Play to win!

Джонхан не был уверен, как должно выглядеть это «преобразования» . Не было чёткого пошагового процесса, не было инструкций. Но если это означало действовать по-другому — принимать другие решения, пусть даже и незначительные, — то, возможно, всё началось именно так. Может быть, все началось с того, что он не стал избегать Сынчоля. Не то чтобы он раньше активно избегал его, но тихое сопротивление всегда присутствовало — нежелание подпускать Сынчоля слишком близко, позволять себе слишком расслабиться. Он всегда был осторожен, всегда осознавал черту, которую не следует переступать. И всё же эта черта размылась в тот момент, когда Сынчоль сказал ему подождать. Поэтому Джонхан позволил себе сделать небольшие шаги. Первым шагом было желание остаться там дольше, чем обычно. На следующий день, оказавшись в общежитии Сынчоля, он не стал искать оправдания, чтобы уйти пораньше. Он не притворился, что ему нужно быть где-то ещё, когда Сынчоль рассеянно положил руку на спинку дивана, согревая кожу Джонхана своим теплом. Он не напрягся, когда Сынчоль потянулся, коснувшись пальцами плеча Джонхана. Он просто остался. Это казалось неестественным, словно он ждал, что в голове зазвонит будильник, сообщающий, что он злоупотребил гостеприимством и ему нужно уехать, пока не стало слишком невыносимо. Но будильник так и не сработал. Сынчоль не давил. Он ничего не говорил о вчерашнем вечере, не ожидал, что Джонхан заговорит об этом. Он просто вёл себя как обычно: жаловался на пропущенный гол товарища по команде, переключал каналы, словно у него было всё время на свете, и предлагал Джонхану кусочек своего батончика мюсли, словно это было самым обычным делом. И, возможно, так оно и было. Возможно, именно так и ощущается норма. Вторым шагом было не отмахиваться от происходящего. Это случилось позже на той же неделе. Они сидели на улице после тренировки, Сынчоль держала бутылку воды в руке, его волосы были влажными от пота. Было тихо, если не считать редких криков с футбольного поля. «В последнее время ты стал реже сбегать», — небрежно сказал Сынчоль, не глядя на него. «Заслуживаю ли я чести?» Джонхан ухмыльнулся, наклонив голову. «Не знаю. А тебе стоит?» Сынчоль тихонько рассмеялся и отпил ещё глоток воды. «Хотел бы я так думать». Обычно в этом месте Джонхан пошутил бы, что-нибудь лёгкое, чтобы отвлечь внимание, создать впечатление, что всё это не имеет значения. Но он этого не сделал. Он хотел сказать, что с тобой легче остаться , — потому что это было правдой, — но это показалось ему слишком резким, слишком честным. Поэтому он просто сказал: «Я пробую что-то новое». Сынчоль взглянул на него понимающим, но не слишком настойчивым взглядом. Он просто кивнул. «Хорошо», — просто сказал он, как будто этого было достаточно. Как будто одной попытки было достаточно. Третьим шагом было позволить Сынчолю заботиться о нем, совсем немного. Джонхан возвращался с тренировки с наушниками AirPods, слегка покачивая головой в такт музыке. Солнце светило ярко, и тело ныло, как это ни странно и приятно после хорошей игры. Он почувствовал, как его похлопали по плечу, вздрогнул и тут же обернулся. Сердце у него подскочило к горлу. Это был Сынчоль. «Почему ты так тяжело дышишь, будто пробежал марафон?» — спросил Джонхан, доставая один наушник AirPods. Сынчоль слегка наклонился, уперев руки в колени, и выдохнул, словно действительно пробежал марафон. «Я кричал твоё имя, а ты продолжал идти», — фыркнул он. «Только когда я побежал, я понял, что ты носишь эти дурацкие штуки». Он театрально вздохнул. «Лучше бы я не кричал твоё имя как сумасшедший. Люди меня осуждали». Джонхан усмехнулся, скрестив руки на груди. «Ну, вот что бывает, когда устраиваешь сцену. Что случилось?» Сынчоль полез в сумку и вытащил ланчбокс, гордо подняв его. «Я приготовил своё фирменное блюдо — жареный рис с овощами». Джонхан с лёгким подозрением посмотрел на коробку. «Ненавижу овощи». Сынчоль ахнул, выглядя искренне обиженным. «Какой ты вообще спортсмен? Откуда у тебя столько энергии, когда ты играешь?» Джонхан пожал плечами. «Чистая сила воли. Я вкладываю всю свою энергию в игры. Вот почему у меня нет сил ни на что другое». Сынчоль моргнул, словно тот только что сказал самую глупую вещь на свете. «Ого. Очень вредно. Никаких сюрпризов». Он сунул ланчбокс в руки Джонхану. «В любом случае, съешь его перед уроком. Никаких оправданий». Джонхан уставился на контейнер, чувствуя, как в груди появляется что-то незнакомое. Когда-то подобное — безоговорочная, безоговорочная забота — вызвало бы у него рвоту или, по крайней мере, желание рвануть в противоположную сторону. А сейчас? И тут он расплакался. Не просто тихое, сопение, а настоящий плач. Такой, который вырывается из ниоткуда, сырой и неотфильтрованный, и нет возможности его проглотить. Глаза Сынчоля расширились. « Боже мой, ты плачешь?» Он инстинктивно протянул руку, но затем замер, и рука неловко замерла в воздухе. «Это всего лишь овощи, Ханни. Они тебе не навредят». Джонхан завыл еще сильнее. Несколько человек, проходивших мимо, обернулись, взглянули на происходящее и благоразумно ушли. Совершенно растерянный Сынчоль похлопал Джонхана по плечу. « Что бы это ни было, извини, хорошо?» Он попытался осторожно забрать у Джонхана ланчбокс, но тот лишь вырвал его обратно, словно от этого зависела его жизнь. «Нет! Это моё! » — закричал он, прижимая контейнер к груди. Сынчоль моргнул. «Я не знал, что коробка с едой может тебе навредить ». Джонхан шмыгнул носом, энергично вытирая глаза рукавом толстовки. « Кто сказал, что мне больно? » "Ты не? " Джонхан покачал головой, всё ещё икая между вдохами. «Ты хочешь, чтобы я открыто выражал свои эмоции? Ну, вот ». Он снова шмыгнул носом, потирая глаза, голос его дрожал и хрипел. Сынчоль скрестил руки, внимательно наблюдая за ним. «Так… это слёзы счастья ?» Джонхан посмотрел на него глазами, полными слёз. «Заткнись » . Сынчоль тут же выпрямился. «Да. Так и сделаю». Они стояли молча — Джонхан все еще шмыгал носом и был в пятнах на лице, а Сынчоль стоял и наблюдал, притворяясь, что он не совсем растерян. Затем, через мгновение, Джонхан выдохнул, и лёгкая усталая улыбка тронула его губы. «Спасибо». Сынчоль расслабился и улыбнулся в ответ. «Пожалуйста». В последнее время Джонхан начал становиться более благодарным за вещи. Четвертым шагом было желание поговорить с родителями. Джонхан не планировал ничего говорить. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Он никогда раньше об этом даже не задумывался – конфронтация требовала ожидания, а ожидание – надежды. Он давно отказался от того и другого, когда дело касалось родителей. Они существовали в его жизни, словно далёкие планеты, вращаясь вокруг него, но никогда не приближаясь настолько близко, чтобы до них дотронуться. Отец был неотвратимой силой – его присутствие ощущалось даже вдали, – но мать? Она была тихой пустотой, мягким пренебрежением, которое никогда не ранило, но оставляло после себя пустоту. И всё же сегодня что-то в нём шевельнулось. Маленькое, раздражающее покалывание где-то в глубине сознания. Желание что-то сказать . Он развалился на диване, бездумно переключая каналы, когда увидел её. Его мать стояла у большого зеркала у входа, застёгивая бриллиантовые серьги с привычной лёгкостью человека, который делал это уже тысячу раз. На плечах у неё висело элегантное дизайнерское пальто, а чемодан уже ждал у двери. Ещё одна поездка. Ещё одна страна. Ещё несколько недель отсутствия, которые ничем не будут отличаться от того времени, когда она была здесь. Джонхану следовало проигнорировать это. Нужно было пропустить её, как всегда. Но прежде чем он успел остановиться, он заговорил. «Куда ты идёшь на этот раз?» — его голос звучал небрежно, как будто он просто поддерживал беседу. Мать едва взглянула на него через зеркало. «Париж». Конечно. "Для?" «Несколько встреч. Шопинг». Покупки. Точно. Джонхан медленно выдохнула, ещё крепче сжав пульт. В её тоне не было ни злобы, ни пренебрежения — лишь простой, отстранённый факт. «Ты когда-нибудь устаёшь?» — спросил он, всё ещё сохраняя лёгкость голоса, словно проверяя вес своих слов. «От того, что постоянно находишься где-то в другом месте?» На этот раз она слегка повернулась, выражение её лица было непроницаемым. «Что ты имеешь в виду?» Джонхан сел, прижав локти к коленям. Ему нужно остановиться. Ему нужно бросить это. Он уже знал, чем всё закончится. Но он не остановился. «В смысле… тебе никогда не хочется остаться?» — Его пальцы сжались. — «Как будто ты уже достаточно набегался?» Его мать моргнула, словно эта мысль никогда не приходила ей в голову. Затем она тихонько рассмеялась — так люди смеялись, когда слышали что-то слегка забавное, но в конечном счёте не имеющее отношения к делу. «Я так не считаю», — просто сказала она. «Я путешествую. Вот и всё». «Вот и все», — повторил Джонхан себе под нос. Он не был уверен, какой ответ ожидал. Может быть, какое-то понимание. Может быть, даже проблеск сомнения. Но ничего не было. Ни вины, ни отстранённости — лишь тихое принятие всего, как есть. У него скрутило живот. «Джонхан», — вздохнула его мать, поднимая сумку. «Надеюсь, ты не собираешься затеять ссору. Я скоро вернусь». «Вернусь— с горечью подумал он. — Как будто она когда-то здесь и была». Он уже чувствовал, как разговор ускользает, затухая, не успев превратиться во что-то серьёзное. Возможно, именно поэтому он никогда раньше не думал о том, чтобы поговорить с ними – какой в ​​этом смысл? Отец будет спорить, мать просто отвернётся. Никто из них не станет слушать. Но все равно. И все же впервые в жизни ему захотелось что -то сказать. Даже если этого было недостаточно, чтобы что-то изменить, даже если она вышла за эту дверь, как делала всегда, это что-то значило. Потому что, возможно, раньше он бы даже не попытался. Как только она потянулась к дверной ручке, Джонхан снова заговорил. «Ты когда-нибудь хотела стать матерью?» Его мать застыла. Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать, но теперь, когда они прозвучали открыто, он не хотел брать их обратно. Он смотрел, как она медленно повернулась, с непроницаемым выражением лица, и впервые за долгое время она действительно посмотрела на него. Через мгновение она тихо вздохнула и отошла от двери. Её каблуки цокали по мраморному полу, когда она подошла к нему размеренно и неторопливо, прежде чем опуститься на диван рядом с ним. Редкий момент тишины. Джонхан сглотнул, прижав пальцы к бедрам, и стал ждать. Она ответила не сразу. Вместо этого она поправила рукав блузки, разглаживая несуществующую складку. Джонхан понял, что это привычка, которую он видел у неё уже сотню раз: она тянет время, избегает, перенаправляет. Наконец она выдохнула. «Странный вопрос». Джонхан тихо рассмеялся, больше вздохнув, чем услышав. «Правда?» Его мать не смотрела на него, когда говорила. «Я была молода, когда вышла замуж за твоего отца. Молода и прекрасно понимала, чего от меня ждут». Она помолчала, слегка наклонив голову. «Желание не имело к этому совсем отношение». Пальцы Джонхана сжались вокруг джинсов. «А когда я родился?» Минутное молчание. Затем мать улыбнулась. Не тёплой улыбкой, не ностальгической — лишь лёгким, вежливым изгибом губ, таким же выражением, каким она смотрела на незнакомцев на светских мероприятиях. «Ты был прекрасным ребёнком. Ты почти никогда не плакал». Это был не ответ. Джонхан прижал язык к нёбу, сглатывая горечь, подступающую к горлу. Он не был уверен, чего ожидал – и ожидал ли вообще чего-либо – но щемящая боль в груди подсказывала ему, что он на что-то надеялся. Нечто большее. В его памяти промелькнуло воспоминание: отец Сынчоля говорил о сыне с тихой, непоколебимой гордостью, любовью и заботой, словно каждое слово о нём имело вес. И его мать… Джонхан видел это в её глазах, эту тихую, непоколебимую любовь. То, как она смотрела на Сынчоля, словно он был самой дорогой вещью на свете. Как будто он имел для неё значение. И, может быть, — по глупости, по глупости — какая-то часть его ожидала хотя бы частичку этого для себя. Хоть капельку тепла, секунду колебания, вопрос в глазах матери, который говорил: « Должен ли я остаться? Стоит ли спросить, что случилось?» Но она этого не сделала. Она так и не сделала. Как жалко, что после всех этих лет он все еще хочет чего-то, что никогда ему не принадлежало? Джонхан тихо вздохнул, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. «Ты когда-нибудь думаешь обо мне?» Мать замерла, поправляя одной рукой ремешок сумочки. Это было такое лёгкое движение, едва заметное, но это был первый признак того, что она действительно его услышала. «Что ты имеешь в виду?» — спросила она, произнеся это так гладко, непринужденно, как будто она действительно не понимала вопроса. Джонхан сглотнула. Конечно. Конечно, она этого не сделала. «Я имею в виду…» Он резко выдохнул, проводя рукой по волосам. «Ты когда-нибудь задумывался, как у меня дела? Что я чувствую? Ты когда-нибудь задумывался: „Надо бы спросить сына, счастлив ли он?“» Она долго смотрела на него, и выражение ее взгляда было невозможно прочесть. «Джонхан, — сказала она таким же ровным и спокойным голосом, как всегда, — тебе что-то нужно?» Я тебя не слышу . Мне всё равно . Просто чего ты хочешь? Джонхан чуть не рассмеялся. Конечно, к этому всё и шло. Пальцы Джонхана вцепились в ткань спортивных штанов. Он старался сохранять спокойствие, но в груди ощущалось что-то острое, скручивающее, хрупкое и болезненное. «Вот в чём дело?» — спросил он тише, чем прежде. «Нужно ли мне что-то от тебя?» Его мать даже не моргнула. «Я просто хотела сказать: если тебя что-то беспокоит, ты должен говорить об этом чётко. Не нужно быть расплывчатым». Джонхан тихонько рассмеялся. В его смехе не было ни капли юмора. «Верно. Иначе ты бы не понял». Она едва слышно вздохнула и поправила браслет на запястье. «Тебе никогда не было от меня многого нужно, Джонхан. Ты всегда был независимым. Я думала, ты этого и хотел». Он стиснул челюсти. Слова прозвучали как пощёчина — не потому, что были жестокими, а потому, что прозвучали болезненно отстранённо. «Я был ребёнком, — сказал он, глядя на неё. — Я был ребёнком, и ты заставила меня думать, что нуждаться в собственной матери — это бремя». Впервые что-то мелькнуло в её выражении. Не вина, не сожаление, а что-то близкое к раздумью. Как будто она обдумывала его слова, взвешивая их с чем-то в своём сознании. «Это никогда не входило в мои намерения, — просто сказала она. — Я позаботилась о том, чтобы у тебя было всё необходимое». «Все, кроме тебя». Между ними повисло молчание. У Джонхана сжалось сердце, сердце глухо стучало в ушах. Он должен был знать лучше. Он должен был знать, что этот разговор не закончится каким-то грандиозным откровением, долгожданными извинениями или признанием в любви. И все же, как дурак, он надеялся. Она встала, отряхивая несуществующую пыль с рукава. «Мне пора. Поговорим об этом в другой раз». Они бы этого не сделали. Они оба это знали. Она на мгновение замешкалась, прежде чем протянуть руку и пригладить выбившуюся прядь его волос. Джонхан моргнул, испугавшись прикосновения – когда она в последний раз делала что-то подобное? Может быть, в начальной школе, когда она однажды пригладила непослушные волосы и сказала ему, как важно выглядеть презентабельно. Не потому, что это было мило. Не потому, что ей было не всё равно. Просто для видимости. И все же, после всех этих лет, после всего расстояния между ними, она была здесь и делала это снова. Джонхан ненавидел то, как сильно ему хотелось закрыть глаза и прижаться к нему. «Береги себя, Джонхан», — сказала она, прежде чем повернуться и уйти. Он остался на месте, глядя на пространство, которое она оставила позади. В воздухе всё ещё витал лёгкий аромат её духов — чего-то дорогого, чего-то далёкого, уже исчезающего. Он откинул голову на спинку дивана, обводя взглядом замысловатые узоры на потолке. Возможно, это было по-детски – продолжать хотеть то, что никогда ему не принадлежало. Возможно, более сильный мужчина давно бы отпустил это. Но Джонхан никогда не умел отпускать то, что терзало его. Он годами притворялся, что это неважно. Что с ним всё в порядке. Что существовать в пространстве между людьми – это нормально, вращаясь по орбите, но никогда не соприкасаясь. Эта любовь была ему не нужна, пока у него было достаточно – достаточно отвлечений, достаточно внимания, достаточно шума, чтобы заглушить тихую боль, скрытую за всем этим. Но сейчас, в тишине этого пустого дома, не было ничего, что могло бы заглушить этот звук. Его пальцы сжались на колене. Насколько жалко было чувствовать себя так? Сидеть здесь и желать? Сжать руки и запрокинуть голову, как отчаявшийся ребёнок, молящийся о чём-то, что не сбудется? И все же слова чуть не вырвались наружу, застряв у него в горле. Пожалуйста- Пожалуйста, что? Останься? Посмотри на меня? Хоть раз выбери меня, а не ту жизнь, к которой ты стремишься? Но особенностью молитв было то, что на них кто-то должен был ответить. И в этом доме никто не подслушивал. Джонхан выдохнул, прижав ладони к лицу, медленно опуская их вниз, прежде чем опустить на колени. Ему следовало пошевелиться. Ему следовало встать, стряхнуть с себя это, сделать вид, будто оно его не касается. Но тело казалось тяжёлым, отягощённым чем-то плотным и невидимым, чем-то, что засело в его костях задолго до сегодняшнего дня. Может быть, он был глуп, ожидая чего-то иного. Может быть, желать большего от неё было бесполезно. Но впервые в жизни он произнес это вслух. И даже если это ничего не изменит, даже если он останется сидеть здесь один в тишине, это что-то да значит. Пятый шаг — позволить себе оставаться с людьми, которые для него важны. Всё началось с малого. Пара лишних минут после тренировки, задержка вместо того, чтобы сразу уйти. Позволил Сокмину утащить себя на кофе вместо того, чтобы придумать оправдание. Пришёл без предупреждения в общежитие Вону, чтобы просто посидеть в тишине, пока Вону играет в свою игру. Сначала никто ничего не говорил, возможно, потому что не ожидал, что это продлится долго. Джонхан всегда умел держать дистанцию ​​— достаточно близко, чтобы быть частью происходящего, но никогда не запутываться в хаосе. Он любил своё пространство. Ему нравилось уединение. Люди истощали его — своим шумом, своей энергией, тем, как они заполняли чем-то каждый тихий момент. Но в последнее время тишина стала казаться слишком гнетущей. Итак, Джонхан остался. Даже когда Мингю стал слишком шуметь, даже когда Сунён начал один из своих нелепых вызовов, даже когда Сынкван втянул его в спор, который ему был безразличен, просто ради драмы. Он остался. И как-то стало легче. Это не было каким-то грандиозным откровением, не внезапным моментом ясности, который всё исправил. Это было просто… время. Это было время, когда ты сидел на полу в общежитии с недоеденной пиццей и смеялся над ужасным выбором фильмов Сокмина. Это было время, когда ты позволял Хансолю заплетать косы, просто потому что Хансолю не терпелось попробовать. Это было время, когда Джун бросил в него толстовку, когда тот пришёл на киносеанс слишком собранным, и сказал: «Успокойся, богатенький, у нас в доме не носят Gucci. Переоденься». Это был Сынчоль, который, когда он затихал, пихал ногу под столом, словно хотел сказать: « Я тебя вижу. Оставайся здесь». И Джонхан так и сделал. Не всегда было легко. Бывали дни, когда бремя старых привычек давило на него, когда инстинкт отстраниться, побыть одному казался слишком привычным, чтобы с ним бороться. Но каждый раз, когда он думал об уходе, кто-то что-то делал: обнимал его за плечо, крал его картошку фри, кричал его имя через весь кампус, словно он был лучшей частью их дня, — и он оставался. Возможно, на данный момент этого достаточно. Пятый шаг не был каким-то кардинальным, кардинальным изменением. Он заключался просто в следующем: позволить себе быть частью чего-то, позволить себе быть желанным, не чувствуя, что нужно это заслужить. И, может быть, просто может быть, он осознал, что ему не нужно гнаться за любовью. Шестым шагом было осознание того, что в некоторые дни он все равно тонул. Не всегда это был прогресс. Не всегда это было тепло и свет, и, чёрт возьми, не всегда было легко. Иногда Джонхану казалось, что он карабкается, движется вперёд, куда-то достигает , а в другие дни казалось, будто гравитация вцепилась в него когтями, утаскивая обратно в пучину. Это был долгий день. Ничего особенно плохого не случилось. Практика прошла нормально. Уроки тоже прошли нормально. Никто не раздражал его больше обычного. Но как только он остался один в комнате, Джонхан почувствовал это: тяжесть нарастала, давила на кожу, обвивала рёбра, словно что-то готовое задушить. Иногда ему казалось, что весь его прогресс — ложь. Как будто он мог сделать сто шагов вперёд и проснуться с ощущением, будто вернулся туда, откуда начал. Он сидел на кровати, тупо глядя в стену, его разум был пустым, беспокойным. Ему нужно было поесть. Нужно было принять душ. Нужно было заняться чем-то другим, а не сидеть здесь и тратить время. Но тело казалось тяжёлым, словно движение требовало слишком много усилий, словно если бы он попытался, то провалился бы сквозь пол. Его телефон завибрировал. Сынчоль : Ты в студенческом общежитии? Джонхан нахмурился, глядя на экран. Ага, а почему? Сынчоль : Открой свою дверь. У него не было сил спорить. Он поднялся, шаркая, дошёл до двери и открыл её, но Сынчоль тут же вошёл, неся — как ни странно — небольшой пластиковый пакет. Сынчоль едва удостоил его взглядом, прежде чем пройти мимо и уселся на кровать Джонхана, словно он был здесь хозяином. «Я так и думал, что ты не поел», — сказал он, доставая сэндвич из магазина и банку кофе. «Я взял твой обычный». Джонхан уставился. Как обычно. Тот, за который он всегда хватался, когда был слишком уставшим, чтобы принять решение. Что-то болело в его груди. «Теперь ты моя мать?» — пробормотал он, закрывая за собой дверь. Сынчоль лишь взглянул на него, пододвигая к нему сэндвич. «Ешь». Джонхан сел рядом с ним, прислонившись к стене. Он взял сэндвич, но не стал его сразу открывать, а лишь перекатывал плёнку между пальцами. «Я собирался поесть», — сказал он, хотя оба знали, что это ложь. «Конечно», — легко ответил Сынчоль. Он открыл свой напиток и сделал глоток. «Тебе не обязательно об этом говорить. Но и мне не лги». Джонхан выдохнул через нос, постукивая пальцами по банке с кофе. В этом и была проблема Сынчоля. Он всё замечал . Он никогда не давил, не допытывался, не пытался вытянуть из Джонхана слова, которые тот не был готов сказать, — но он всё равно замечал. И, что ещё хуже, он оставался. А Джонхан... Джонхан не знал, что с этим делать. «Сегодня я чувствую себя ужасно», — наконец признался он, и голос его прозвучал тише, чем он хотел. Сынчоль кивнул, словно этого было достаточно. «Тогда чувствуй себя ужасно», — сказал он. «Просто сделай это во время еды». Джонхан устало рассмеялся и открыл сэндвич. Иногда он проигрывал. Иногда он всё равно тонул на дне океана, всё ещё чувствовал, что никуда не идёт, всё ещё задавался вопросом, стоит ли всё это усилий. Но, по крайней мере, в те дни, когда он проигрывал, кто-то был рядом и поддерживал его. Сынчоль остался дольше, чем планировал. Не то чтобы он когда-либо планировал всё это по-настоящему — по крайней мере, когда дело касалось Джонхана. Он просто оказался там, где ему и было суждено быть, словно гравитация уже сделала выбор за него. Джонхан доел сэндвич, сжав обёртку в кулаке. Голова его была прислонена к стене, веки полуприкрыты, усталость была написана в каждой черте его тела. Сынчоль понимал, насколько тяжёлым выдался для него сегодняшний день, даже не зная подробностей. Некоторые принимали молчание Джонхана за умиротворение. Но Сынчоль знал лучше. Он знал, что тишина может быть удушающей, что иногда тишина — это не отдых, а тяжесть, которая давит так, что даже дыхание становится трудным. Сынчоль тоже откинулся назад, вытянув ноги перед собой. Их плечи соприкоснулись, тепло хбыло едва заметным, но постоянным. Джонхан не отстранился. Маленькие победы. Сынчоль никогда не умел наблюдать за страданиями людей. Он не был тем человеком, который всегда знал нужные слова, кто мог уговорить кого-то выбраться из бури, в которой тот тонул. Он не верил, что одно лишь присутствие здесь может избавить Джонхана от того, что терзало его рёбра. Он не был настолько наивен, чтобы думать, что сможет это исправить, не был настолько высокомерен, чтобы думать, что Джонхан вообще нуждается в его помощи. Но это не значит, что он не попытается. Джонхан вздохнул, медленно и размеренно, словно пытаясь выдохнуть то, что вонзалось в него. Он так и не отстранился. Сынчоль хотел что-то сказать, но что? Что он видел, как Джонхан едва держится на ногах? Что это несправедливо – что это никогда не было справедливо – что Джонхан потратил столько времени, убеждая себя, что с ним всё в порядке? Что если бы он просто впустил Сынчоля, хотя бы на секунду, возможно, всё было бы иначе? Но он ничего подобного не сказал. Вместо этого он легонько толкнул колено Джонхана своим. «Ты завтра свободен?» Джонхан слегка повернул голову, глядя на него из-под полуприкрытых век. «Зачем?» «Приходи на игру», — сказал Сынчоль. «Мингю всё жалуется, что ты никогда не приходишь смотреть». Это было не совсем правдой — Мингю жаловался на кого-то совсем другого, — но Джонхану не нужно было об этом знать. Как и ожидалось, Джонхан фыркнул: «Мингю жалуется на всё подряд». «И всё же мы его терпим», — сказал Сынчоль, снова подтолкнув его. «Приходи. Будет весело». Джонхан издал неопределённый, пренебрежительный звук и снова откинул голову назад, прислонившись к стене. Сынчоль выжидающе смотрел на него. Затем, после долгой паузы — слишком долгой для ответа, который должен был быть простым, — Джонхан пробормотал: «Может быть». Это было не «да». Но и нет это тоже не было. Сынчоль позволил тишине повиснуть между ними, уютной, как всегда, когда Джонхан не пытался её заполнить. Давление между ними не было невыносимым. Не сегодня. И все же Сынчоль ненавидел то, что мог это видеть — то, как Джонхан большую часть своей жизни держался от себя на расстоянии, ведя себя так, будто нуждаться в людях — это слабость, как будто позволить кому-то остаться означало дать ему возможность уйти. Как будто в глубине души он не верил, что кто-то останется . Сынчоль сжал пальцы в ладони. Это было несправедливо. И Боже, если бы он мог – если бы он мог – он бы всё это вынес. Истощение, и одиночество, и тихую боль, которую Джонхан носил, как вторую кожу. Если бы был какой-то способ вытащить это из него, кусочек за кусочком, и вынести самому, Сынчоль сделал бы это без колебаний. Но все произошло не так. Он не мог этого вынести. Не мог это исправить. Не мог ничего сделать, кроме как быть здесь — и почему-то этого никогда не казалось достаточным. «Поспи немного», — пробормотал он, вставая с кровати. «Увидимся завтра». Джонхан не пошевелился. Даже не открыл глаза. На мгновение Сынчоль подумал, что вот и все — Джонхан позволит ему уйти, и какой бы груз ни давил на него сегодня вечером, он останется с ним и утром, нетронутый и неизменный. Но затем, так тихо, что пространство между ними почти поглотило ее... «Ты можешь остаться, пока я не усну?» Сынчоль замер. Джонхан никогда не просил ничего подобного. Он принимал то, что ему давали, и делал вид, что это не имеет значения, как будто он мог это взять или не взять. Но он редко просил . И все же, сегодня вечером... Сынчоль снова сел, не сказав ни слова. Пальцы Джонхана вцепились в одеяло. Пауза. Нерешительность. Затем, тише, словно он не был уверен, стоит ли… «Можешь тоже прилечь? Пожалуйста?» Боже. Сынчоль едва сглотнул ком в горле. Он всегда был осторожен с Джонханом — старался не привязываться слишком сильно, старался не возлагать на него слишком больших надежд . Но такие моменты делали всё труднее. Такие моменты делали это невозможным. Потому что Джонхан никогда не позволял себе нуждаться в людях. Никогда не позволял себе просить о том, что он не был уверен, сможет ли сохранить. И всё же, вот он здесь — просит. Поэтому Сынчоль сделал единственное, что мог сделать. Не говоря ни слова, он лег рядом с ним. Джонхан почти сразу же прижался к нему, прижимаясь к груди, словно пытаясь исчезнуть. Словно он хотел, чтобы его обняли, но не знал, как об этом попросить . Его тело было тёплым, но не таким, каким должно быть тепло — оно было хрупким, словно что-то, что можно легко потерять, что-то, что может выскользнуть прямо из рук Сынчоля, если он не будет осторожен. Сынчоль позволил ему. На долгое мгновение воцарилась тишина. Такая, что давила . Такая, что давила на грудь, растягивая все места, где должны быть слова. Затем… «Мне грустно», — пробормотал Джонхан в рубашку. Сынчоль медленно и размеренно выдохнул, нежно проводя пальцами по волосам Джонхана. «Я знаю». Джонхан покачал головой, его кулаки слабо сжались, вцепившись в ткань толстовки Сынчоля. «Я не хочу так себя чувствовать». Сынчоль сжал его руку чуть сильнее. «Я знаю». Нечего было исправлять. Нечего было сказать , чтобы всё исправить. Он давно понял, что Джонхану не нужны решения — ему просто нужен кто-то, кто не уйдёт . Ещё один прерывистый вздох. Ещё одна пауза. Затем — почти неохотно, почти испуганно — «Можешь… похлопать меня по спине?» Сынчоль с трудом сглотнул. Боже. Он не знал, что его больше разрушило — то, что Джонхан вообще об этом просил, или то, что он говорил так, будто боялся услышать отказ. Сынчоль обнял его, прижал ладонь к его спине и медленно похлопал его. Джонхан сломался. Сначала его плечи задрожали – как плотина перед тем, как рухнуть. Затем, наконец, он сник, безмолвно, содрогаясь от рыданий, которые давили на грудь Сынчоля, дыхание сбилось, словно он всё ещё пытался его сдержать – даже сейчас, даже здесь. Сынчоль ничего не сказал. Не попросил его остановиться, не сказал, что всё в порядке, не пытался выразить словами, которых было бы недостаточно. Он просто держал его. Пусть его рубашка промокнет. Пусть Джонхан поплачет столько, сколько ему нужно. Пусть его руки медленно, успокаивающе скользят по его спине. Затем- «Это так несправедливо по отношению к тебе», — прохрипел Джонхан, и в его голосе послышалось отчаяние. «Я не должен был так с тобой обращаться — не тогда, когда я отказываюсь любить тебя». Сынчоль закрыл глаза. Боже, Джонхан всегда был таким глупым в отношении любви. Таким глупым в отношении её смысла, того, чем она может быть. Как будто любовь — это какая-то сделка . Как будто позволение себя обнять нужно заслужить . Как будто Сынчоль мог любить его меньше только потому, что Джонхан не знал, как ответить ему взаимностью так, как, по его мнению, он должен был любить. «Это не ты меня используешь», — пробормотал Сынчоль, сжимая его крепче. «Это ты позволяешь себя любить и обнимать. Всё в порядке». Джонхан резко вздохнул, а затем зарыдал еще сильнее, вцепившись в рубашку Сынчоля так, словно это было единственное, что удерживало его на земле. «Это не нормально», — прохрипел он. «Так и есть », — прошептал Сынчоль. «Просто засыпай. Дай своей хорошенькой головке отдохнуть. Не думай — просто позволь мне обнять тебя». И Джонхан так и сделал. Он вздохнул, чувствуя, как что-то глубокое и усталое покидает его тело, и через некоторое время дыхание выровнялось. Сынчоль ещё немного посидел без сна, прислушиваясь к тишине, чувствуя вес Джонхана. Его пальцы медленно чертили узоры на спине, словно, может быть – только может быть – если он обнимет его достаточно крепко, он сможет уберечь его. Он знал, что не стоит надеяться на то, чего он не может получить. Но сегодня вечером... Сегодня вечером Джонхан попросил его остаться. И на данный момент этого было достаточно. На следующий день~ Джонхан никогда не считал себя спортсменом. Конечно, он играл в баскетбол, но это было другое. Это было его личное дело. Другие виды спорта его не интересовали. Но как вы смотрите на игру Сынчоля? Да. Он мог признаться — по крайней мере, себе, — что это как-то на него повлияло. Сынчоль был просто великолепен. Так нелепо, непринуждённо преуспел в этом. Каждое движение было чётким, точным, целенаправленным. Как будто он не просто играл в игру — он ею командовал . Даже когда мяч был не у него, даже когда игра не вращалась вокруг него, в нём чувствовалась некая неоспоримая притягательность, эта сила , от которой невозможно было отвести взгляд. Джонхан видел это — как другие игроки следили за ним, как они инстинктивно понимали, что за ним нужно следить. И Сынчоль, несмотря на всю свою кажущуюся скромность, тоже это понимал . Это было видно по его движениям — расчётливым, но естественным, непринуждённым, но мощным. И, может быть, может быть, Джонхану уже пора было к этому привыкнуть. Он видел игру Сынчоля много раз. Но каждый раз это поражало его — наблюдать, как он забивает, наблюдать, как он контролирует поле, наблюдать, как он глупо, потно, слишком красиво для собственного блага бежит победные круги после финального свистка. Они победили. Конечно, победили. Не успел он опомниться, как Джонхан уже вскочил на ноги и захлопал вместе с толпой. Он не был из тех, кто кричит, не из тех, кто поддаётся шуму, но ради Сынчоля он это сделал. Его губы растянулись в улыбке, и в кои-то веки он не стал слишком задумываться. Он просто позволил себе порадоваться за него. И это было странное счастье – лёгкое, непринуждённое, бескорыстное. Победа была не его, слава – не его, и всё же – почему-то всё равно казалось , что это стоит отпраздновать. Команда первой добралась до Сынчоля. Джонхан, конечно, этого ожидал. Он ожидал криков, грубых шлепков по спине, потных, возбуждённых объятий, которые чуть не сбили Сынчоля с ног. А Сынчоль… Сынчоль просто сносил всё это , смеясь сквозь смех, его улыбка была лёгкой и широкой, а на лице читалась эта неприкрытая радость. Его это устраивало. Это было несправедливо, правда. Как же он хорошо выглядел сейчас. Разгорячённый адреналином, волосы влажные от пота, свитер облепил плечи, глаза сияли. Именно от счастья он сиял, и люди хотели быть рядом с ним. Джонхан не пошевелился. Он не бросился вперёд, как остальные. Он просто наблюдал. А потом- Даже в хаосе, даже когда все руки тянули его, даже когда толпа выкрикивала его имя, — глаза Сынчоля нашли его. И не отвел взгляд. У Джонхана перехватило дыхание. Это было глупо. Это было так глупо. Это не было большой проблемой. Это не должно было быть большой проблемой. Так почему же у Джонхана возникли странные ощущения в желудке? Сынчоль шагнул вперёд, пробираясь сквозь толпу, словно её там и не было, не сводя глаз с Джонхана. Он двигался с той самой спокойной уверенностью, которая была в нём всегда: размеренно, неторопливо, словно точно знал, где ему нужно быть. Прямо перед ним. Он не протянул руку. Ничего не сказал. Не толкнул. Он ждал. И Джонхан это увидел . Увидел, что Сынчоль ничего от него не требует, ничего не ждет — просто стоит, открытый и терпеливый, позволяя Джонхану решать. Это было так нелепо. Потому что это не было решением. Это были просто объятия. Это было нормально, правда? Остальные обняли Сынчоля. В этом не было ничего странного. Поэтому Джонхан вздохнул, сбросил с себя нелепую тяжесть с груди и шагнул вперед. Его руки неуверенно поднялись, но все же двинулись. И Сынчоль— Сынчоль ухмыльнулся. Большой, яркий и такой счастливый , что у Джонхана в животе что-то сжалось. Как будто он только что дал Сынчолю что-то важное, нечто большее , чем то, что должно было быть. Затем, прежде чем Джонхан успел одуматься, Сынчоль втянул его в объятиях. Объятие было всем сразу. Сильный. Крепкий. Безопасный. Но в то же время мягкий — словно Сынчоль не просто обнимал его, а цеплялся за этот момент. Будто хотел, чтобы он продлился. Джонхан выдохнул, даже не осознавая, что задержал дыхание. Его руки легли на спину Сынчоля, пальцы слегка зарылись во влажную ткань его футболки. От него пахло травой, потом и чем-то тёплым и знакомым – чем-то, от чего грудь Джонхана переполняло, и он не мог объяснить, как это объяснить. Это было- Это было приятно. Боже. Он был таким глупым. «Хорошая игра», — пробормотал он в плечо Сынчоля, и слова прозвучали тише, чем он хотел. Он начал отстраняться, чтобы вернуть немного пространства туда, где ему и место. Но Сынчоль держался. Еще немного. Не настолько, чтобы это было странно. Просто достаточно, чтобы это ощущалось как нечто особенное. И вот, наконец, он отпустил его. Джонхан сглотнул и отвел взгляд, внезапно не в силах удержать зрительный контакт. Его сердце делало что-то глупое. Он не знал, что именно. Не хотел называть это. Но может быть... Может быть, он сможет к этому привыкнуть. ★★★ Прошло две недели с тех пор, как Вону заткнул Мингю поцелуем на футбольном поле, и всё же он почему-то всё ещё отказывался называть его своим парнем. Именно поэтому Мингю сейчас страдал. «Да ладно тебе, У-у, ты должен понять, что я имею в виду», — ныл Мингю, идя рядом с ним по тротуару кампуса и театрально взмахивая руками. «Ты знаешь, на скольких свиданиях мы были? Сколько раз мы целовались? Почему ты просто не можешь называть меня своим парнем? Или — погоди — ты настолько ненавидишь свидания?» Вону открыл рот, казалось, он наконец собирался ответить, но прежде чем он успел вымолвить хоть слово… БАМ! Кто-то промчался мимо них и с такой силой врезался в Вону, что тот споткнулся. Он едва успел удержать равновесие, прежде чем резко обернулся, уже прищурившись. Это был не кто иной, как Вэнь Джуньхуэй. Джун обернулся на середине бега. «Извини, я тороплюсь!» Мингю усмехнулся, закатив глаза. «Тогда смотри , куда идёшь». Но потом любопытство взяло верх, и он добавил: «Куда ты, чёрт возьми, вообще так спешишь?» Глаза Джуна загорелись, словно он только и ждал , что кто-то спросит: «Я только что видел, как кот перепрыгнул через забор. Пойду украду его». «Скандально», — выдохнул Вону, его интерес тут же пробудился. «Могу ли я помочь?» Джун лучезарно улыбнулся и энергично кивнул. «Конечно». «Стой», — простонал Мингю, уже выйдя из себя. «Джун, уходи». Джун, ничуть не смутившись, развернулся и побежал прочь, вероятно, уже обдумывая свой сложный план по похищению кота. Но Вону всё ещё смотрел в сторону, куда ушёл Джун, явно отвлечённый, вероятно, уже размышляя о том, какую роль ему предстоит сыграть в этом нелепом ограблении. Мингю снова застонал, протянул руку и театрально схватил Вону за плечи. «Чон Вону, послушай. Я говорю о чём-то серьёзном ». Вону, наконец придя в себя, моргнул. «Всё верно. Извини. Что ты говорил?» Мингю резко выдохнул, закрыв глаза, словно собирая терпение из глубины души. «Парень. Ты называешь меня парнем. Мы говорили об этом до того преступления с кошкой» . Вону промычал что-то себе под нос, явно не восприняв это так серьёзно, как хотелось бы Мингю. «Ладно, ладно. Продолжай». Мингю вздохнул. Он никогда не сможет победить этого человека. Он глубоко вздохнул, покачав головой. «Знаешь, иногда мне кажется, что ты намеренно избегаешь этого разговора». Вону бросил на него медленный взгляд, один из тех нечитаемых взглядов, которые всегда создавали у Мингю ощущение, будто он упускает что-то важное. «Нет», — просто ответил он. Мингю усмехнулся. «Да ну ? Потому что каждый раз, когда я поднимаю эту тему, тебя что-то волшебным образом отвлекает. В прошлый раз это был торговый автомат, который съел твои деньги, до этого Сокмин каким-то образом застрял в шкафчике, а теперь это кот». Он резко выдохнул, проводя рукой по волосам. «Просто… скажи мне правду, Вону. Если не хочешь называть меня своим парнем, так и скажи». Вону остановился. Мингю, осознав, что говорил слишком быстро и небрежно, повернулся к нему лицом, внезапно почувствовав, будто ступил на зыбкую почву. Вону больше не смотрел на него. Он смотрел куда-то мимо плеча Мингю, засунув руки в карманы. Его выражение лица не выражало ни раздражения, ни защитной реакции — оно было просто… тихим. У Мингю сжался желудок. «У-у?» Вону выдохнул, медленно и размеренно, прежде чем наконец взглянуть на него. И впервые Мингю увидел это – его нерешительность. Тяжесть того, что его сдерживало. «Дело не в том, что я не хочу », — сказал Вону ровным, но мягче, чем прежде, голосом. Мингю моргнул. «Тогда…» «Я просто…» Вону слегка переступил с ноги на ногу, словно тщательно обдумывая, как это сказать. «Я не знаю, как быть чьим-то парнем». Мингю открыл рот, но не смог произнести ни слова. Вону отвёл взгляд, словно ему было неловко. «Ты так легко это преподносишь. Как будто это само собой разумеется, и я должен просто с этим мириться. Но я не… я не думаю о вещах так, как ты. Я не знаю, каково это, или что я должен делать » . Он сглотнул. «И я не хочу называть тебя своим парнем только потому, что считаю нужным » . Мингю почувствовал, как его сердце замерло. Это был самый честный ответ Вону, который он когда-либо давал. Никаких подколов, никаких отвлечений, никаких остроумных уклончивых ответов. Только правда. Мингю снова провёл рукой по волосам, на этот раз медленнее, словно пытаясь осмыслить услышанное. «Ты… ты думаешь, тебе не стоит ?» Вону вздохнул, покачав головой. «Я не это имел в виду. Я имел в виду… я не хочу говорить этого, пока не удостоверюсь, что это правда. Пока не буду уверен». Его пальцы слегка дрогнули в кармане. «Ты этого заслуживаешь». Мингю уставился на него, чувствуя, как в груди что-то сдавливает, но это было не так уж и плохо. Боже, иногда Вону его просто выматывал. Но бывали моменты, подобные этому, когда он напоминал Мингю, почему тот никогда не сдавался. Мингю медленно выдохнул. Затем он сделал шаг вперёд, ровно настолько, чтобы сократить расстояние между ними. «Ты уже делаешь всё, что сделал бы парень», — сказал он тише. «Ты появляешься. Ты остаёшься. Ты… ты заставляешь меня чувствовать себя самым счастливым идиотом на свете». Он тихонько рассмеялся. «Тебе не нужно пытаться кем-то быть. Ты уже являешься » . Вону наконец взглянул на него, и в глубине его взгляда что-то мелькнуло. Мингю улыбнулся, наклонив голову. «Так… это значит, что ты собираешься ходить со мной на свидания, пока не разберёшься?» Губы Вону слегка дрогнули, словно он пытался сдержать улыбку. «Полагаю, что так». Мингю преувеличенно вздохнул с облегчением. «Ладно, я возьму то, что смогу», — он ухмыльнулся, легонько толкнув Вону по плечу. «Но знаешь, не торопись. Мне нравится быть в ситуации, если это с тобой». Вону закатил глаза, но покачал головой как-то мягче. «Идиот». Мингю ухмыльнулся: «Ты идиот». Вону не ответил. Но через несколько секунд он протянул руку, на мгновение зацепил мизинец Мингю и отпустил. Мингю почувствовал, как его сердце сделало глупый кувырок. Да, он мог подождать. ★★★ Джонхан не искал Сынчоля . На самом деле он этого не сделал. Он просто шёл после занятий, предвечерний воздух освежал кожу, а шелест деревьев давал ему возможность сосредоточиться на чём-то, кроме шума в голове. Но затем, сквозь просветы в листве, его взгляд метнулся в сторону футбольного поля. Большинство парней уже ушли, вероятно, уже у шкафчиков, но Сынчоль всё ещё был там, разговаривая с кем-то. С каким-то парнем, которого Джонхан не узнал. Но Джонхан едва удостоил незнакомца взглядом — да и зачем ему это? Когда Сынчоль был прямо здесь? Вспотевший, футболка липнет к телу, влажные пряди волос прилипли ко лбу, он вытирает шею полотенцем, словно снимается в какой-то глупой и эстетичной спортивной рекламе. Он ухмылялся. Весь такой крупный и непринужденный, с ямочками на щеках, с таким выражением лица, которое делало его таким открытым, таким несомненно добрым , что даже незнакомец мог бы взглянуть на него и сказать: «Да, у этого парня доброе сердце». И Джонхан... Да поможет ему Бог. Улыбнулся. Не специально. Не сознательно. Просто эта маленькая, беспомощная улыбка тронула его губы, потому что, конечно же, Сынчоль был таким человеком. Таким человеком, от которого исходило столько тепла, что даже издалека казалось, будто выходишь на солнце. «Ты улыбаешься». Голос позади него. Джонхану не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Сокмин. «Он выглядит красиво, когда улыбается, не так ли?» — сказал Джонхан, как будто его и не застали за этим взглядом. «О хо». Другой голос. Джонхан почувствовал, как его душа покинула тело. Только один человек издал подобный звук. Он слегка повернулся, уже готовясь к перемене мест. Джошуа. Конечно. Джонхан закатил глаза так сильно, что они, казалось, застряли, но не стал больше обращать внимания на Джошуа. Вместо этого он снова повернулся к полю, к Сынчолю, к чему угодно , кроме раздражающих комментариев, которые вот-вот вырвутся из уст Джошуа. «Если бы я был тобой», — начал Джошуа голосом легким и понимающим. Джошуа и его слова , если бы я был на твоем месте, были бы дерьмом. Кулаки Джонхана сжались. Он уже чувствовал , как нарастает головная боль. «Мне бы это зрелище не очень понравилось», — сказал Джошуа. И вот оно. Джонхан даже не потрудился ответить. Он лишь медленно выдохнул, демонстративно игнорируя его. Джошуа, конечно, это не смутило. «Если бы я был на твоём месте», — продолжил он, — «я бы очень разозлился, зная, с кем он сейчас разговаривает». Взгляд Джонхана метнулся обратно к полю — на этот раз к незнакомцу. И затем, не удержавшись, он спросил: «Кто?» Джошуа пожал плечами. «Если бы я был тобой», — сказал он, растягивая слова до предела, — «я бы не хотел знать». Джонхан застонал. Громко. Драматично. «Если бы я был тобой, если бы я был тобой! Конечно, я не ты, сучка! Скажешь это ещё раз, и я тебя ударю! Просто скажи мне, кто это!» Джошуа выглядел настолько довольным собой, что это сводило с ума. «Это его первая любовь». Все тело Джонхана застыло. "Что?" Джошуа снова пожал плечами, как всегда невыносимый. «Не знаю, что он здесь делает, но это…» Он кивнул в сторону поля. «…первая любовь Сынчоля. Ещё со средней школы». Челюсти Джонхана напряглись. Он крепче сжал сумку. Все его существо напряглось. Сынчоль все еще стоял там, все еще ухмыляясь, все еще говоря так, как будто это ничего не значило, а Джонхан... Джонхану должно было быть все равно. Ему было все равно. За исключением той части, где его грудь стала слишком горячей , и что-то острое впилось ему в ребра, и внезапно вся концепция романов в средней школе показалась глупой и неуместной , и... Сокмин, должно быть, заметил это, потому что похлопал Джонхана по плечу. « Успокойся, Джонхан», — сказал он, словно обращаясь к дикому зверю. «Ничего. Они просто разговаривают». Верно. Просто разговаривают. Просто два старых друга, болтают, смеются, стоят слишком близко, смотрят слишком... Джонхан цокнул языком и отвернулся. Он этого не делал. Джошуа наблюдал за ним слишком пристально, слишком увлекался, и Джонхан уже знал, что произойдет дальше. Джошуа попытался сопротивляться. Он действительно это сделал. Но в конце концов... Он просто ничего не мог с собой поделать. «Если бы я был тобой...» Джонхан повернулся к нему так быстро, что Джошуа фактически отступил на шаг, смеясь и вскинув руки вверх. «Если бы я был тобой», — прохрипел Джошуа, — «я бы остался здесь и не пошел бы туда и не устраивал сцену, тем более, что он даже не мой парень». Джонхан вдохнул. Медленно. Выдохнул. Еще медленнее. Он не собирался туда идти. Это было бы глупо. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, словно только физическое сдерживание могло удержать его на ногах. Это было просто нелепо. Сынчоль не был его парнем. Сынчоль был тем, кто любил его , тем, кто признался ему в любви , тем, кому Джонхан посмотрел в глаза и сказал «нет». Он не имел права так себя вести. Никакого права злиться. Никакого права идти маршем туда и требовать объяснений, как будто Сынчоль принадлежал ему. Никакого права быть таким человеком, быть токсичным. А что бы сделал Сынчоль? Он смотрел на Джонхана, нахмурив брови, его глаза были затуманены разочарованием. Он спрашивал: « Почему ты так себя ведешь?» Он говорил: « Ты не смеешь так со мной поступать». И он будет прав. Поэтому Джонхан остался на месте. Физически сдерживал себя. Потому что ему становилось лучше. Вот и всё. Вот и всё. Он учился, он взрослел, он… «К черту». Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить, тихие и резкие, прозвучавшие у него сквозь дыхание. И вот он двинулся с места. Ноги понесли его вперед, рассекая траву, прежде чем Сокмин успел его остановить, прежде чем его собственная логика успела вернуть его обратно. Позади него Джошуа хихикнул. Этот крайне раздражающий, глубоко выводящий из себя смешок, который дал понять Джонхану, что ему это слишком нравится. Джонхан не повернул назад. Не колебался. Мне было всё равно. Он просто шел. Он не злился и не ревновал. И всё же, когда он шёл, его пальцы сжимали ладонь, каждый шаг был размеренным, голова была высоко поднята, словно у него было всё время мира. Что он и делал. Он не спешил туда. Он просто... шёл. Неторопливо. К своему другу. Ничего странного. Сынчоль всё ещё стоял там, где видел его в последний раз, вытирая затылок полотенцем. Кожа слегка блестела от пота под лучами послеполуденного солнца. Выражение его лица было расслабленным, глаза блестели, он был мягким, от него исходило естественное тепло, когда он смеялся над чем-то, что сказал другой парень. Было несправедливо, как легко он это преподнёс – как можно было с одного взгляда на него понять, что он из тех, кто отдаст последнюю рубашку, последний кусок еды, положит руку на плечо, когда это больше всего нужно. Джонхан проглотил что-то в груди. Что-то раздражающее. Его присутствие не было незаметным, когда он появился, но Сынчоль всё равно моргнул от лёгкого удивления, словно не ожидал его здесь. Его рот слегка приоткрылся, но Джонхан заговорил прежде, чем он успел вымолвить хоть слово. «Кто это?» Он сделал неопределенный жест, как будто просто случайно прошел мимо и не принял сознательного решения пересечь целое поле. Удивление Сынчоля смягчилось, его губы смягчились, словно он уже заметил его, но пока не собирался его окликнуть. «Это Джинён», — сказал он, указывая на парня рядом с собой. «Мы вместе учились в средней школе». Джонхан скользнул взглядом по незнакомцу. У него была безупречная внешность, которая говорила о том, что у него никогда в жизни не было проблем с причёской. Он производил впечатление вежливого, воспитанного человека, такого, какого родители хотели бы видеть. Но Джонхана это не волновало. «Его мама работает здесь профессором», — продолжил Сынчоль, рассеянно вытирая полотенцем волосы. «Он приезжал к ней в гости. Я только сейчас узнал». «О», — кивнул Джонхан, слегка улыбнувшись. «Как мило». Это было сказано совершенно вежливо. Вот только Сынчоль смотрел на него с таким выражением, словно тот расслышал что -то за его словами. Джинён, то ли не осознавая этого, то ли слишком привыкший к пассивно-агрессивным людям, лишь улыбнулся в ответ. «Да, давно это было. Сынчоль тоже был одним из лучших игроков в то время. Некоторые вещи не меняются, да?» Сынчоль усмехнулся, звук получился таким теплым и непринужденным, что Джонхан почувствовал, как его раздражение вспыхнуло без всякой причины. Джонхан скрестил руки на груди, слегка наклонил голову и повернулся к Сынчолю. Несмотря на лёгкую улыбку, взгляд его был острым. «Да, он много в чём хорош. Так ведь, Чолли ?» Он увидел, в какой момент Сынчоль это заметил. Как дернулись его губы, как в глазах мелькнуло веселье. На лице Сынчоля медленно расплылась улыбка. Джонхан повернулся, переключив свое внимание на Джинёна с легкой, почти дружеской улыбкой. «Раз уж вы здесь, нам всем стоит выпить чего-нибудь в университетском кафе, а?» Это было сформулировано как предложение, но в том, как Джонхан это произнес — легко, непринужденно, совершенно равнодушно, — было что-то такое, что заставило это восприниматься не как приглашение, а скорее как ход на шахматной доске. Джинён моргнул, застигнутый врасплох на полсекунды, но потом взял себя в руки и вежливо кивнул. «О, звучит заманчиво». Сынчоль тихонько рассмеялся, слегка покачав головой. Джонхан знал этот взгляд. Знал слишком хорошо. Так Сынчоль смотрел на него всякий раз, когда Джонхан замышлял что-то достаточно тонкое, чтобы это можно было отрицать, но при этом достаточно очевидное, чтобы Сынчоль никогда не позволил ему об этом забыть. Джонхан проигнорировал его. «Отлично», — он легонько хлопнул в ладоши, поворачиваясь к тропинке, ведущей с поля. «Тогда пойдём». А поскольку Джонхан всегда добивался своего, они втроем ушли вместе. ★★★ Смех Джошуа все еще витал в воздухе, словно ничего не знача, прорезая напряжение, и Сокмин почувствовал, как знакомое раздражение покалывало кожу. Он вздохнул тихим, напряжённым от разочарования голосом. «Теперь ты доволен?» Джошуа даже не взглянул на него, слишком поглощенный собственным весельем. Он небрежно прислонился к дереву, его глаза лукаво блестели. «Его нужно было немного подтолкнуть», — сказал он, слова вырвались у него из уст, словно он объяснял что-то простое. «Иначе он никогда бы не признался в своих чувствах. Ты же видел. Он зациклился на Сынчоле». Сокмин стиснул челюсти. Он видел это. Видел, как напряглось всё тело Джонхана, как дёрнулись его пальцы, как его привычное безразличие постепенно разрушалось. Но это не означало, что Джошуа имел право толкать его на это. Сокмин подошёл ближе, понизив голос. «Это не тебе решать, Джошуа. А вдруг он вернётся злым и ударит тебя?» Джошуа пожал плечами, слишком небрежно, на взгляд Сокмина, а затем усмехнулся. «Ох, да ладно, как будто бы ты это допустил. Ну же, ты же меня защитишь, правда?» «Нет». Слово было быстрым, почти рефлекторным. «Не против Джонхана». Джошуа усмехнулся, всплеснув руками. «Вот это да. Ну и мудак», — пробормотал он, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Сокмин вскочил, не успев опомниться, и схватил Джошуа за запястье. Голос его прозвучал резче, чем он хотел. «Это я мудак, что не защитил тебя от друга?» Джошуа едва взглянул на него, но что-то изменилось в воздухе. Прежняя лёгкая игривость исчезла. Его голос, когда он заговорил, стал тише. Сдержаннее. Как будто он что-то проверял. «Кто я для тебя, Сокмин?» Вопрос оказался более весомым, чем следовало бы. Сокмин почувствовал, как у него перевернулось сердце, а хватка ослабла. Мысль лихорадочно искала ответ, но ничего не подходило. Ведь кем для него был Джошуа? Случайным знакомством? Другом? Чем-то средним? От одной этой мысли горло сжалось. Джошуа ждал. Тишина тянулась, густая и тяжелая, и Сокмин ненавидел ее — ненавидел, как его пульс колотился о ребра, ненавидел, как Джошуа стоял и смотрел, словно заранее знал ответ, который Сокмин не собирался ему отвечать. Наконец Сокмин заставил себя заговорить, его голос звучал тихо, отстраненно, как будто если бы он произнес это достаточно быстро, то слова не задержались бы. "Никто." Джошуа издал неискренний смешок. Как будто он уже ожидал этого ответа и только и ждал, чтобы услышать его вслух. «Никто, да?» — переспросил Джошуа, перекатывая слово, словно оно было чем-то кислым. Он скрестил руки на груди и наклонил голову ровно настолько, чтобы казаться равнодушным. «Рад, что мы это прояснили». Сокмин сглотнул, горло у него внезапно пересохло. «Джошуа…» «Нет, всё в порядке». Джошуа коротко и резко рассмеялся. «Приятно знать, что мы имеем в виду. Не хотелось бы, чтобы ты тратила время, защищая кого-то, кто для тебя никто. Это было бы смешно, правда?» Сокмин выдохнул, сжав челюсти. «Не перевирай мои слова…» «О, я бы не осмелился», — мягко вмешался Джошуа, голосом, сладким от наигранной невинности. Но его глаза — тёмные, настороженные — жгли сильнее, чем следовало бы. «Ты выразился чертовски ясно, не так ли?» Сокмин провёл рукой по лицу, раздражение сжимало рёбра. «Я не это имел в виду». Джошуа усмехнулся, прислонившись к дереву с лёгкостью, от которой Сокмин ещё сильнее занервничал. «Конечно, нет. Ты просто ничего не имел в виду, в смысле… что? Хороший способ скоротать время? С кем-то, кого можно переспать, когда удобно? Приятная маленькая отдушина? Помоги мне, Сокмин, потому что мне очень интересно знать, на каком месте я в этом списке». Сердце Сокмина бешено колотилось, но он заставил себя говорить ровно: «Я не это имел в виду». Джошуа наклонил голову, в глазах мелькнуло что-то непонятное. «Тогда что ты имел в виду? Потому что ты, чёрт возьми, ничего подобного не имел в виду. И, знаешь, ты всегда говоришь, что мы с Джонханом одинаковые, но каким-то образом ты можешь дружить с ним, а на меня даже смотреть не можешь так, будто я чего-то стою». Сокмин открыл рот, но тут же закрыл его. Его руки сжались в кулаки. «Вы с Джонханом не похожи». Джошуа сухо и безрадостно рассмеялся. «Это что-то новенькое. Обычно ты не можешь умолкнуть о том, что мы почти близнецы». «Да ладно, Шуа, дело не в Джонхане». «Нет», — согласился Джошуа холодным голосом, выражение лица было нечитаемым. «Важно, как ты можешь терпеть его, но не меня. Важнее, как ты ведёшь себя так, будто я — расходный материал, но всё равно каждый чёртов раз оказываешься в моей постели». Он подошёл ближе, его голос стал тише, но каким-то образом резче, пробив защиту Сокмина. «Так скажи мне — в чём разница?» Сокмин резко выдохнул, раздражение нарастало, словно медленное пламя. «Ты давишь на людей, просто чтобы посмотреть, насколько они прогнутся. Ты злишь людей просто ради развлечения». «И ты продолжаешь возвращаться». Джошуа даже не моргнул. «Значит, либо ты ненавидишь себя, либо не ненавидишь меня так сильно, как притворяешься». Сокмин резко вздохнул, пульс бешено колотился о череп. «Я не…» «Что такое? Ты спишь только с теми, кого ненавидишь?» Выражение лица Джошуа мелькнуло — что-то мелькнувшее, быстрое, почти незаметное, — но тут же исчезло, стёртое начисто, словно его никогда и не было. Сокмин стиснул зубы так сильно, что у него заболела голова. «Боже, Джошуа…» Он остановился, резко выдохнув. Его разочарование теперь смешивалось с чем-то другим, чем-то более тяжёлым, чем-то, что он не хотел называть. «Это бессмысленно». Джошуа тихо рассмеялся, тихо и понимающе, но в его смехе не было и тени веселья. «Ага», — пробормотал он. «Точно так и есть». А затем, прежде чем Сокмин успел пошевелиться, Джошуа наклонился к нему, и его голос стал почти интимным: «Но ты всё равно вернёшься. Ты всегда возвращаешься». Тело Сокмина напряглось. Кулаки сжались ещё крепче, ногти впились в ладони. «Может, и не буду». Джошуа отстранился, ухмыляясь, но его глаза говорили совсем другое. «Конечно. Что бы тебе ни помогало спать по ночам». Между ними повисла гнетущая, гнетущая тишина, но Джошуа не стал дожидаться ответа. Он повернулся и пошёл прочь, медленно, равнодушно, словно всё это изначально не имело значения. Сокмин стоял, стиснув зубы, дыша неровно, с горьким привкусом на языке. Ему хотелось поскорее отодвинуться, стряхнуть это, оставить всё это позади. Но слова Джошуа эхом отдавались в его голове, глубоко засели в его костях: Ты всегда так делаешь. А что самое худшее? Джошуа был прав. ★★★ В кафе было тише обычного для позднего вечера. Приглушённый гул разговоров смешивался с редким звоном чашек о блюдца. В воздухе витал тёплый и знакомый аромат кофе, но Джонхан едва его замечал. Он был сосредоточен на другом конце стола. Сынчоль. Сидя там, расслабленный, непринужденный. Его влажные волосы начали подсыхать, выбившиеся пряди слегка завивались на концах. Он выглядел прекрасно — расслабленный, золотистый в мягком свете, льющемся сквозь окна кафе, с лёгкой усталостью от тренировок, делавшей его осанку более расслабленной. Он всегда был приятным на вид, но сейчас, подумал Джонхан, он выглядел просто великолепно. И Джинён — чертов Джинён — посмотрел на него так, словно знал это. Джонхан едва обратил на него внимание, лишь чтобы заметить тихую знакомость в выражении его лица, взгляд, от которого у него сжималось сердце, но он не хотел присматриваться к нему слишком пристально. Он никогда не был тем человеком, которого волновало прошлое Сынчоля. В этом никогда не было необходимости. Но сегодня каждый взгляд Джинёна, брошенный на Сынчоля, словно надавливал на что-то глубоко в груди Джонхана. Словно тихое, настойчивое напоминание: он знал Сынчоля раньше тебя. Джонхан выдохнул, слегка барабаня пальцами по столу. «Итак, — начал он ровным, безмятежным голосом, — вы с Сынчхолем давно знакомы, да?» Джинён, весь сияющий вежливой улыбкой и ностальгическим чувством, кивнул. «Ага! Мы познакомились в самый первый день средней школы». Он повернулся к Сынчолю с нежной улыбкой. «Как будто это было целую вечность назад». Пальцы Джонхана замерли. Целую жизнь назад. Что это значило для Сынчоля? Было ли это чем-то далёким, забытым? Или это всё ещё было где-то спрятано, что-то, о чём он вспоминал с теплотой? Он слегка наклонил голову, сохраняя лёгкий голос. «И вы были близки?» Джинён рассмеялся, бросив ещё один взгляд на Сынчоля. «О, больше, чем близки. Мы даже встречались». Джонхан выжидающе посмотрел на Сынчоля. «Правда?» Его голос был приятным, таким приятным, что едва скрывал его резкость. «Ты мне этого не говорил». Сынчоль выдохнул, как будто собирался что-то сказать, но Джинён, не заметив перемены в воздухе, продолжил говорить. «Это не было чем-то серьёзным, мы были просто детьми, но да, мы проводили много времени вместе. Поздние тренировки, случайные встречи. С Сынчхолем было так легко». Джонхан прижал язык к внутренней стороне щеки и кивнул. «Да, он такой». Джинён не услышал резкости в его голосе. Сынчоль услышал. Джинён продолжил, не замечая этого. «Он всегда был таким — как бы это сказать — стабильным. На него всегда можно было положиться. И он был таким конкурентоспособным. Мы мчались домой после тренировки наперегонки, и каждый раз, когда я выигрывал, он требовал реванша на следующий день». Джонхан тихонько усмехнулся, постукивая пальцами по столу. «Похоже на него». Его улыбка стала ещё шире, он не отрывал взгляда от Джинёна. «И ты часто выигрывал?» Джинён ухмыльнулся: «Почти каждый раз». Джонхан цокнул языком, покачав головой с притворным разочарованием. «Тсс. А я-то думал, он должен быть хорош в спорте». Сынчоль вздохнул, словно от удовольствия, и наконец заговорил: «Я позволил ему победить». Джинён ахнул, изображая возмущение. «Это ложь!» Брови Джонхана поползли вверх, и он взглянул на Сынчоля. «Пусть победит, а?» Сынчоль встретил его взгляд, и губы его изогнулись в улыбке: «Да, я так и сделал». Джонхан что-то напевал, проводя пальцем по краю кофейной чашки. «Забавно», — пробормотал он почти небрежным голосом. «Я думал, ты из тех, кто играет честно. Никогда никому не даёшь победить». Сынчоль вздохнул почти слишком тихо, но он уловил нотку в голосе Джонхана, его глаза слегка прищурились. Конечно. Джонхан думал о той гонке. О той, что они устроили ради Мингю и Вону. Джонхан не дал ему ответить, снова переключив внимание на Джинёна и заставив себя снова улыбнуться. Узел в груди сжался, но он не подал виду. «Итак, — сказал он обманчиво лёгким, но с нотками резкости голосом, — что ещё вы сделали? Уверен, это было потрясающе. В конце концов, первая любовь драгоценна». Глаза Джинёна загорелись, он явно радовался воспоминаниям. «Да, так и было. Сынчоль всегда был полон решимости извлечь максимум из всего. Мы ходили в аркаду в центре города — это было наше место для свиданий. Мы были одержимы этими фотографиями в фотобудке. Мы устраивали пикники у озера…» Пальцы Джонхана слегка сжались вокруг чашки, край ногтя уперся в керамику. Он выдавил улыбку, слегка наклонив голову. «Звучит… романтично». Джинён кивнул, его взгляд смягчился, словно он вспомнил что-то далёкое, но дорогое сердцу. «Да, это определённо было что-то другое», — сказал он, и его голос дрогнул от ностальгии. «Моим любимым занятием были ночные прогулки в парк, просто чтобы поговорить. Мы часами сидели там, болтая обо всём. Ничего серьёзного или драматичного — просто…» — он перевёл взгляд на Сынчоля, и лёгкая, ласковая улыбка тронула его губы. «…просто двое детей, пытающихся вместе разобраться во всём». Пальцы Джонхана один раз постучали по чашке, прежде чем отдернуть руку и потянуться к держателю салфеток. Он медленно и неторопливо вытащил одну, а затем наклонился к ней, и его голос был сладким, как мёд. «О, Чолли, ты что-то размазал», — пробормотал он, проводя салфеткой по уголку рта Сынчоля. Сынчоль испуганно моргнул. Его губы слегка приоткрылись, словно застигнутые врасплох – не самим прикосновением, а его дерзостью. Затем, так же быстро, его губы дернулись в усмешке. Он точно знал, что делает Джонхан. Джонхан задержал пальцы на секунду дольше, чем требовалось, а затем с довольным тихим мычанием отстранился. Он даже не взглянул на Джинёна — в этом не было необходимости, — но почувствовал перемену в воздухе. Небольшая пауза перед тем, как Джинён снова заговорил, как изменилась его поза, словно он вдруг осознал что-то, чего раньше не замечал. Джинён продолжал, хотя теперь уже почти незаметно колебался: «Это были недолгие отношения, всего несколько месяцев. Но даже после того, как мы перестали общаться, я всё ещё иногда думала о нём. Сынчоль был… другим. Особенным, даже тогда». Джонхан цокнул языком — тихий, почти задумчивый звук. Затем, словно не задумываясь, он потянулся за кофе Сынчоля. Он взял чашку, подержал её в руках, словно свою , и сделал глоток, даже не спрашивая. Едва сладость коснулась его языка, он скривился. Слишком сладко. Прямо как он помнил. Как он это пьёт? Он сглотнул, едва скрывая отвращение, а затем решительно поставил чашку на стол. Сынчоль, наблюдавший за ним краем глаза, тихонько усмехнулся. Это была не насмешка — нет, это было что-то более тёплое, более снисходительное. Как будто он нашёл это маленькое выступление Джонхана умилительным . Джонхан проигнорировал его, хотя кончики его ушей слегка горели. Он снова обратил внимание на Джинёна, его взгляд был острым и нечитаемым, а пальцы свободно сжимали чашку Сынчоля — теперь, по-видимому, его чашку. Джинён, со своей стороны, наконец, похоже, понял . Дело было не только в салфетке или в том, как Джонхан так легко, так привычно наклонился к нему. Дело было не только в небрежном глотке кофе или в том, как Сынчоль просто позволил ему это сделать, без возражений, без колебаний. Дело было во всём. В том, как Сынчоль позволил Джонхану занять вокруг себя пространство, позволил ему украдкой отпить из его напитка, позволил ему вытереть уголок рта, словно это было самым естественным делом на свете. Что-то в нём было другое . Невысказанное, но неоспоримое. Улыбка Джинёна дрогнула — едва заметно, ровно настолько, насколько нужно. Он не был невнимателен. Он мог читать обстановку в комнате и, что ещё важнее, знал, когда нужно отступить. Разговор между ним и Сынчолем продолжался, ностальгия постепенно уступала место нерешительности. Слова его становились короче, взгляды на Джонхана — чаще, словно он наконец-то собрал воедино что-то недосказанное. Джонхан ничего не сделал открыто. В этом не было необходимости. Он сидел, обхватив пальцами кофейную чашку Сынчоля, но не пил, а просто держал её, словно она принадлежала ему. Как будто она всегда была его. На языке всё ещё оставался неприятный привкус сахара, но чашка была хорошим отвлечением – чем-то, чем можно было занять руки, чтобы не тянуться через стол и не сбивать с лица Джинёна тёплую улыбку. Прошлая версия его бы так и сделала. Перевернула бы стол, опрокинула бы кофе прямо на колени Джинёна и ушла бы, словно хотела всё испортить. Он так ясно это видел — как люди бросались убирать за ним, как Сынчоль стискивал зубы, называл его невыносимым и все равно позже оказывался в постели Джонхана, полный разочарования, гнева и резких ругательств. Но он старался стать лучше. И вместо этого он проглотил всё это. Резкие замечания застревали на языке, старые привычки зудели в кончиках пальцев. Он сидел, вжимая зубы в щёку, позволяя обиде утихнуть, стать чем-то более тихим, более холодным. Он позволил пассивно-агрессивным замечаниям просочиться внутрь, небольшими порезами вместо полного разрушения. Если он не мог разнести комнату в пух и прах, то мог хотя бы оставить несколько трещин. И всё же Сынчоль не дрогнул. Не дрогнул. Просто улыбнулся, лёгкий и терпеливый, и продолжал разговаривать с Джинёном, словно маленькие игры Джонхана его ничуть не смущали. Джонхан почти не слушал. Ему это было не нужно. Он уже знал, что это такое: двое людей вновь переживают воспоминания, к которым он не имел никакого отношения. Сынчоль питал слабость к Джинёну, ту самую, от которой уголки его губ смягчались, когда он смеялся, ту самую, от которой в его глазах разливалось тихое тепло. Его первая любовь . Было неприятно наблюдать за этим — за тем, как Сынчоль наклонился, смеясь над чем-то личным, за тем, как его голос обвился вокруг имени Джинёна, слишком фамильярно, слишком легко. Джонхан стиснул зубы. Он не имел права так себя чувствовать – после всего того, как он держал Сынчоля на расстоянии, отталкивал его даже сейчас. Но ревность всё ещё сжимала горло. Ему хотелось что-нибудь разбить. Кружка в его руке вполне подошла бы. К тому времени, как Джинён встал, зубы Джонхана болели от того, как сильно он их сжимал. «Мне пора идти», — сказал Джинён, взглянув на Сынчоля. Он улыбнулся, лучезарно, но чуть более натянуто, чем прежде. «Мы будем на связи». Сынчоль улыбнулся в ответ, как всегда непринуждённо. «Да. Береги себя, Джинён». Джинён кивнул, но его взгляд в последний раз метнулся в сторону Джонхана — задумчивый, почти понимающий. Джонхан лишь улыбнулся в ответ, медленно и мило. Не произнеся ни слова. И он сделал еще один глоток кофе Сынчоля, хотя он ему и не нравился. Он наблюдал, как Сынчоль и Джинён обменялись поцелуями, и что-то острое сжалось внизу живота. Его взгляд задержался на удаляющейся фигуре Джинёна, пока дверь кафе не закрылась за ним, а затем он снова перевел взгляд на Сынчоля. Сынчоль откинулся назад, скрестив руки на груди, и на его лице появилась понимающая ухмылка. «Ну… не знал, что тебе понравился мой заказанный кофе», — протянул он. «Что это было?» Джонхан бросил на него ленивый взгляд. «Может, я хотел пить». «Верно», — Сынчоль поднял брови. «Ты настолько хочешь пить, что хочешь выпить что-нибудь, что ненавидишь ? » Он наклонил голову. «Твое лицо выглядело так, будто ты проглотил целый кусочек сахара». «Ты выдумываешь». Сынчоль хмыкнул, постукивая пальцем по руке. «Ага. И это никак не связано с присутствием Джинёна?» Джонхан не отреагировал — выражение его лица было холодным и безмятежным — но легкий румянец на кончиках ушей выдал его. «Не обольщайся», — пробормотал он. Сынчоль ухмыльнулся: «Не знал, что ты такая ревностная, Ханни». Джонхан усмехнулся он: «Ревнивый? Я? Конечно, нет». «А, ну понятно», — сказал Сынчоль, наклоняясь вперёд. «Вот почему ты, по сути, облизывал край моей чашки, одновременно глядя на него». Джонхан закатил глаза. «Ты невыносим». Ухмылка Сынчоля стала шире: «Как скажешь, Ханни ». Джонхан напрягся. «Не называй меня так». «Как не называть, Ханни?» "Что-" «Я не понимаю, о чем ты, Ханни», — поддразнил Сынчоль, придвигаясь еще ближе. Джонхан злобно посмотрел на него. «Ты же понимаешь, что выглядишь очень мило, когда смотришь на меня так пристально, да?» — задумчиво пробормотал Сынчоль. «Не могу поверить, что мне потребовалось так много времени, чтобы это заметить, Ханни » . Пальцы Джонхана дрогнули, желание бросить в него чем-нибудь усилилось. «Перестань меня так называть». «С чего бы мне это?» — Глаза Сынчоля заблестели. «Не тогда, когда ты постоянно называл меня Чолле при Джинёне. Очевидно, это было не из-за собственничества, верно?» Джонхан нахмурился, но тепло, разлившееся по шее, выдало его. Улыбка Сынчоля стала лишь шире. «Я просто… поддерживал дружескую и непринужденную беседу», — пробормотал Джонхан. «Верно», — Сынчоль наклонил голову. «Потому что называть меня Чолли таким голосом было очень небрежно». Джонхан пожал плечами, изображая безразличие. «Ты опять выдумываешь». «Разве?» — бросил Сынчоль. «Значит, если я приглашу Джинёна выпить кофе на следующей неделе, ты не будешь против?» Выражение лица Джонхана не дрогнуло, но его пальцы сжались на рукаве. Он выдавил из себя ухмылку. «С чего бы мне? Давай. Устрой свидание. Возьмётесь за руки. Разделите этот дурацкий десерт». Сынчоль усмехнулся: «Ты не такой уж и крепкий, знаешь ли». «Я и не пытаюсь», — резко ответил Джонхан, но резкость его голоса дрогнула. Он опустил взгляд, теребя край рукава. Минутное молчание. Затем… «Эй», — голос Сынчоля стал мягче, в нём прозвучала какая-то дразнящая нежность. «Тебя это действительно беспокоит?» Джонхан сглотнул. Конечно, так и было. Он уже представлял это: Джинён звонит Сынчолю поздно ночью, их разговоры погружаются во что-то нежное и знакомое, ностальгия тянет их обратно к чему-то почти … Джонхан был достаточно эгоистичен, чтобы ненавидеть это, достаточно мелочен, чтобы хотеть всё разрушить ещё до того, как оно началось. Он никогда не был великодушным неудачником. Он помедлил. Затем осторожно спросил: «Ты действительно собираешься поддерживать с ним связь?» "Ага." Челюсти Джонхана сжались. Он отвернулся, уставившись в окно, где исчез Джинён, и старался не думать о том, как Сынчоль ему улыбнулся. Он не был глупым. Джинён был первой любовью Сынчоля. Даже если Сынчоль утверждал, что всё кончено, первая любовь имеет свойство возвращаться. Люди склонны к ностальгии. Губы Джонхана скривились. «Хмм». Сынчоль наклонил голову. «Что?» Джонхан снова замешкался, и между ними повисла непривычная пауза. Он крепче сжал рукав. Когда он наконец заставил себя снова взглянуть на Сынчоля, то увидел в его взгляде то же твердое, непоколебимое выражение. «А если ты продолжишь говорить», — начал Джонхан слишком тихим, слишком небрежным голосом, — «и он… если он снова в тебя влюбится? Захочет попробовать ещё раз?» Это был выпад, мимолетное замечание, но слова прозвучали тяжелее, чем предполагалось. Слишком резко. Слишком реально. Внутри у него сжалось чувство неуверенности, горькое и беспокойное. Он ненавидел это – ненавидел, насколько уязвимым оно его заставляло. Но Сынчоль не дрогнул. Не колебался. «Тогда я бы сказала ему, что люблю тебя, Джонхан». Эти слова, словно камень, легли в грудь Джонхана, ясные и чёткие. Он моргнул, и что-то внутри него сжалось. «Вот так просто?» — тихо и недоверчиво спросил он. Губы Сынчоля тронула лёгкая улыбка. «Вот именно». У Джонхана перехватило дыхание. «Должно быть приятно, — подумал он, — быть настолько уверенным в чём-то. Просто сказать это, заявить об этом, не задумываясь». Его пальцы нервно забарабанили по столу. Он выдавил из себя лёгкий, хриплый смешок. «Должно быть, приятно», — пробормотал он. Взгляд Сынчоля не дрогнул. «Так и есть». И Джонхан не мог отвести взгляд. Сынчоль слегка наклонился вперёд, облокотившись на стол. «Джинён был важен для меня. Но если ты спрашиваешь, вернусь ли я к этому когда-нибудь, захочу ли я этого , то нет». Его взгляд не отрывался. «Потому что я уже знаю, кого хочу». Джонхан отвёл взгляд, прижав язык к внутренней стороне щеки. «Ты всегда так говоришь». Сынчоль тихонько рассмеялся: «Потому что я имею в виду именно это». Джонхан выдохнул, покачав головой. «Ты такой…» Он остановился, проглотив слова, прежде чем они успели вырваться. Сынчоль поднял бровь. «Ну и, что?» Джонхан снова встретил его взгляд, и в его глазах читалось что-то настороженное, но невыносимо нежное. «…Ничего». «Давай, скажи это» Джонхан медленно выдохнул, сжимая пальцами чашку. «Нет». Сынчоль наклонил голову, ухмыляясь: «Ну же». Джонхан отвёл взгляд, покачав головой. «Ничего серьёзного ». Сынчоль наклонился, опираясь локтями на стол. «Тогда говори». Джонхан бросил на него сердитый взгляд, но в нём не было ни капли настоящего тепла. «А тебе-то зачем?» Ухмылка Сынчоля смягчилась и стала тише. «Потому что это ты». У Джонхана перехватило дыхание — всего на секунду. Он ненавидел, как легко Сынчоль это делал, как непринуждённо тот говорил вещи, от которых Джонхан чувствовал себя… неуверенно . Как будто он стоял слишком близко к краю, куда не был готов упасть. Сынчоль продолжал смотреть на него, ожидая ответа. Он знал этот взгляд Сынчоля — твердый, непоколебимый, словно он уже давно всё решил и ни разу не усомнился. Как будто это был просто факт . Никаких колебаний, никаких сомнений. Это его расстроило. Не потому, что он не верил, а потому, что верил. Его пальцы беспокойно сжимали стол, слова застревали в горле, прежде чем он наконец позволил им вырваться на свободу — тихо, почти шепотом. «…Ты так любишь меня». Улыбка Сынчоля тут же расплылась в широкой и дразнящей улыбке, словно он ждал, что Джонхан произнесёт это вслух. «И?» Джонхан медленно выдохнул, глядя на свои пальцы, беспокойно стучащие по дереву. Он чувствовал, как тепло разливается по шее, как тяжесть чего-то невысказанного давит на рёбра. Ему следовало бы отмахнуться от этого – пошутить, закатить глаза, сменить тему разговора, пока всё не стало слишком серьёзным. Но вместо этого слова прозвучали тише, тише, почти нерешительно. «…Это приятно». Улыбка Сынчоля стала шире, медленно и довольно, глаза заблестели от чего-то слишком нежного. «Рад, что мы наконец-то это признаем». Джонхан фыркнул, отводя взгляд, но тепло в его груди не угасло. Скорее, оно укоренилось ещё глубже, словно тлеющий уголёк, который никак не хотел гаснуть. Сынчоль смотрел на Джонхана, на то, как тот слегка наклонил голову, продолжая бесцельно чертить пальцами по столу, словно не зная, чем себя занять. Как будто он только что не сказал чего-то, от чего у Сынчоля в груди стало слишком полно, слишком жарко, слишком… вообще всё. И разве не в этом была разница? Джинён был его первой любовью. Эта тихая, юношеская привязанность – мягкие грани, лёгкие улыбки, любовь, которая казалась надёжной. Он вспоминал её с нежностью, но она никогда не поглощала его целиком. Никогда не вплеталась в ткань его личности. Джинён был чем-то устойчивым, чем-то надёжным, но он ни разу не заставил Сынчоля почувствовать, что тот теряет себя, просто стоя слишком близко. Но Джонхан — Боже, Джонхан его погубил . Любить Джонхана было словно стоять на краю чего-то огромного и непостижимого, словно шагнуть со скалы и выбрать падение. Это было мучительно, безрассудно, полно острых углов, беспокойных рук и слов, которые они так и не произнесли до конца, — но это было его . Он мог нести, он мог держаться за него, независимо от того, потянется ли Джонхан к нему или нет. И, возможно, именно это отличало его от других. А дело было в том, что Сынчоль знал . Даже когда Джонхан закатил глаза, даже когда он отвернулся, даже когда он сделал вид, будто всё это не имеет значения. Сынчоль чувствовал это по тому, как Джонхан позволил ему остаться, как он смягчился, ровно настолько, насколько ему было нужно. Возможно, Джонхан пока не был готов ответить взаимностью. Возможно, он никогда этого не сделает. Но Сынчоль не ждал слов. Он уже знал. ★★★ Сад был в полном цвету, море нежных пастельных тонов простиралось во все стороны. Густой аромат цветов витал в воздухе, смешиваясь с теплом послеполуденного солнца. Джихун вздохнул, покачав головой и оглядевшись. «Знаешь, — задумчиво произнес он, засунув руки в карманы, — для человека, который утверждает, что он спонтанен, твои идеи для свиданий невероятно предсказуемы». Сунён, присевший у куста гортензий, поднял голову с обиженным вздохом. «Простите? Что тут предсказуемого?» Он величественным жестом указал на сад, на извилистые дорожки, обрамленные цветами, на скамейки, расставленные в идеальных укромных уголках, где парочки могли посидеть и пошептаться. Джихун невозмутимо приподнял бровь. «Цветы. Романтическая прогулка в саду. Банальность из банальностей». «Вау», — невозмутимо произнес Сунён, вставая и отряхивая колени. «Ты и правда собираешься меня критиковать за то, что я привёз тебя в такое прекрасное место, где мы можем прекрасно провести время вместе?» Джихун закатил глаза, но не смог сдержать лёгкую улыбку, появившуюся на его губах. «Я просто говорю, что ты банальный». Сунён усмехнулся: «И тебе это нравится». Джихун усмехнулся, но лёгкий румянец на его щеках выдал его. «К счастью для тебя, да. Мне это нравится. Похоже, я просто ослеплён своей любовью к тебе». Что-то теплое мелькнуло в груди Сунёна, застав его врасплох. Ослеплённый любовью. Джихун сказал это так легко, так непринужденно, как будто это было самой естественной вещью в мире. И, возможно, так оно и было — для него . Джихун никогда не был тем, кто говорит то, что не имеет в виду. Он не бросался словами просто так, не романтизировал просто так. Если он любил Сунён, то потому, что любил — не по привычке, не из чувства долга, не потому, что так было правильно. Джихун любил громко, по-своему тихо, в том, как он слушал, даже когда делал вид, что ему всё равно, в том, как он всегда приберегал последний кусочек своей еды для Сунён, в том, как он наклонялся к Сунёну на самую маленькую долю секунды, когда Сунён брала его за руку, словно ему суждено было быть рядом. И Сунён тоже его любила. Ему нравилось сухое, равнодушное выражение лица Джихуна, которое никогда не достигало его глаз, потому что его взгляд всегда выдавал его – тёплый, нежный, чуть более сияющий. Ему нравилось, как Джихун насмехался над его предсказуемыми идеями свиданий, но всё равно приходил, позволял себя вести по этим чрезмерно романтичным местам, всё ещё держал Сунён за руку, словно хотел быть здесь. Ему нравилось, как Джихун вёл себя так, будто ему нет дела до цветов, хотя пять минут назад любовался клумбой фиалок, думая, что Сунён не смотрит. Джихун любил его. И Сунён любил его в ответ. Но любовь — это не только слова . Он не хотел говорить это слишком поспешно, только потому, что Джихун уже сказал это. Он хотел, чтобы Джихун знал — чувствовал это в каждой мелочи, в том, как Сунён инстинктивно тянулся к нему, в том, как он слушал, в том, как он старался уловить интересы Джихуна, даже не понимая и половины из того, о чём тот говорил. В том, как он появлялся снова и снова, потому что хотел этого. Сунён снова посмотрел на Джихуна, на солнечный свет, играющий на его волосах, на мягкий изгиб его губ, на то, как он существовал — яркий, резкий и такой полностью сам по себе . Да. Сунён определённо был влюблён. И вскоре он ему расскажет. Пока еще нет. Они прогуливались по извилистой тропинке. Джихун замедлял шаг ровно настолько, чтобы Сунён мог подстроиться под него. Было тихо: шелест листьев, изредка порхала бабочка, слышался далёкий смех других прохожих. Но в основном были только они . Джихун повернулся и взглянул на Сунёна, в его глазах мелькнуло веселье. «И что дальше? Ужин при свечах? Может, прокатимся на колесе обозрения? Достанешь гитару и споёшь мне серенаду под луной?» Сунён ахнул, схватившись за грудь. «Почему я сам об этом не подумал?» Джихун застонал, толкнув его плечом. «Это был сарказм , идиот». «Я умею играть на гитаре», — отметил Сунён. Джихун прищурился: «Не надо». «Я мог бы спеть для тебя», — Сунён дразнящим голосом пошевелил бровями. «Только представь — мягкий свет, лёгкий ветерок, я смотрю тебе в глаза и напеваю самую романтичную песню…» «Я оставлю тебя в этом саду». «Ты любишь меня слишком сильно». Джихун фыркнул, отворачиваясь, но розовая пыльца на ушах выдала его. «…Ага, ага». И вот так Сунён снова почувствовала это — медленное, неотвратимое притяжение, словно прилив к берегу. Просто смешно, как легко Джихун к нему подошел. Как одно-единственное «да-да» в этом тихом, нерешительном тоне могло превратить внутренности Сунёна в месиво тепла и нежности. Он хотел поцеловать его. Прямо здесь, прямо сейчас. Просто взять лицо Джихуна в ладони, прижать их губы друг к другу и почувствовать всё – нежность, наслаждение, медленную, глубокую любовь, которую он даже не осознавал, пока не стало слишком поздно. Но вместо этого он ухмыльнулся, толкнув их плечами. «Ты покраснела». «Я не покраснел», — Джихун продолжал идти, упрямо глядя перед собой. «Ты покраснел». Джихун резко выдохнул, покосившись на него. «А ты раздражаешь». «У меня есть еще один сюрприз». Джихун застонал, потирая виски. «Конечно, есть». Сунён схватил его за запястье и потянул к поляне, где был устроен небольшой пикник — ничего особенного, просто одеяло, корзина с закусками и термос с любимым холодным кофе Джихуна. Джихун долго смотрел на него, а потом выдохнул и покачал головой. «Ты такой… невероятный». Сунён плюхнулся на одеяло, похлопав по пространству рядом с собой. «Невероятно в хорошем смысле?» Джихун, фыркнув, сел, потянулся за термосом, сжимая его пальцами, словно это было привычным делом. «Такое чувство, которое заставляет меня задуматься, чем я тебя заслужил». У Сунёна перехватило дыхание. Джихун нечасто говорил подобные вещи. Что-то тёплое и тугое сжалось в груди Сунёна, выбивая из него воздух. Он сглотнул, пытаясь успокоить голос. «Тебе не нужно было ничего делать», — сказал он тише, чем хотел. «Я просто… просто ты мне очень-очень-очень нравишься, вот и всё». Джихун взглянул на него, губы его изогнулись, глаза потеплели. «…Хорошо». И вот так Сунён упал ещё сильнее. Он никогда не мог устать от этого — от Джихуна рядом с собой, от того, как в его голосе в равной степени слышались и нежность, и раздражение, от того, как его пальцы обхватывали стаканчик со льдом, словно для Сунёна было самым естественным делом — точно знать , что ему нравится. На самом деле, было просто глупо любить его. Каждая мелочь в Джихуне казалась чем-то, за что можно было держаться, чем-то, что стоило беречь. Джихун наклонил голову и спросил: «Что?» Сунён моргнул, поняв, что всё это время пялился на него. Он выдавил из себя улыбку, толкнув Джихуна в колено своим. «Просто интересно, позволишь ли ты мне накормить тебя клубникой или откусишь мне руку». Джихун резко выдохнул через нос. «Зависит от того. Ты что, собираешься говорить «аааа», как будто я ребёнок?» "Очевидно." Джихун вздохнул, долго терзаясь, но затем — после секундного колебания — он разомкнул губы, слегка приоткрыв рот. Сунён загорелся. «Подожди, правда? » Он едва дал Джихуну шанс оправдаться, прежде чем схватил клубнику и с ухмылкой поднял её. И, не в силах сдержаться, устроил целое представление — драматично взмахнул рукой в ​​воздухе, имитируя звук самолёта. «Вот и клубничный экспресс — чуга-чуга-чух-чух» Джихун тут же пожалел о своем решении. Он нахмурил брови, прищурился. «Ты невыносим…» Но Сунён уже прижимал клубнику к губам, сияя как дурак. Джихун злобно посмотрел на него, но в конце концов укусил, жевая с самым невозмутимым выражением лица, какое только можно себе представить. «…Теперь доволен?» Сунён кивнул, буквально дрожа от волнения. «Так счастлив». Джихун застонал, протирая лицо рукой. «Я тебя ненавижу». «Нет, не надо», — пропел Сунён, ухмыляясь. Джихун закатил глаза, но не отстранился, не оттолкнул его. Скорее, он просто ещё немного поглядел на Сунёна, с клубникой на языке и слегка красными от неё губами. А Сунён, как дурак, был по уши влюблен. ★★★ Неделю спустя~ Ночью в кампусе было тихо, далёкий гул города стихал, превращаясь во что-то более мягкое, почти умиротворяющее. Воздух был прохладным, как ночью, не совсем холодным, но достаточно прохладным, чтобы Джонхан, сидя на невысокой ограде возле баскетбольной площадки, засунул руки в передний карман толстовки. Он не стал дожидаться Сынчоля. По крайней мере, так он себе сказал. Но затем он услышал шаги, размеренные и неспешные, и, прежде чем он поднял взгляд, он все понял. Сынчоль. Джонхан не сразу повернулся, лишь не отрывая взгляда от пустого корта, отражаясь от кольца. Его пальцы беспокойно отбивали ритм по колену, но он ничего не говорил. В этом не было необходимости. Сынчоль остановился рядом с ним, прислонившись к стене с той непринужденной легкостью, которая была у него всегда, словно он был здесь своим. «Не мог заснуть?» — спросил Сынчоль, его голос прозвучал тихо в тишине. Джонхан выдохнул, слегка наклонив голову. «Ты же знаешь, я не ложусь спать рано». Сынчоль промычал, словно ожидал такого ответа. «Так и думал, что найду тебя здесь». Губы Джонхана дрогнули. «Поведение преследователя». «Нет», — сказал Сынчоль, слегка подтолкнув его локтем. «Просто хорошо тебя понимаю». Джонхан не ответил, но что-то в его груди сжалось. Он ненавидел Сынчоля за то, что тот мог так говорить – говорить очевидные вещи, словно его было так легко понять. Как будто Джонхан не был клубком противоречий, острых углов и запутанных мыслей и чувств, которым он едва мог дать названия. Как будто он не тот человек, которого легко понять. Сынчоль выдержал паузу, прежде чем снова заговорить: «О чём ты думаешь?» Джонхан вздохнул, проведя рукой по волосам. «А что не так?» «Все настолько плохо?» Джонхан коротко и сухо рассмеялся. «Чтобы не быть плохим человеком, нужно приложить немало усилий». Сынчоль взглянул на него, слегка приподняв брови. «Ты так говоришь, будто ты один из них». Челюсти Джонхана напряглись. «Разве нет?» «Нет», — Сынчоль ответил легко, словно это был не вопрос, а факт. Джонхан усмехнулся, качая головой: «Ты слишком милый». «Я просто знаю тебя», — просто сказал Сынчоль. И разве не в этом была проблема? Людям не полагалось знать его. По крайней мере, не по-настоящему. Они могли видеть то, что хотели, могли верить в любую его версию, которую им было легче принять, и Джонхан им это позволял. Так было безопаснее. Но Сынчоль всегда смотрел сквозь всё это. Прочь от тщательно вымученного безразличия, прочь от резких слов и ленивых ухмылок. Он видел в Джонхане то, что тот сам не хотел видеть. И хуже того, он остался. Джонхан сглотнул, вцепившись пальцами в грубый камень стены. «Я не знаю, как это сделать», — признался он тише. «Я не знаю, как просто… получать вещи, не ожидая, что их у меня отнимут». Сынчоль ответил не сразу. Он просто смотрел на него, спокойный и терпеливый, как всегда, словно его не пугали проблемы, которые ему устроил Джонхан. «Да», — сказал Сынчоль через мгновение, его голос стал тише. «Я знаю». У Джонхана сжалось горло. Он ненавидел это чувство, эту дыру, открытую боль, царапающую его рёбра. То, как Сынчоль заставлял его чувствовать, что он может стать чем-то большим, чем-то лучшим, что он этого заслуживает. Как будто ради него стоило остаться. Это его напугало. Он медленно выдохнул, глядя на пустой двор перед собой. Тусклые огни кампуса отбрасывали на тротуар длинные, неровные тени, которые тянулись всё дальше и дальше, словно пытаясь дотянуться до чего-то, находящегося вне его досягаемости. Мне показалось, что это уместно. Джонхан всю свою жизнь пытался дотянуться до чего-то, находящегося за пределами его досягаемости. «Некоторые люди просто не созданы для этого», — пробормотал он, почти про себя. «Для любви. Для…» — он сделал неопределённый жест, словно сами слова не укладывались у него в голове. «Как сказать ». Сынчоль повернулся к нему с непроницаемым выражением лица. «Это неправда». Джонхан тихо и безрадостно рассмеялся. «Ты говоришь так, будто никогда этого не заслуживал». Сынчоль нахмурился, но Джонхан продолжал идти, не отрывая взгляда от тротуара. «Ты не понимаешь, Чоль. Любовь не бесплатна. Такие, как я, должны быть чем-то, чтобы заслужить её. Чем-то полезным, чем-то, за что стоит держаться». Его пальцы сжались на толстовке, ногти впились в ладонь. «И даже тогда это ненадолго». Отец любил его, когда он был совершенством. Когда он был сыном, которым можно было гордиться, который не совершал ошибок, играл по правилам. Мать любила его, когда это было удобно – когда она могла выставить его напоказ, когда она могла сформировать из него ту версию себя, которая больше всего подходила ей в данный момент. А когда он оказался не тем, что им было нужно? Эта любовь превратилась в нечто резкое, извращенное, холодное и условное. Голос Сынчоля был ровным и непоколебимым: «Это не любовь, Джонхан». Джонхан снова издал бездыханный смешок. «И что тогда?» Сынчоль выдержал его взгляд. «Любовь не уходит, если ты перестаёшь быть кому-то полезным». Джонхан не отвел взгляд, но что-то в его груди болезненно сжалось. Звучало приятно. Слишком мило. «Ты так просто это представляешь», — пробормотал он. Сынчоль вздохнул, покачав головой. «Так и есть. Или… может быть. Если ты позволишь». Джонхан усмехнулся, отводя взгляд. «Ладно. Если я позволю». Как будто это было так просто. Как будто он не провел всю свою жизнь в ожидании момента, когда земля уйдет у него из-под ног. Как будто его не учили снова и снова, что любовь – это то, что нужно заслужить. Что-то, что можно отнять так же быстро, как и дать. Сынчоль всё ещё смотрел на него, и в его взгляде чувствовалась мягкость. «Знаешь, тебе не нужно быть кем-то, чтобы я остался». У Джонхана перехватило дыхание. Он это знал. Он так и сделал. И все же— Он сглотнул, голос был тихим, но в нём слышалась неуверенность. «И тебе ничего от меня не нужно?» Сынчоль выдохнул, слегка покачав головой. «Джонхан». «Нет, правда». Джонхан повернулся к нему, и в его взгляде мелькнуло что-то настороженное. «Ты ничего не хочешь? Даже…» Он помедлил, поджав губы, а затем слегка усмехнулся. «Даже чтобы я стал лучше?» Сынчоль нахмурился: «Это не…» «Ты сам это сказал. »— Пальцы Джонхана беспокойно запутались в крае толстовки. — «Мне не нужно быть кем-то, чтобы ты остался. Так что если я никогда не изменюсь, если я останусь таким…» — Его голос стал тише, почти насмешливым. — «Ты всё ещё будешь здесь?» Челюсть Сынчоля напряглась. Первым его порывом было сказать «да» , сказать Джонхану, что он никуда не уйдёт, что бы ни случилось. Но слова Джонхана были не просто словами. В них было что-то резкое и шершавое, что-то неприятное, что-то грубое, что-то, от чего у Сынчоля сжалось сердце. Потому что это было то, во что Джонхан действительно верил. Эта любовь была условной. Что люди оставались рядом только тогда, когда получали что-то взамен. Что в тот момент, когда он переставал быть им достаточным, не был тем, кем они хотели, они уходили. И Сынчоль это ненавидел. Он медленно выдохнул и выровнял взгляд. Он медленно выдохнул, выровняв взгляд. «Ты думаешь, я здесь только потому, что чего-то жду от тебя?» Джонхан пожал плечами, но движение получилось скованным. «Разве это не так?» Сынчоль наклонил голову. «Не со мной». Джонхан усмехнулся, словно уже слышал это раньше. «Верно». "Я серьезно." Губы Джонхана изогнулись в улыбке, смешанной с горечью. «То есть ты хочешь сказать, что тебе просто нравится тратить время на кого-то вроде меня?» Сынчоль нахмурился. «Кто-то вроде тебя?» Джонхан фыркнул, отводя взгляд. «Ты понимаешь, о чём я». Сынчоль долго смотрел на него, а потом вздохнул. «Ты говоришь так, будто о тебе невозможно заботиться». Джонхан не ответил. Сынчоль пошевелился, его голос стал тише. «Я не хочу, чтобы ты стал лучше, Джонхан. Я просто хочу, чтобы ты был собой — без мыслей о том, что этого недостаточно». Пальцы Джонхана сжались на толстовке. «Легко тебе говорить». "Почему?" «Потому что ты не понимаешь», — голос Джонхана стал резче, в нём послышалась тихая нотка. «Ты не понимаешь, каково это — вечно ждать, когда всё изменится. Знать… знать , что люди остаются только до тех пор, пока не перестанут быть рядом». Он издал пустой смешок. «Ты думаешь, я циничен, но я просто реалист. Люди всегда уходят, Чоль. И я лучше предвидел это, чем притворялся, что этого не произойдёт». Сынчоль сглотнул. «Ты думаешь, я так и поступлю?» Джонхан открыл рот, но не произнес ни слова. Потому что он это сделал? Он действительно в это верил? Или ему просто было легче предположить? Сынчоль выдохнул, проводя рукой по волосам. «Я не знаю, что другие сделали с тобой, Джонхан. Но я не они». Джонхан уставился на него. «И я хочу, чтобы ты перестал наказывать меня за то, чего я даже не сделал», — сказал Сынчоль. Что-то в груди Джонхана резко и внезапно перевернулось. Сынчоль вздохнул. «Я знаю, что не смогу заставить тебя поверить мне за одну ночь. И я знаю, ты, наверное, считаешь меня наивным или глупым за то, что я даже пытаюсь». Он покачал головой. «Но мне всё равно. Я всё ещё здесь». Его голос смягчился. «И я буду здесь столько, сколько ты мне позволишь». Джонхан сглотнул, чувствуя внезапную стесненность в горле. «Даже если я не полюблю тебя?» Дыхание Сынчоля на секунду замерло. Но Джонхан успел это заметить. Но затем Сынчоль выдохнул, медленно и размеренно, словно он уже давно смирился с этим вопросом. Как будто ответ никогда не менялся. «Даже тогда». Джонхан моргнул. Он этого не ожидал. Сынчоль улыбнулся, но улыбка не была самодовольной или самоотверженной — она была просто тихой и уверенной, как истина, с которой ему не нужно было соглашаться от Джонхана. «Я здесь не потому, что чего-то жду от тебя, Ханни». Джонхан сглотнул. «Тогда почему?» «Потому что я люблю тебя». Слова дались легко, без колебаний. «И мне не нужно, чтобы ты говорил то же самое, чтобы это было правдой». Джонхан резко вдохнул, вцепившись пальцами в ткань толстовки, словно ему нужно было за что-то ухватиться. Мысли его уже неслись вперёд, возводя стены, придумывая доводы, тщательно продумывая аргументы, которые не имели никакого отношения к его желаниям, а были целиком и полностью связаны с тем, что он считал правильным. «Сынчоль», — начал он тише и осторожнее. «Ты заслуживаешь…» Он помедлил, облизывая губы, прежде чем продолжить. «Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили». Выражение лица Сынчоля не изменилось, но Джонхан заметил, как его челюсть слегка дернулась, как его глаза всматривались в лицо Джонхана, словно он уже знал, к чему все идет. Джонхан сглотнул, заставляя себя продолжать. «И тебе стоит получить это от кого-то другого. От кого-то, кто…» «Мне это не нужно, если это не от тебя». Слова пронзили воздух, твердые и непоколебимые. Сынчоль слегка наклонился вперед: «Я такой эгоист». У Джонхана перехватило дыхание. В голосе Сынчоля не было ни горечи, ни разочарования. Только тихая уверенность, словно это не подлежит обсуждению. Будто этого никогда и не было. «Ты не можешь просто так…» — выдохнул Джонхан, качая головой. «Ты не можешь просто так говорить». Сынчоль наклонил голову, разглядывая его. «Почему бы и нет?» «Потому что, — пробормотал Джонхан, глядя на костяшки пальцев, желая, чтобы они перестали дрожать. — Потому что из-за этого я чувствую себя паршиво». Сынчоль нахмурился. «Это не то, чего я хочу». «Да? Ну, поздравляю ». Джонхан коротко и горько рассмеялся, подняв взгляд. «Ты заставляешь меня чувствовать себя худшим человеком на свете, Чхве». Что-то мелькнуло в глазах Сынчоля, но он не отвёл взгляда. «Почему?» Джонхан фыркнул, проведя рукой по лицу. Он так устал. Устал думать, устал говорить, устал чувствовать себя так. « Почему ты так думаешь ?» — его голос дрогнул, и он это ненавидел. «Я не могу … я даже не могу дать тебе то, что ты заслуживаешь. Я не могу…» Он резко вздохнул, покачав головой. «Боже, как это жалко». «Джонхан—» «Нет, серьёзно». Он издал пустой смешок. «Что я за человек? Я годами гонялся за тем, чего никогда не было. Выпрашивал хоть каплю ласки у родителей, которым было всё равно. А теперь, когда кто-то действительно…» У него перехватило дыхание, и ему пришлось отвести взгляд. «Когда кто-то действительно любит меня, я не знаю, что с этим делать. Я даже не знаю, смогу ли полюбить тебя в ответ, потому что что я, чёрт возьми, знаю о любви? Единственная любовь, которую я знал, была условной». Сынчоль на мгновение замолчал. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим и ровным. «Это не твоя вина». Джонхан усмехнулся: «Это ничего не меняет». «Это всё меняет ». Сынчоль наклонился вперёд, уперев локти в колени. «Джонхан, любовь — это не то, что ты мне должен. Это не долг, который нужно вернуть. Это…» Он выдохнул. « Я люблю тебя. Вот и всё. Вот и всё». Джонхан с трудом сглотнул. Грудь сжалась так, что стало больно. Сынчоль всё ещё смотрел на него терпеливо и непоколебимо. « Тебе не нужно ничего делать. Тебе не нужно быть кем-то. Тебе не нужно разбираться в этом прямо сейчас. Но не сиди здесь и не называй себя жалким, потому что ты напуган». Джонхан сжал губы, пальцы ещё крепче сжались под толстовкой. «Я не хочу быть как они», — прошептал он. «Ты не такой», — тут же сказал Сынчоль. «И никогда таким не будешь». Джонхан закрыл глаза. «Откуда ты знаешь?» Сынчоль помолчал немного, а затем тихо добавил: «Потому что тебе не всё равно. Потому что ты сидишь здесь и из-за этого ломаешь себя. Потому что сам факт того, что ты задаёшь этот вопрос, доказывает, что ты совсем не такой, как они. Потому что ты стараешься. И это уже больше, чем они когда-либо делали». Джонхан закрыл глаза. Пытающийся. Пытается стать лучше, пытается стать другим , пытается прочистить свою голову — пытается, пытается, пытается . И разве не это было самым жалким? Что ему потребовалось так много времени , чтобы хотя бы задуматься о том, какой должна быть любовь? Что он всю жизнь гонялся за тем, чего так и не получил, а потом понял: именно так всё и должно было выглядеть с самого начала? Сынчоль любил его не за то, что он мог предложить, или за то, как хорошо он играл свою роль. Он любил его , несмотря на … несмотря на стены, несмотря на острые углы, несмотря на все попытки Джонхана оттолкнуть его. А Джонхан не знал, что с этим делать. ★★★ Несколько дней спустя~ Сокмин расхаживал взад-вперёд перед зданием общежития, ощущая прохладу тротуара под кроссовками. На парковке в этот поздний вечер было тихо: лишь несколько разбросанных машин и далёкий гул транспорта. Он крепче сжал букет, резко выдохнув, и нервы сжали ему живот. Это было глупо. Это было так глупо. «Что это, черт возьми, такое?» Сокмин вздрогнул и чуть не подпрыгнул. Он обернулся и увидел Джонхана, стоящего в нескольких шагах от него, приподняв одну бровь и засунув руки в карманы. «На что это похоже?» — пробормотал Сокмин, держа букет в руках, словно он не требовал дополнительных пояснений. Джонхан долго смотрел на них, а затем выдохнул: «Как будто это было неудачное решение». Он наклонил голову. «Полагаю, это для Джошуа?» Сокмин сглотнул и кивнул. «Я всё испортил. Мы поссорились две недели назад, и я… я хочу всё исправить». Джонхан напевал, подходя ближе, с любопытством в глазах. «Должно быть, серьёзная была ссора, раз ты так решился. Из-за чего?» Сокмин замялся, переминаясь с ноги на ногу. «Я, э-э… Я сказал что-то вроде… Я бы не стал его защищать, если бы ты захотел его ударить». Тишина. Потом… Джонхан резко рассмеялся, хлопнув Сокмина по плечу. «Не знаю, зачем я ввязался в этот разговор, но я невероятно горжусь тобой, дитя моё». Сокмин застонал. «Не помогает». «Нет, серьёзно, это была невероятная глупость», — Джонхан ухмыльнулся, качая головой. «Может быть, Джошуа лучше, потому что если бы я был им…» Он замолчал, губы дрогнули, когда он поймал себя на том, что произнес коронную фразу Джошуа. Ирония не ускользнула от него. «Если бы я был им, я бы сначала ударил тебя, а потом тут же разрыдался». Сокмин вздохнул, потирая висок. «Отлично. Что мне делать?» Джонхан одарил его долгим, понимающим взглядом. «Делай, что велит твоё сердце. Ты можешь думать, что ненавидишь его, но рано или поздно, под каким-нибудь проливным дождём, ты признаешься ему в своей вечной любви. Так что избавь нас от всех этих хлопот и сделай правильное дело сейчас». Сокмин сморщил нос: «Меня тошнит». «Да, я тоже», — невозмутимо ответил Джонхан. «Поэтому я пойду домой, пока не пришлось смотреть, как вы двое разговариваете». Сокмин фыркнул. «Домой идёшь? Не в братство?» Джонхан кивнул. «Нужна чистая одежда». Сокмин лишь понимающе хмыкнул, но прежде чем Джонхан успел уйти, он выпалил: «О, завтра утром ты будешь на футбольном матче, да? Он важный. Вону хочет пойти поддержать своего не-парня. Хочешь пойти вместе?» Джонхан помолчал, а затем кивнул. «А, точно, игра. Я купил Сынчолю новые кроссовки. Они у меня дома, завтра принесу». Сокмин лишь покачал головой и тихонько рассмеялся. «Ладно. Увидимся на игре. Пока». Джонхан помахал рукой через плечо и уже уходил, снова оставив Сокмина одного — только он, букет и огромный беспорядок, который ему предстояло убрать. Несколько мгновений спустя~ Джошуа заметил его, едва ступив на тропинку, ведущую к общежитию: Сокмин стоял, заложив руки за спину, и выглядел каким-то неловким в тусклом свете уличных фонарей. Ему не нужно было подходить ближе, чтобы понять, что это такое. Джошуа вздохнул, закатил глаза и прошел мимо, не сказав ни слова. «Джису, остановись. Пожалуйста», — голос Сокмина был напряжённым, почти отчаянным. «Я здесь, чтобы извиниться». Джошуа обернулся, не впечатлённый. «Через две недели?» Его взгляд скользнул по позе Сокмина, по едва прикрытому силуэту за его спиной. Губы его скривились. «И не смей говорить мне, что купил букет цветов». В его голосе слышалось презрение. «Ты же знаешь, я ненавижу цветы». Сокмин быстро покачал головой. «Я знаю». «Это не цветы. Это книги». Он вытащил руки из-за спины, и перед ним оказался не цветок, а букет книг, аккуратно перевязанных шёлковой лентой. «Твоего любимого автора». У Джошуа на полсекунды перехватило дыхание, глаза расширились от удивления, прежде чем он успел остановиться. Блин. Он придал лицу нейтральное выражение, не желая, чтобы Сокмин наслаждался его реакцией. Но и отпускать бесплатные книги он не собирался. Не раздумывая, он вырвал связку из рук Сокмина. «Спасибо. Уходи». И с этими словами он повернулся ко входу в общежитие, крепко сжимая в руках книги. Сокмин, конечно же, был сразу за ним, бросившись вперед, чтобы преградить ему путь. «Джошуа, пожалуйста. Просто выслушай меня». Его голос слегка дрогнул, и Джошуа ненавидел то, как сильно ему хотелось смотреть на него. «Я схожу с ума последние две недели. Я не мог перестать думать о тебе. Я не мог перестать слышать твой голос, представлять твою глупую улыбку». Его руки сжались в кулаки, его разочарование было очевидным. «Я не могу держаться от тебя подальше». Джошуа наклонил голову, губы сжались в нечто, что было не то чтобы ухмылкой, не то чтобы хмурым взглядом. «Забавно», — сказал он лёгким, но резким голосом. «Я думал, что я для тебя никто». Его глаза блеснули, ничего не читая. «Что я давлю на людей, просто чтобы вывести их из себя. Что я злю людей просто ради развлечения». Он позволил словам повиснуть в воздухе, словно бросая вызов Сокмину, чтобы тот возразил им. Сокмин резко выдохнул, протирая лицо рукой. «Джошуа…» «Что?» — перебил Джошуа, перебирая книги в руках, словно только они удерживали его на земле. «Хочешь забрать обратно? Скажи, что не хотел?» Сокмин замялся, и Джошуа только этого и хватило, чтобы посмеяться. «Точно. Я так и думал». Он сделал шаг вперёд, заставив Сокмина либо отойти, либо остаться на месте. Сокмин не двинулся с места. «Я облажался», — признался Сокмин тише, словно ему было физически больно говорить. «Я был зол и сказал самое ужасное. И как только это вырвалось наружу, мне захотелось взять свои слова обратно». Джошуа стиснул зубы, но ничего не сказал. «Я не считаю тебя никем», — продолжил Сокмин, не сводя с него глаз. «Я никогда не считал. Просто…» Он вздохнул, проводя рукой по волосам. «Я не знаю, понятно? Иногда я не знаю, как с тобой себя вести. Ты действуешь мне на нервы, давишь, и я…» Он остановился, прежде чем успел что-то сказать. Он сделал медленный вдох и попытался снова. «Мне не следовало этого говорить. И я ненавижу, что причинил тебе боль». Джошуа внимательно наблюдал за ним с непроницаемым выражением лица. Затем, через мгновение, он слегка пожал плечами. «Я слышал и похуже». Сокмин покачал головой. «Не от меня». Джошуа замер, сжав пальцами книги в руках. Он на полсекунды отвёл взгляд, а затем снова посмотрел на Сокмина. «Ну да. Теперь ты знаешь, каково это». Сокмин вздрогнул. Джошуа невесело усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу. «И что теперь? Ты ждешь, что я просто забуду об этом, потому что ты купил мне книги?» «Нет», — быстро ответил Сокмин. «Я ничего не жду. Мне просто… мне просто нужно было, чтобы ты знал». Он сглотнул. «Я скучаю по тебе». Джошуа долго смотрел на него. Лицо его оставалось пустым, но Сокмин знал его достаточно хорошо, чтобы заметить напряжение в плечах и то, как крепко он сжимал книги. Джошуа отреагировал не сразу. Он просто смотрел с непроницаемым выражением лица, но Сокмина не обмануть. Он видел, как пальцы Джошуа чуть сильнее сжали книги, как напряглись его плечи, словно он готовился к удару. Джошуа тихо усмехнулся, наклонив голову. «Скучал по сну со мной?» Сокмин покачал головой, резко выдохнув. «Нет», — сказал он хриплым от разочарования голосом, но не на Джошуа, а на себя. «Я просто скучаю по тебе». У него сжалось горло. «Прости, ладно? Я просто… Когда ты спросил, кто мы, я запаниковал. Я думал, что знаю, где мы находимся. Я думал… ты не завязываешь отношений. Что ты не хочешь ничего, что связано с чувствами. Что ты предпочитаешь спать со всеми подряд». Джошуа коротко и резко рассмеялся. «Боже», — пробормотал он, качая головой. — «Звучит просто восхитительно». Сокмин поморщился. «Это не…» Он вздохнул, проведя рукой по лицу. «Я не это имел в виду. Я просто… я думал, что знаю тебя». Джошуа помолчал немного, прежде чем снова заговорил, тише, но многозначительно. «Не хочешь», — просто ответил он. «Потому что если бы хотел, то понял бы, что я действительно хочу отношений». Его губы изогнулись в чём-то, что нельзя было назвать улыбкой. «Мне нравится видеть влюблённых людей. Я очень романтичный человек, Сокмин. Хотя ты бы об этом не догадался». Сокмин встретил его взгляд, и что-то тяжёлое опустилось на грудь. «Тогда позволь мне», — сказал он твёрдым, но не требовательным голосом. «Позволь мне узнать тебя. Настоящего тебя». Джошуа на мгновение замолчал, отведя взгляд от Сокмина, прежде чем снова встретиться с ним взглядом, и выражение его лица чуть смягчилось. Казалось, он колебался, словно что-то взвешивая. «Ты действительно этого хочешь?» — тихо спросил он, почти не веря своим глазам. «Ты действительно хочешь узнать меня получше, несмотря на все наши глупости?» Сокмин кивнул, его голос был твёрдым, но мягким. «Да. Хочу. Я хочу узнать тебя. Не просто как парня, который всё превращает в шутку, или как того, кто притворяется и прячется за фальшивыми улыбками. Я хочу узнать, кто ты, когда не прячешься за всем этим». Глаза Джошуа сузились: «Думаешь, ты справишься с этим?» «Я знаю, что смогу» Джошуа ответил не сразу, но напряжение в воздухе, казалось, немного спало. Через мгновение он выдохнул и неохотно, но искренне улыбнулся. «Ладно», — сказал он с лёгким оттенком веселья в голосе. «Может, попробуем». Сердце Сокмина ёкнуло, его охватило облегчение. «И что это значит? Что нам теперь делать?» «Думаю, начнём со свидания. Что-то серьёзное??» Лицо Сокмина засияло, нервозность всё ещё присутствовала, но её сменило волнение. «Свидание?» — повторил он, словно пробуя слова на вкус. «Но это будет по-настоящему. Хватит притворяться». «Хорошо», — улыбнулся Джошуа, и впервые за долгое время он почувствовал, что между ними начинается что-то настоящее. ★★★ Джонхан был измотан . Такое изнеможение, которое глубоко засело в его костях, сковывало конечности, когда он вошел в дом и закрыл за собой дверь. День был долгим — репетиции, встречи, снова репетиции , — и теперь ему хотелось только одного: рухнуть лицом вниз на кровать и ускользнуть в страну снов. Он поднялся по лестнице в свою комнату. Скинул толстовку, бросил её где-то возле стола, а затем… замер . Его взгляд блуждал по комнате, высматривая что-то. Точно. Обувь. Они всё ещё лежали там, где он их оставил, аккуратно упакованные в коробку у книжной полки. Он схватил её, сунул под мышку и, садясь на кровать, провёл пальцами по крышке. Он уже какое-то время хранил их. Ничего особенного — просто пара бутс, которые, как он знал, нужны Сынчолю. Но всё же. Он подумал об этом, выбрал их, купил , и вот… Завтра. После игры. Тогда он их ему и отдаст. Джонхан выдохнул, убрал коробку в сумку и упал обратно на кровать, вытянув руки над головой. Он уставился в потолок, уже позволяя мыслям блуждать. Он тоже хотел отправиться в долгую поездку. Просто — подальше от всего на какое-то время. Может быть, он попросит Сынчоля поехать с ним. Никаких ожиданий, никакого бремени, только открытая дорога и тихий комфорт рядом с тем, кто не требует от него быть кем-то другим, кроме себя самого . Это было не так уж и важно . Просто мелочь. Но Джонхан понял, что мелочи — это самое важное. К тому же, у него на этой неделе тоже был важный матч. Было бы неплохо передохнуть перед ним. Он слегка ухмыльнулся, гадая, станет ли Сынчоль, будучи таким занудой, прогуливать ради него занятия. Скорее всего, нет. Но представить это было забавно. С этой мыслью он схватил телефон и набрал быстрое сообщение. джонхан: эй, хочешь посоревноваться завтра после игры? Ответ Сынчоля пришел немедленно, как будто он ждал повода, чтобы насолить. сынчоль: реванш для вону и мингу? Джонхан закатил глаза и быстро задвигал большими пальцами. джонхан: нет! кого волнуют эти неудачники? это для меня. если я выиграю, ты исполнишь мое желание. Сынчоль: Какое это будет желание? Мне нужно знать последствия, прежде чем я соглашусь играть. Джонхан цокнул языком, и легкая улыбка тронула его губы. джонхан: уф! ладно, прогуляешь урок ради меня однажды. Сынчоль: Слишком рискованно. Но давай посоревнуемся. Я бы всё равно победил. Джонхан усмехнулся, покачав головой. Уверен, да? Джонхан: Ты уверен? Я всегда играю на победу. Реакция Сынчоля последовала незамедлительно. Сынчоль: Я тоже играю, чтобы победить, детка. Пальцы Джонхана дрожали . Он уставился на экран, и по шее разлилось тепло. Хуже всего было то, что он прямо слышал, как это говорит Сынчоль, и представлял себе глупую, самодовольную ухмылку на его лице, такую ​​непринужденную и обаятельную , словно он и не собирался портить Джонхану весь вечер. Джонхан усмехнулся, не обращая внимания на то, как его сердце сделало что-то глупое в груди. джонхан: ладно, как бы то ни было, увидимся завтра сынчоль: увидимся <3 Джонхан уронил телефон на грудь и выдохнул через нос. Идиот. Но он улыбался. Он сел, вытянул руки над головой и снова взглянул на экран телефона — батарея была разряжена. Вздохнув, он поднялся и вышел из коридора за зарядным устройством. Ноги казались легче, чем когда он только вошёл. Забавно, как некоторые вещи могли облегчить его усталость. ~ Джонхан спустился всего лишь за зарядным устройством. Вот и всё. Простой путь, туда и обратно, без крюков. Но, проходя по коридору, он увидел, что дверь кабинета приоткрыта, и прежде чем он успел сделать вид, что не заметил, раздался голос отца. «Джонхан, зайди на минутку». Он крепче сжал зарядное устройство. Он резко выдохнул, уже чувствуя, как усталость пробирает до костей. Он не стал спорить. Какой смысл? Чем быстрее он это сделает, тем скорее сможет уйти. Войдя внутрь, он сохранил бесстрастное выражение лица, мысленно подбадривая себя обычными речами — просто кивнул, сказал несколько слов, отключился. В кабинете пахло чернилами и старыми книгами, словно в воздухе все еще витал отголосок каждого разговора, который они когда-либо вели в этой комнате. Отец едва поднял взгляд от стола. «Ты так и не внёс никаких изменений в этот проект». Пальцы Джонхана засунулись в рукава. «Я так давно говорил тебе, чтобы ты выбросил эту ерунду и занялся чем-то стоящим», — продолжил отец, переворачивая страницу. «И вот мы здесь». Джонхан заставил себя говорить ровно: «Я над этим поработаю». Отец что-то промычал, резко и равнодушно. «И как именно ты собираешься это сделать?» Он наконец поднял холодный, оценивающий взгляд. «Ты пропускаешь занятия. Тратишь время на вечеринки и баскетбол. Ты даже на лекции почти не появляешься. Так скажи мне, Джонхан, как ты собираешься это исправить?» Джонхан подавил желание возразить: «С этого момента я буду больше концентрироваться на учёбе». Отец медленно, размеренно кивнул. «Хорошо. Так и будет». Затем, небрежно, словно вспомнив об этом, он добавил: «Потому что ты исключен из баскетбольной команды. С этого момента». На секунду эти слова ничего не значили. Джонхан услышал их, воспринял как серию звуков в воздухе, но его разум отказывался связывать их с реальностью. А потом- «Что?» — его голос прозвучал хрипло, словно горло сжималось от этого слова. В ушах звенело, пальцы сжимались в кулаки. «Зачем?» Отец даже не взглянул на него. Не удостоил даже взглядом, продолжая перебирать бумаги на столе, словно он только что не вырвал что-то важное из груди Джонхана. «Так лучше», — просто сказал он. «Ты сможешь больше сосредоточиться на занятиях». У Джонхана сжался желудок и перехватило дыхание. Нет. Нет, нет, нет. Отец говорил это так, словно это было логично, словно это была простая перестановка приоритетов. Но это было не так. Дело было не только в баскетболе. Не в каком-то внеклассном занятии, которое он мог бросить, не задумываясь. Это было единственное, единственное, что у него было, что принадлежало ему. Ему это не дали. Ему это не устроили. Он за это боролся . "Но-" «Никаких «но», — голос отца был твёрдым, разговор уже прошёл в его голове. — «Решение моё. Можешь вернуться в свою комнату». Вот и все. Вот так просто. Джонхану следовало склонить голову, развернуться и уйти, как он всегда делал. Как его учили. Как хорошего сына. И на мгновение он почти это сделал. Его тело хотело двигаться, хотело подчиняться, хотело следовать укоренившимся за годы привычкам. Но его сердце — Его сердце горело. Огонь, медленный и потрескивающий, а затем внезапно разбушевавшийся, разрывая его на части, воспламеняя каждую туго затаенную обиду. Отпусти, Джонхан. В голове эхом раздался его собственный голос, тот самый, который годами не давал ему говорить. Просто уходи. Ты ничего не изменишь. Но на этот раз другой голос — тот, что был задавлен, погребен глубоко под слоями повиновения и выживания — звучал громче. В течение нескольких недель Джонхан говорил себе, что будет предпринимать небольшие шаги к конфронтации. Не полное восстание, не война — просто шаги . Управляемые, осторожные шаги. Медленное сопротивление. Однажды он начнёт с малого. Таков был план. Тихое восстание, осторожное и взвешенное. Он прощупает почву там, где ставки невысоки – откажется от еды, которую приготовил для него отец, всего один раз, просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Он откажется от какого-нибудь незначительного решения, ничего радикального, лишь настолько, чтобы почувствовать тяжесть выбора в своих руках. Возможно, если действовать медленно, если быть осторожным, он сможет найти себе место, не поджигая всё. Но дело в том, что все эти годы он глотал слова, которые жгли ему горло, стоял в тенях, которые никогда не казались ему его собственными, сдерживал себя трясущимися руками и натянутой, легкой улыбкой... Особенность панического гнева в том, что он не развивается тихими, управляемыми шагами. Он не подкрадывается шёпотом. Он не ждёт разрешения. Всё накатывает внезапно, словно прорыв плотины. Как потоп, бурный и безжалостный, сметающий всё на своём пути. Он накатывает, горячий и подавляющий, не оставляя места ни осторожности, ни сдержанности. И прежде чем Джонхан успел это остановить, прежде чем он успел смягчить это привычной улыбкой, прежде чем он успел напомнить себе о необходимости играть в игру, слово вырвалось из его уст, резкое и окончательное: "Нет." В комнате воцарилась тишина. Его отец затих. Тяжесть единственного слога повисла между ними, прозвенев громче, чем следовало бы. Джонхан чувствовал, как его сердце колотится о ребра, как кровь шумит в ушах, но он не склонил голову. Он не прикусил язык. Он встретился взглядом с отцом, его собственное дыхание было слишком частым и неровным, но голос его был твердым, когда он сказал: «Я не уйду из команды». Отец сначала никак не отреагировал. Он просто смотрел, словно не расслышал, словно ждал, что Джонхан осознает свою ошибку и исправится. Но Джонхан не собирался брать свои слова обратно. Он расправил плечи, чувствуя, как что-то жгло его грудь, что-то, что душило его годами, но наконец-то прорывалось наружу. «Это единственное, что у меня есть, что принадлежит мне». Слова теперь летели быстрее, преодолевая страх, годы покорности. «Единственное, что я получил сам. И я не отдам это». Едва он успел произнести эти слова, как выражение лица его отца изменилось. Его взгляд стал острым, губы сжались в тонкую линию, и впервые за долгое время Джонхан увидел это — проблеск чего-то близкого к шоку на обычно непроницаемом лице отца. Джонхан никогда раньше не давал такого отпора. И его отец этого не ожидал. Между ними повисла тишина, густая и удушающая. Джонхан чувствовал, как оно давит на кожу, обхватывая горло, словно петля, но он не позволял ему затягиваться. Не в этот раз. Никогда больше. Его отец не выглядел сердитым. Пока нет. Выражение его лица было по-прежнему спокойным и уравновешенным, но Джонхан знал, что это не всегда доброта, что тишина не всегда мир. Его отец всю жизнь старался, чтобы его голос был ровным, а слова — резкими, избивать Джонхана способами, которые не оставляли видимых ран, но все равно кровоточили. И Джонхан так долго ему это позволял. Но теперь? Теперь его кровь кипела, пульс отдавался в ушах, и та часть его, которая раньше отступала, которая раньше прикусывала язык и опускала голову, теперь исчезла. Он закончил. Его отец резко выдохнул и постучал пальцами по столу, прежде чем заговорить. "Прошу прощения?" Слова были резкими, отрывистыми, с каким-то недоверием. Как будто он не мог до конца осознать, что Джонхан ответил. Сердце Джонхана колотилось о ребра, в ушах все еще звенело, но он заставил себя выдержать взгляд отца. «Ты меня услышал». Его собственный голос звучал не по-своему. Он не был мягким, не был осторожным – не был тем голосом, которым он всегда говорил в этом доме, тем сдержанным и размеренным, чтобы избегать конфликтов. Нет, этот голос был другим. Ровным. Непоколебимым. Как будто он принадлежал тому, кто не боялся. Между ними повисла тишина, густая и удушающая. Затем отец откинулся на спинку стула, выдохнув через нос. Его пальцы медленно и размеренно забарабанили по столу. «Не знаю, что на тебя нашло, — холодно сказал он. — Но я не потерплю такого неуважения». Ногти Джонхана впились в его ладони. Неуважение. Опять это слово. То самое, которым отец владел, словно оружием, словно цепью на горле, которая стягивала его назад всякий раз, когда он осмеливался переступить черту. Неуважение — так это называлось всякий раз, когда у Джонхана было своё мнение, когда он хотел чего-то, что не вписывалось в представления отца о том, кем он должен был быть. Это всегда было неуважением. Всегда бунтом. Всегда неправильно. Год назад это бы сработало. Джонхан бы сжался, усомнился в себе, почувствовал бы себя глупым, безрассудным мальчишкой, который мечтает о такой простой вещи, как контроль над своей жизнью. Но не сейчас. Не после всего. Не после того, как он месяцами узнавал, что мир не так одинок, как он когда-то думал. Что есть люди — настоящие люди , — которые заботятся о нём, которые видят в нём больше , чем просто имя, больше, чем продолжение его отца. Люди, которые никогда не требовали, чтобы он заслужил их любовь. Люди, которые хотели его, а не тщательно выдуманную версию того, кем он должен был быть. И если он мог бороться за них, если он мог дать им отпор и постоять за них , то он, черт возьми, мог бороться и за себя. «Я не проявляю к тебе неуважения», — на этот раз его голос был ровным и твёрдым. «Я наконец-то могу постоять за себя». Отец усмехнулся, и это было невесело. «Ведя себя как непослушный ребёнок?» «Забавно», — сказал Джонхан холоднее. «Потому что я не помню, чтобы выбирал быть твоим ребёнком». Он позволил словам усвоиться, прежде чем продолжил резким, как бритва, голосом: «Но ты выбрал быть отцом. И ты в этом ужасен». Все тело его отца замерло. На мгновение Джонхан готов был поклясться, что слышит перемену в воздухе, чувствует, как между ними что-то треснуло, словно вот-вот сломается. Но Джонхан едва это заметил. Руки у него дрожали, дыхание было слишком частым, но остановиться он уже не мог. Он даже не понимал, откуда берутся эти слова — то ли адреналин, то ли гнев, то ли что-то гораздо более глубокое, то, что слишком долго терзало его. Но он не остановился. Не сейчас. Не тогда, когда он всю жизнь глотал это , заставляя себя верить, что всё так и есть. Ему пришлось с этим смириться. Потому что он этого не сделал. Он этого не сделал. «Я больше не позволю тебе отнимать у меня всё», — сказал Джонхан, и слова защемило в горле. «Каждый раз, когда мы разговариваем, ты пытаешься отнять что-то другое. Мой выбор. Мой голос. Моё будущее. И я позволяю тебе… я позволяю тебе, потому что думал, что у меня нет другого выбора. Но я это делаю ». Его дыхание дрожало, но голос был ровным. «И я выбираю больше не позволять тебе так со мной поступать». Отец стиснул зубы. «Ты думаешь, что знаешь лучше меня?» Джонхан медленно выдохнул. «Нет», — сказал он. «Я знаю, что ты меня не знаешь». Его руки сжались в кулаки, каждый мускул в теле напрягся. «Ты даже не попытался». Снова тишина. Отец всё ещё смотрел на него с непроницаемым выражением лица, но Джонхану было уже всё равно. Он не собирался первым сломаться. Он не собирался позволить себе замолчать, как всегда. Потому что если он позволит себе колебаться, если он даст себе секунду на раздумье, он может пошатнуться. Может осознать, что руки всё ещё дрожат, горло сжалось, а сердце колотится так сильно, что больно. Но он не собирался останавливаться. Пальцы отца медленно и размеренно постукивали по столу. Так же, как он делал, когда думал о цифрах, о бизнесе. О вещах, которые действительно имели для него значение . «Ты ведёшь себя как ребёнок», — наконец сказал отец. «Как будто я не дал тебе всего » . Джонхан медленно и тихо вздохнул, его грудь горела. Все. Все всегда возвращалось к этому. Все то, что дал ему отец . Имя. Репутация. Жизнь, которая на первый взгляд казалась идеальной. Большой дом. Машины. Лучшие школы. Привилегия никогда не беспокоиться о таких вещах, как деньги, о выживании. Но никогда — ни разу — отец не дал ему чего-то важного. «Ты думаешь, что, дав мне деньги, ты дал мне всё?» — на этот раз голос Джонхана прозвучал тише, но почему-то тяжелее, словно каждое слово вытягивало из него что-то. «Ты думаешь, раз мне не приходилось бороться за то, чтобы что-то себе позволить, это значит, что у меня было хорошее детство?» Отец резко выдохнул, откинувшись на спинку стула. «У тебя было детство лучше, чем у большинства. Ты никогда ничего не хотел». Джонхан рассмеялся. Глухой, пустой звук. «Я многого хотел », — сказал он. «Мне нужен был отец, которому было бы не всё равно. Я хотел быть для тебя важным ». Его пальцы сжались в кулаки. «Я хотел перестать постоянно что-то доказывать , лишь бы получить хоть каплю твоего внимания. Знаешь, каково это? Быть ребёнком и понимать, что отец будет смотреть на тебя только тогда, когда ты станешь тем, кем он сможет гордиться ?» Взгляд отца потемнел. «Это неправда». Джонхан усмехнулся, качая головой. «Разве нет?» Он чувствовал, как воспоминания накатывают, словно прилив. Он годами гонялся за чем-то, чего никак не мог достичь. «Когда мне было десять, — начал он тихим голосом, — я сломал руку в школе». Он позволил словам дойти до него, высматривая хоть малейшие признаки узнавания на лице отца. Ничего не было. « Десять , папа. Я плакал, мне было страшно, а ты даже не появился». Губы отца сжались в тонкую линию. «Я работал». «Да», — пробормотал Джонхан, кивая. «Ты всегда работал. А когда не работал, был слишком занят тем, чтобы убедиться, что я на верном пути и достоин носить твоё имя». Он сглотнул, горло заболело. Годами он убеждал себя, что всё это больше не имеет значения. Что он это перерос, что он перерос потребность в отцовском одобрении. Но это имело значение. Потому что каждый раз, когда Джонхан оставался один в больничной палате, каждый раз, когда он стоял на подиуме или перед камерой, получая награды или играя роль идеального сына, он искал отца в толпе. И он там никогда не был. «Ты не можешь просто сидеть и вести себя как хороший отец», — сказал Джонхан, и его голос дрогнул. «Ты никогда не был рядом со мной. Ни разу. Ни когда я нуждался в тебе. Ни когда я был ещё ребёнком, который так отчаянно пытался быть тем, кем ты хотел». Челюсти отца были крепко сжаты, руки все еще лежали на столе. Но он этого не отрицал . И это... это было больнее всего. Потому что если бы его отец спорил, если бы он боролся со словами Джонхана, это, по крайней мере, означало бы, что он достаточно заботится, чтобы защитить себя. Но это не так. И, возможно, это был тот ответ, который Джонхан искал все эти годы. В груди у него было слишком тесно, как будто что-то обрушилось, но он заставил себя сделать вдох. «С меня хватит», — сказал он тихо, но твёрдо. «Я устал ждать, что ты будешь обо мне заботиться. Я устал ломать себя, чтобы быть нужным тебе». Он пристально посмотрел отцу в глаза. « С меня хватит » . Слова эти повисли между ними, тяжелые и окончательные. «Я никогда в жизни больше ничего у тебя не попрошу ». Голос Джонхана не дрогнул. Горло саднило, дыхание прерывистое, но слова вырвались чётко и резко. Как сталь. Как нечто абсолютное. Его отец сидел молча. Не злился. Не удивлялся. Просто не двигался. Как будто изучал Джонхана, взвешивал его слова, решая, стоит ли их принимать во внимание. И Джонхан понял: вот в чём проблема. Именно это всегда заставляло его кровь стыть в жилах, именно это всю жизнь заставляло его кричать в пустоту. Дело не в том, что его отцу было всё равно. Просто его это не волновало в достаточной степени. Недостаточно, чтобы бороться за него. Недостаточно, чтобы удержать. Возможно, много лет назад это сломало бы его. Привело бы его в отчаяние, чтобы продолжать попытки, продолжать доказывать свою состоятельность, продолжать надеяться на хоть каплю тепла, на какой-то знак того, что он важен. А сейчас? И вот это просто освободило что-то внутри него. Джонхан отступил на шаг, его дыхание перехватило. «Ты всегда говорил, что даёшь мне всё», — пробормотал он. «Но ты так и не дал мне того единственного, что действительно имело значение». Брови отца слегка нахмурились, и на его лице мелькнула первая вспышка эмоций. Джонхан издал короткий, невесёлый смешок. «Ты никогда меня не любил». Это было не обвинение. Уже нет. Это была просто правда. Он видел это по тому, как лицо отца не изменилось, по тому, как он даже не пытался отрицать. Потому что отец не считал, что он провалился как родитель. Не считал, что любовь — это обязательное условие. И Джонхан наконец -то перестал пытаться убедить себя, что сможет жить без этого. «Ты всегда говорил, что я неблагодарный, — продолжил он тише. — Что я не ценю всего, что ты мне дал. Но я ценил. Ценю . Я точно знаю, что у меня есть. И я знаю, что ничто из этого — ничто из этого — никогда не делало меня счастливым». Отец встал. Резкий, размеренный скрип стула по полированному полу. Звук, требующий внимания. Джонхан не пошевелился. Отец не спеша подошёл, шагая медленно и размеренно, словно давая Джонхану возможность передумать, всё изменить. Осознать свою ошибку. Но Джонхан не ошибся. «Ты думаешь, счастье — это какое-то чувство? » — Голос отца был сдержанным, ровным, но в нём чувствовалась напряжённость. «Что-то, за чем ты просто… гоняешься, как идиот?» Джонхан выдержал его взгляд, не моргая. Отец усмехнулся. «Богатство делает людей счастливыми», — сказал он. «Власть. Деньги. Упорный труд, чтобы стать кем-то. Вот что такое счастье». Он аккуратно сложил руки за спиной, расправил плечи. «Вот почему я стал тем, кем являюсь сейчас. Потому что я это понимаю. Я работал усерднее всех. Я создал себя из ничего. И теперь я стою всего » . Джонхан резко выдохнул. Оно того стоит. Вот и всё, не так ли? Его отца всегда волновало только одно: чего он стоит. Чего стоит его имидж. Чего стоит его наследие . Джонхан наклонил голову и тихо спросил: «Тогда почему ты выглядишь таким несчастным?» Выражение лица его отца дрогнуло. Всего на секунду. Достаточно, чтобы Джонхан успел это заметить. Но затем холод вернулся, застыв на месте, словно сталь. «Ты», — сказал его отец с нескрываемым презрением. «Ты жалкий. Бесполезный. Не могу поверить, что ты мой сын». Он покачал головой, в его глазах читалось отвращение. «Ты совсем не такой, как я». Джонхан замер. Ничего похожего на него. Он думал о том, каким человеком был его отец. Холодным, безжалостным, равнодушным. Он думал о том, как в детстве он сам ходил по лезвию ножа, изо всех сил стараясь быть тем, кем хотел его отец, но каждый раз сталкивался с безразличием. И тут, впервые за весь этот разговор... Он улыбнулся. Не от развлечения. Не от злости. Просто облегчение. Он тихонько усмехнулся, звук получился лёгким, почти воздушным. «Приму это за комплимент». Выражение лица его отца исказилось. И затем, прежде чем Джонхан успел это заметить, ШЛЕПОК. От удара его голова откинулась набок, щеку обожгло жаром. Резкая, жгучая боль расцвела под кожей, распространяясь со скоростью лесного пожара. В ушах зазвенело, на мгновение заглушив всё – всё, кроме металлического привкуса крови, скапливающейся во рту. «Возвращайся в свою комнату, Джонхан. Я не буду повторяться». Голос отца был спокойным, холодным, словно ничего не произошло. Как будто это был просто очередной разговор. Джонхан хрипло усмехнулся. Конечно. Конечно, вот и всё. Никакой вины, никаких колебаний. Просто приказ. Как всегда. Он резко повернулся, тяжело шагая по полу, но, не дойдя до двери, остановился. Его пальцы сжали ручку, на мгновение сжав её. Затем, не оглядываясь, он заговорил. «Ты много говоришь о ценности», — сказал Джонхан ровным, непоколебимым голосом. «Но истинная ценность человека измеряется не властью или деньгами. Она измеряется, когда его больше нет». Он позволил словам впитаться, прежде чем продолжить, и холодная, горькая улыбка тронула его губы. «И когда этот день настанет… Никто не будет тебя оплакивать. Всем будет всё равно. Ты наконец поймёшь — ты ничего не стоишь ». Наступила гробовая тишина. Джонхан выдохнул, чувствуя, как что-то в его груди ослабевает, распутывается. «С меня хватит», — продолжил Джонхан ровным голосом. «Я больше никогда ничего у тебя не попрошу. Ни твоего влияния, ни твоего одобрения». Он тихо и безрадостно усмехнулся. «Я сам займусь своим проектом, без твоего вмешательства. Я сам займусь своей командой — я не сдамся. Я буду хорошо учиться самостоятельно. И мне не нужны твои привилегии для этого». Наступила тишина. Затем он повернул ручку и без колебаний шагнул в дверь. Дверь за ним захлопнулась с грохотом, от которого дрогнули кости. Джонхан не останавливался. Он шёл по коридору, мимо громоздкой, безжизненной мебели дома, который никогда не казался ему домом. Щека пульсировала, челюсть ныла, но он не обращал на это внимания. Руки дрожали, когда он потянулся за ключами от машины, выскользнув через парадную дверь в ночь. Он не собирался здесь оставаться. Не сегодня. Дорога обратно в студенческое общежитие тянулась бесконечно и не тянулась ни секунды. Мысли путались, путались, клубок голосов, отголосков и воспоминаний терзал его изнутри. Резкие и окончательные слова отца крутились в голове, словно дурацкая песня, которую невозможно выключить. «Ты бесполезен». «Я не могу поверить, что ты мой сын». Джонхан издал короткий, прерывистый смешок, горький и измученный. Приму это за комплимент. Эта мысль должна была вызвать у него какие-то чувства — гнев, злобу, что угодно , — но он чувствовал лишь пустоту. К тому времени, как он добрался до студенческого общежития, усталость облепила его, словно вторая кожа. Голова была тяжёлой, конечности – вялыми, но разум… разум не останавливался. Схватка всё прокручивалась в голове, снова и снова, словно жестокий повтор, который невозможно было выключить. Он распахнул дверь и вошёл, чувствуя, как тепло дома обдаёт его замёрзшую кожу. Никто не спал. В комнате было тихо, тускло освещённой уличными фонарями. Он поднялся по лестнице в свою комнату и закрыл за собой дверь. Он открыл телефон. Он был мёртв. Конечно, так и было. Джонхан усмехнулся, тихо выругавшись, и бросил его на стол. Он хотел позвонить Сынчолю. Просто… просто услышать его голос, может быть. Что-то устойчивое, что-то настоящее, что-то, что напомнит ему, что эта ночь — не всё, что это ещё не всё. Но теперь у него ничего не осталось. У него не осталось сил бороться. Он рухнул на кровать, лицом в матрас, напряжение в теле мгновенно спало. А потом — ничего. Ни слёз. Ни хрипов, ни рыданий, как в кино. Только эта глубокая, ноющая пустота, расползающаяся внутри. Ему хотелось плакать. Он ожидал , что заплачет. В конце концов, разве это не тот самый момент? Точка невозврата? Грандиозное, кинематографическое падение мальчика, всю жизнь ожидавшего любви, которая так и не пришла? Но он не плакал. Потому что это не было внезапно. Это не было чем-то новым. Это просто была правда, которая стала достоянием общественности. Он никогда не победит. Не против них. Не против многих лет, когда он был нежеланным, пусть и негромким, но удушающим. Не против отца, который ни разу не взглянул на него и не увидел в нём сына, а не неудачника. Годами он убеждал себя быть терпеливым. Что он сможет заставить их увидеть. Что если он будет сражаться умно, если будет выбирать битвы, если будет вести игру в долгосрочной перспективе, однажды они поймут … Он выстроил этот план у себя в голове — небольшие, контролируемые аргументы, настойчивые ровно настолько, но не слишком, медленно перемещая центр тяжести, пока в конце концов у них не останется иного выбора, кроме как встретиться с ним. Но этого не произошло. Вместо этого — одна ночь, одна ссора, и все кончено. И самое ужасное? Он даже не хотел пробовать снова. Джонхан прерывисто вздохнул, сильнее вжимаясь лицом в подушку. Он подумал о всех годах, проведённых в ожидании чего-то, что никогда не сбудется. О маленьком мальчике, который так старался быть хорошим, быть самодостаточным, заслужить любовь , которую следовало дарить безвозмездно. А потом он подумал о настоящем. О себе – о той версии себя. О том, у кого были люди, которые его любили . У кого были люди, которые поддерживали его, которые видели его таким, какой он есть, и не просили его быть кем-то другим. Он не мог так с ними поступить. Он не стал бы этого делать. Он должен был положить этому конец. С обидой, тоской, с этим замкнутым кругом, который так долго держал его в ловушке. Это было несправедливо по отношению к людям, которые заботились о нём, к людям, которые никогда не давали ему почувствовать, что он должен заслужить их любовь. И, самое главное, это было несправедливо по отношению к нему самому. Глаза горели, усталость давила на него. Он позволил себе погрузиться в нее, позволил телу расслабленно прижаться к матрасу. Он просто хотел спать. Хотя бы часов сто. Может быть, тогда, когда он проснется, тяжесть всего этого не будет казаться ему столь сокрушительной. Последнее, что он увидел перед тем, как сон взял верх, был телефон, небрежно брошенный на стол. Тот самый телефон. Если бы существовала его будущая версия — какой-нибудь постаревший, мудрый Джонхан, который вспоминал бы ту самую ночь, — он знал бы, чего бы он пожелал. Что он его подобрал. Что он включил его в розетку и дал ему зарядиться. Что он позвонил Сынчолю, пусть даже на мгновение. Пусть даже просто услышать его голос, поделиться глупой шуткой, позволить чему-то — кому-то — вытащить его из тёмной спирали, сжимающей его грудь. Даже если бы он ему не звонил, то, по крайней мере, оставил телефон включенным. Потому что в какой-то момент он понял бы — слишком поздно — что это была та ночь, когда ему ни в коем случае не следовало позволять своему телефону разрядиться.