку, — наличие воздушных кавычек очевидно, но ты ни при каких услових не признаешь их: для тебя предательство было искренним, и, с твоей точки зрения, почти смертельное ножевое ранение и мой отказ бежать с тобой — совершенно справедливые эквиваленты. — Но все это в прошлом. Ты же знаешь, что теперь я никогда тебя не оставлю. Ты опускаешь голову, признавая это, а затем несколько мгновений лежишь совершенно неподвижно, скользя взглядом по моему лицу. — Ты такой страстный, — наконец отвечаешь ты. Твой голос звучит необычно задумчиво — это почти, как если бы ты рассуждал вслух. — Это хорошо, Уилл, потому что нам это понадобится. Страсть подобна огню: это сила, которая плавит и разжижает. Она спаивает две вещи вместе. А затем они остывают и застывают, и по мере того, как они затвердевают, становится все труднее и труднее их разъединить. День за днем, ночь за ночью. Пока они постепенно не станут неразделимыми: слитыми воедино в одно целое. Твои разговоры после секса всегда до абсурда напряженные, и в зависимости от настроения я либо смеюсь, либо чувствую себя ошеломленным. Сейчас, несомненно, один из последних случаев, поэтому я даже не пытаюсь ответить должным образом. Вместо этого я просто наклоняюсь и прижимаюсь губами к твоему лбу. — Ditto, — вот и все, что я говорю. — Ditto? — Это значит… — я делаю паузу, а затем начинаю улыбаться. — Это значит «хорошо подмечено, согласен». Touché. — Touché, — отвечаешь ты. — Определенно. Я все еще улыбаюсь, но снова почти сразу же прекращаю. И вместо того, чтобы прийти в себя, я просто остаюсь в таком положении: смотрю в потолок, кажется, часами, бесцельно глядя в никуда. Я до сих пор делаю это довольно часто, и это плохая привычка, от которой я так и не смог полностью избавиться — неизбежная отрицательная реакция, которая почти всегда следует за периодом хорошего настроения. Полагаю, я просто не привык быть счастливым, потому что меня словно преследует ощущение опасности чрезмерного довольства: своего рода сглаз, который будет слишком искушать судьбу и неизбежно приведет к несчастью. И да, это глупо и суеверно, но по какой-то причине на этот раз кажется, что пессимизм действительно оправдан. — Что случилось? — спрашиваешь ты. Твой тон — тот, что ты нечасто используешь, очень нежный и сдержанный. Ты, очевидно, чувствуешь, что что-то не так. — Я тут подумал, — тихо говорю я. — И, Ганнибал, мне кажется, впереди проблемы. Я уверен в этом. Просто… у меня очень плохое предчувствие. Я почти ожидаю, что ты скажешь мне успокоиться или перестать быть таким параноидальным, но ты этого не делаешь. — Например какие? — спрашиваешь ты. Я устало начинаю перебирать в голове различные источники катастрофы, прежде чем шумно вздохнуть от масштаба задачи. Боже, их так много: я даже не знаю, с чего начать. Загадочные комментарии Маттео, постоянно маячащая угроза Джека… даже наши собственные отношения, и то, что я до сих пор не знаю, к чему это все приведет. Но все это кажется слишком сложным, чтобы высказать это вслух, и я даже не уверен, что знаю, как попытаться. Некоторое время ты тоже не отвечаешь и просто проводишь ладонью по моей спине, очень медленно и ритмично, словно разглаживаешь ткань. — Уилл, — наконец говоришь ты. — Ты слушаешь? — Да, — мой голос приглушен из-за того, что лицо прижато к твоему плечу — я меняю позу и пробую снова. — Что? — Я знаю, ты чувствуешь опасения, — говоришь ты. — И я знаю, что мои собственные реакции не всегда помогают в этом. Но что бы ни случилось в будущем, я обещаю тебе, что у тебя более чем достаточно ресурсов, чтобы справиться с этим. У тебя есть огромный запас устойчивости. У тебя есть ум, у тебя есть упорство, и, что еще важнее — у тебя есть я. — Да, но… — я делаю глубокий вдох и тут же выдыхаю. — Не-если-с-тобой-что-то-случится. — Что я тебе говорил? — отвечаешь ты тем же мягким голосом. — Mylimasis. Ты уже забыл? Я же сказал, что никому не позволю нас разлучить, — я издаю скептический звук, и ты притягиваешь меня чуть ближе, а затем прижимаешься губами к моей макушке. — Успокойся, — говоришь ты. — Я понимаю, ты считаешь, что назревает кризис, но подумай: что нам еще предстоит пережить, чего мы уже не преодолели? — Дело не в этом, — говорю я. Мой голос звучит довольно трагично — я слегка хмурюсь, а затем прочищаю горло, пытаясь сделать тональность ниже и изобразить нечто более мужественное, чем тревожное блеяние. — Дело не всегда в серьезных драматичных событиях. Иногда это то, чего никто не ожидает, — я хмурюсь еще сильнее, пытаясь придумать подходящий пример. Какой же пример подойдет? Я хуй знает. — Помнишь, как Аль Капоне посадили за уклонение от уплаты налогов? — наконец спрашиваю я. Этот вопрос заставляет тебя рассмеяться, прежде чем ты зарываешься лицом в мои волосы. — Вечный следователь, — отвечаешь ты. — Джек бы тобой гордился. Гарантирую, мои налоговые декларации безупречны. — Я не это имел в виду, — сердито отвечаю я. — Ты же знаешь это. — Определенно. — Идиот. — Паршивец. — Да ладно, я серьезно. — Я тоже, уверяю тебя. Смертельно серьезно: серьезно отношусь к своей защите и, соответственно, к твоей. К тому же, когда дело касается нас с тобой, все имеет свойство поворачиваться нам на пользу, — на несколько мгновений ты замолкаешь, и я чувствую легкое, колышущееся движение твоего дыхания на своем лице. — Хочешь узнать кое-что интересное? — наконец спрашиваешь ты. — Что? — О твоих предсказаниях катастрофы, — на этот раз в твоем голосе слышны легкие нотки тлеющего пламени: некая затененная энергия, которую я по многолетнему опыту опознаю как признак предвкушения. — Когда китайцы пишут слово «кризис», оно содержит в себе два ханьцзы. Первый означает опасность, но второй — возможность, — ты притягиваешь меня еще ближе, глубоко втягиваешь воздух, словно вдыхаешь меня, и когда ты снова заговариваешь, предвкушение в твоем голосе смягчается до откровенного наслаждения. — Итак, если твое предчувствие все же сбудется, нам придется сделать то же, что мы делали всегда. Помнить об угрозе, а затем использовать возможность.