Play to win!

Сначала стук едва заметен. Джонхан пошевелился, сонно и дезориентированно. Голова была тяжёлой, словно набитой ватой. Он моргнул, отвлекаясь от темноты комнаты: плотные шторы не пропускали ни малейшего дневного света. Горло пересохло. Тело болело, словно его переехали. Где… Еще один стук. Резче. Громче. Джонхан выдохнул, но даже это казалось непосильной задачей. Тело кричало, требуя замереть, глубже погрузиться в простыни, но рука вяло двигалась, волочась к прикроватному столику. Тусклый свет электронных часов обжигал глаза. 16:00. Число едва ли имело смысл. Неужели он действительно так долго спал? Или снова потерял время, застряв где-то между явью и сном? Конечности отказывались подчиняться, грудь вдруг отяжелела и опустела. Ему пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы поднять руку к лицу, сначала прижав пальцы к вискам, а потом опустив их вниз и энергично потирая глаза, словно это могло рассеять тягостный туман в голове. Стук стал неистовым. Резкий звук вонзился в мозг, прорвавшись сквозь мутную дымку усталости, и что-то неприятное сжалось в животе. Его имя приглушенно донеслось сквозь дверь — что-то срочное, настойчивое. «Чёрт возьми», — пробормотал он хриплым голосом. Звук едва ощущался его собственным. Он заставил себя подняться, каждое движение было медленным, тягучим, словно тело сопротивлялось. Ноги налились свинцом, голова была слишком тяжёлой для плеч, и каждый шаг к двери был словно пробирание по зыбучим пескам. Он рывком распахнул ее и нахмурился. «Почему ты стучишь, как будто к кому-то покойнику...» Сокмин. «Твоё лицо…» — выпалил Сокмин, но остальные слова так и не были произнесены. Он просто смотрел. Джонхан нахмурился. «Что?» Сокмин не ответил. Его рот был слегка приоткрыт, словно он всё ещё пытался что-то собрать воедино, и терпение Джонхана — хрупкое, и без того хрупкое, уже на пределе — лопнуло ещё сильнее. «Просто скажи мне, зачем ты здесь». Сокмин замялся, в его мозгу явно произошло короткое замыкание, прежде чем он покачал головой и начал говорить — слишком быстро, как будто слова спотыкались сами собой. «Твой телефон. Он был выключен. Тебя не было на игре. Мы пытались дозвониться, но звонок постоянно попадал на голосовую почту. Никто не знал, где ты. Я думал, ты дома, но потом узнал, что ты снова здесь…» «Сокмин». Пальцы Джонхана нащупали переносицу, пытаясь унять пульсирующую головную боль. «Давай ближе к делу. Что случилось?» Сокмин резко вздохнул. «Это Сынчоль». Внутри Джонхана все замерло. Эти слова застряли глубоко в груди, холодные, резкие и неправильные. Он крепче сжал дверной косяк, костяшки пальцев побелели. Пульс участился, сердце колотилось о рёбра, словно пытаясь вырваться. «Что…» — его голос дрогнул. Он сглотнул, горло сжалось. — «Что с ним случилось?» Сокмин колебался, и пауза была невыносимой. «Он повредил колено». Пульс Джонхана отдавался в ушах. «Всё плохо», — добавил Сокмин уже тише. «Он уже несколько часов в больнице». Больница. Это слово обрушилось на него, словно физический удар. Мысли путались, он пытался вспомнить детали, которых у него не было, заполняя пробелы тем, чего не хотел видеть: Сынчоль лежит на земле, сжимая колено, с лицом, искаженным болью. Медики спешат. Команда собирается. Толпа затихает. Тот самый момент, когда весь его мир изменился. И его там не было. Он должен был быть там. Желудок скрутило, тошнота подступила к горлу, дыхание стало слишком поверхностным, тело двигалось слишком медленно. Он почувствовал тошноту. «Он…» Джонхан попытался успокоиться, но его голос был неровным, надтреснутым. «С ним сейчас всё в порядке?» Сокмин снова замешкался. Джонхану захотелось его встряхнуть. «Он стабилен», — осторожно сказал Сокмин. «Но он очень плохо это переживает. Всё время говорит, что потеряет стипендию. Что всё кончено. Он нас не слушает». Внутри Джонхана что-то сломалось. Стипендия Сынчоля. Его всё. Он играл не просто ради титула. Это был не просто спорт. Это было его будущее. То, что привело его сюда. То, что удерживало его здесь. Если он это потеряет… У Джонхана оборвалось сердце. «Он не может ясно мыслить», — продолжил Сокмин, и его голос стал настойчивым. «Он никого к себе не подпускает. Он никому не позволяет себя переубеждать». Конечно, это не так. Конечно, Сынчоль шёл по спирали, отгораживая всех, убеждая себя, что это он – его худший кошмар, разворачивающийся в реальном времени. Что всё, за что он проливал кровь, боролся, страдал, ускользает сквозь пальцы. И Джонхан... Джонхан проспал это. Ногти впились в ладони. Телефон — мёртвый, бесполезный, безмолвный. Надо было его зарядить. Надо было не выключать. Надо было… надо было его там оставить. Тяжесть давила ему на рёбра, что-то острое и невыносимое. Он спал , пока Сынчоль… «Знает ли…» — его голос, хриплый, чужой, застрял в его собственном рту. — «А мой отец знает?» Сокмин помедлил, затем кивнул. «Он был на игре. С какими-то спонсорами». Пауза. «Он видел, как это произошло». Джонхан закрыл глаза. Выдохнул. Его легкие казались слишком маленькими. Конечно, его отец был там. Конечно, он всё это видел, наблюдал за происходящим, словно это была очередная встреча, очередные переговоры, очередное заключение сделки. Джонхан не был наивен. Он точно знал, как его отец видит Сынчоля. Не как товарища по команде. Не как человека. Не как инвестицию. Тщательно подобранный актив , поддерживающий престиж университета. И теперь, по мнению его отца, эта инвестиция оказалась разрушенной. Что-то горячее и горькое поднялось к горлу Джонхана. Он не знал, что было сказано в тот момент, но мог это представить: поверхностное сочувствие, взвешенные слова, показная забота. А затем, за закрытыми дверями, где не было ни спонсоров, ни камер, — настоящая реакция. Он не хотел об этом думать. Сквозь бурю в голове прорвался голос Сокмина: «Тебе стоит сходить к Сынчолю». Джонхан едва уловил смысл слов. «Время посещений заканчивается через два часа, — настойчиво сказал Сокмин. — У тебя мало времени». Джонхан замолчал, чувствуя, как его охватывает неуверенность. Он не знал, как смотреть Сынчолю в глаза, не знал, что сказать. Что он мог сказать, чтобы хоть как-то исправить ситуацию? Утешать он не умел — он никогда не был тем, кто утешает, даже себя самого. Что он может дать Сынчолю? ★★★ В больничной палате было слишком светло. От этого стерильного, искусственного света у Сынчоля кружилась голова, а кожа зудела, словно ему здесь не место, словно ему не место здесь оставаться . Резкий запах антисептика витал в воздухе, смешиваясь с чем-то более мягким и сладким — мандаринами. Мать чистила их рядом с ним, медленно, методично. Нежное прикосновение пальцев, осторожное движение, с которым она вкладывала ломтик ему в ладонь – словно знала, словно понимала, что не сможет ничего сказать, чтобы исправить ситуацию. Он не ел. Даже не шевелился. Просто тупо смотрел на складки больничных простыней – слишком белую, слишком чистую, словно что-то, ждущее, чтобы его наполнили. Голос отца нарушил тишину. «Просто сосредоточься на выздоровлении», — сказал он, стоя у окна, застыв в неподвижности. Руки были в карманах, словно он не знал, что с ними делать. Как будто стоять в больничной палате с раненым сыном было для него чем-то незнакомым и непредвиденным. «Не беспокойся ни о чём другом. Я посмотрю, что можно сделать. Попробую взять кредит на твоё обучение…» Сынчоль перестал слушать. Кредит. Обучение. Становится лучше. Как будто все это могло изменить то, что уже произошло. Он откинул голову на подушку, не отрывая взгляда от потолочных плиток. Он часами разглядывал их, прослеживая линии сетки, считая трещины. Всё, что угодно, лишь бы не чувствовать … Всё, что угодно, лишь бы заглушить тяжесть, давящую на грудь. Но как бы он ни старался, все возвращалось к тому моменту. Мяч у его ног. Грохот трибун, приглушённый и далёкий. Поток воздуха, когда он прорезал поле, двигаясь быстро, слишком быстро, но ему приходилось – ему всегда приходилось. Он не мог позволить себе роскошь замедлиться, сдержаться. Он всю жизнь гнался за чем-то, находящимся вне досягаемости, заставляя себя двигаться вперёд, потому что если бы он этого не сделал – если бы он остановился хотя бы на секунду – он бы потерял всё. А потом- Один неверный шаг. Одно смещение, один поворот, на секунду опоздание — Нога застряла. Колено вывернулось. Затем звук. Этот ужасный, душераздирающий треск. Боль, которая поглотила весь мир. Боль, которая обжигала так сильно, что почти холодела. Боль, которая заставила всё остальное перестать существовать. И в эту долю секунды — еще до того, как он коснулся земли, до того, как зрители успели ахнуть, до того, как тренер успел подбежать к нему, — он все понял. Вот и все. Его пальцы вцепились в простыни. Дыхание было слишком поверхностным, слишком частым, но он не мог его контролировать. Не мог его остановить . Так же, как не мог остановить тошнотворное, тяжёлое чувство, скапливающееся в желудке. Ему не нужны были врачи, чтобы подтвердить это. Не нужны были сканирования, анализы, внимательные взгляды, которыми он обменивался у больничной койки. Он почувствовал это в тот самый момент. Его колено исчезло . И все остальное тоже . Стипендия. Будущее, за которое он боролся изо всех сил. Единственное, что дало ему выход, что сделало всё это стоящим — ночи, проведённые за учебниками, утра, когда он заставлял своё тело работать до изнеможения, травмы, которые он терпел, стиснув зубы, потому что не мог позволить себе остановиться. Без футбола все рухнуло. И без его стипендии... У него перехватило горло. Ему придется бросить учебу. Дело было не только в учёбе. Не только в потере диплома, команды или спорта, которому он отдал всего себя . Дело было в том , что будет дальше. Речь шла о возвращении домой. До него дошли слова отца — что-то о том, чтобы разобраться с этим, о том , чтобы взять кредит. Сынчоль чуть не рассмеялся. Кредит ?​ Его отец уже из кожи вон лез, пытаясь удержаться на плаву. Не было места для ещё одной обузы. Не было места для него, чтобы он приполз домой ни с чем, неудачником. Он взял эту стипендию, чтобы им не пришлось о нём беспокоиться. Чтобы он наконец смог стать чем-то большим. А сейчас? Теперь он был никем. Мингю и Джун стояли в углу, голоса их были приглушены и напряжены. Мать очистила ещё один мандарин, в воздухе витал густой, приторный аромат цитрусовых. У него заболел живот. Его затошнило. Он чувствовал себя опустошенным. Потому что он всю жизнь боролся за это. Он проливал за это кровь, проливал за это кровь, и в один удар сердца, в тошнотворном хрусте костей, в одну секунду … Его не было. Дверь распахнулась, и Джошуа с Сунён вошли, неся с собой запах дезинфицирующего средства и пресной больничной еды. Джошуа поднял поднос. «Медсестра сказала, что тебе нужно поесть перед тем, как принять лекарство», — сказал Джошуа. Его голос был ровным, размеренным, словно он старался не спровоцировать какой-то приступ. Сынчоль не ответил. Не пошевелился. Тяжесть в груди глубоко сжала рёбра, давя на них, тяжёлая, удушающая. Казалось, он тонул весь день, и теперь оказался на самом дне, слишком уставший, чтобы даже попытаться всплыть. Вместо этого Джошуа повернулся к родителям: «Вам тоже стоит поесть. Вы здесь весь день». Мать колебалась, поглядывая на него, и её беспокойство было ощутимо в том, как она задержалась. Как будто она не хотела отходить, как будто боялась, что если отойдёт, то вернётся и застанет его в худшем состоянии. Отец, застыв рядом с ней, ничего не сказал. Просто стоял, напряжённый, молчаливый, и это было больше похоже на поражение, чем на самообладание. «Мы останемся», — добавил Джошуа, бросив взгляд на Мингю, Джуна и Сунён, которые стояли у окна, напряженные и молчаливые. «Мы позаботимся о том, чтобы он поел». Отец медленно выдохнул, словно пытаясь успокоиться, словно пытаясь выдохнуть свою беспомощность. «Мы скоро». Мать нежно провела рукой по его волосам и вышла следом за отцом. Дверь за ними со щелчком захлопнулась. Тишина. Джошуа поставил поднос на столик у кровати и решительно придвинул стул ближе. «Хорошо», — сказал он, расправив плечи, словно готовясь к бою. «Давай покончим с этим, пока медсестра не вернулась и не влила тебе лекарство в горло». «Я не хочу ». Слова вылетели из уст Сынчоля прежде, чем он успел их обдумать, плоские и пустые. Мингю вздохнул. «Чоль…» «Тебе нужно поесть», — сказал Джун мягче, нежнее, словно думая, что если он будет говорить достаточно тихо, то это не будет ощущаться как давление. Руки Сынчоля сжались в кулаки под одеялом, ногти впились в ладони. Давление нарастало весь день, сжимая ребра, сжимаясь всё сильнее с того момента, как он ударился о землю, с того момента, как раздался хруст , с того момента, как резкий свист прорезал воздух, с того момента, как осознание обрушилось на него, тяжёлое и неотвратимое. Одна секунда. Один неверный шаг. И вот так — всё исчезло. Мингю попытался снова, его голос был осторожным и полным надежды. «Мы будем действовать постепенно, Чоль. Всё будет хорошо». Что-то внутри него сломалось. «Не все будет хорошо!» Слова вырвались из него прежде, чем он успел их остановить, резкие, яростные, сотрясающие всё, что он пытался сдержать. Его голос с грохотом отдался о стерильные больничные стены, слишком громкий, слишком резкий. Джошуа вздрогнул. Никто не произнес ни слова. Сунён медленно выдохнул, словно собираясь с духом. «Давай», — сказал он тише. «Врач сказал: операция, несколько месяцев отдыха, а через полгода снова сможешь играть…» «Шесть месяцев?» — горький, безрадостный смех вырвался из горла Сынчоля. « Шесть месяцев, Сунён? » Сунён колебался. Сынчоль приподнялся, вжимаясь руками в матрас, дрожа всем телом под его тяжестью. «Моя стипендия — это не только оценки. Я должен играть. В каждую игру. Таково условие». Его дыхание прервалось, голос дрогнул. «Никаких игр, никакой стипендии. Никакой стипендии, никакого университета». Горло обожгло. «Так скажите же мне — что именно я должен делать через шесть месяцев, когда меня даже здесь не будет ? » На этот вопрос никто не мог дать ответа. Мингю отвёл взгляд. Джун скрестил руки на груди, напрягши плечи, словно что-то держал в себе. Сунён открыл рот, но тут же закрыл его, стиснув зубы. А Сынчоль… Он чувствовал себя так, будто стоял на краю обрыва, глядя вниз на будущее, о котором даже не задумывался. Он годами строил свою жизнь вокруг этого. Жертвуя сном, временем, всем – старательно работая сильнее, быстрее, сильнее, лишь бы удержать то единственное, что стоило всего этого. Его стипендия — это не просто деньги. Это был его единственный выход . Его единственный путь вперед. И теперь все это ускользало у него сквозь пальцы. Вот так просто. Всего лишь из-за одной ошибки. Его дыхание сбилось. Он сжал губы, пытаясь сдержать жжение в глазах и ком в горле. Он отказался плакать. Не из-за этого. Не здесь. Но тишина вокруг казалась невыносимой. Как будто все просто стояли и смотрели, как он разваливается на части, зная, что ничего не могут сделать, чтобы это остановить. Никто не знал, что сказать. Джошуа сидел на стуле у кровати Сынчоля, вцепившись пальцами в край подноса, но на еду он уже не смотрел. Мингю прислонился к стене, уставившись в пол, словно если бы сосредоточился как следует, то смог бы заставить этот момент исчезнуть. Джун стоял рядом, крепко скрестив руки на груди, его обычное непринужденное выражение исчезло. Сунён всё ещё держал руки в карманах, переминаясь с ноги на ногу, словно хотел что-то сказать, но слова не выходили у него из головы. Это было странно. Это было неправильно. Сынчоль всегда был уравновешенным. Ответственным. Тем, кто всё продумал, кто мог вынести бремя игры, команды, будущего, не выказывая ни малейшего признака того, что он с трудом сдаётся. Он был тем, кто не ломался. И все же он здесь. Едва держался на ногах. Мингю с трудом сглотнул, горло сжалось. Он никогда не видел Сынчоля таким. Ни когда тот не спал ночами, чтобы не потерять оценки, ни когда играл, несмотря на травмы, словно боль была всего лишь очередной проблемой, ни когда тяжесть необходимости балансировать чуть не раздавила его. Сынчоль всегда делал вид, что всё легко – как бы тяжело ни было, он справится. Но это... это было не то, что он мог просто так протолкнуть. И это его напугало. Потому что, если Сынчоль смог потерять все в один миг, то что это означало для остальных? Джошуа медленно выдохнул, засунув пальцы в рукава. Он всегда восхищался Сынчолем – тем, как тот держался: уверенно, непоколебимо, словно сомнения никогда его не касались. Будто он никогда не колебался. Но, глядя на него сейчас, Джошуа понял, насколько всё это было лишь видимостью. Насколько это было способом выжить. И он это ненавидел . Он ненавидел видеть Сынчоля таким. Ненавидел беспомощность, сжимавшую его грудь, острое, грызущее чувство несправедливости, от которого его тошнило. Сынчоль трудился усерднее всех. Он заслужил это . И всё же, один неверный шаг, одна секунда опозданий, и всё это у него отняли, словно ничего не значило. Сунён отвёл взгляд, с трудом сглотнув. Он не очень хорошо справлялся с подобными вещами. Он мог шутить в большинстве ситуаций, мог разрядить обстановку уместной шуткой, но здесь шуткой ничего не исправить . Джун сидел неподвижно, вцепившись в ткань толстовки, словно только она сдерживала дрожь в его руках. Он хотел что-то сказать, сделать что-то, но что сказать? Что всё будет хорошо? Что они что-нибудь придумают? Что Сынчоль не потеряет всё? Он не мог ему так лгать. Не тогда, когда Сынчоль был прав. Его стипендия обязывала его играть. В каждой игре. Без исключений. Без страховки. Без второго шанса. И теперь его нет. Вот так просто. Они не знали, что хуже — то, как Сынчоль набросился на него, дрожащим от разочарования голосом, или последовавшая тишина, сжатые челюсти и отсутствующий взгляд. Словно он уже готовился к тому, что будет дальше. Как будто он уже сдался. И никто из них не знал, как его от этого вытащить. Грудь Мингю напряглась, когда он шагнул вперед, голос был хриплым, дрожащим, но твердым. «Съешь это. Или, клянусь Богом, я силой засуну это тебе в глотку». Сынчоль даже не вздрогнул. Не взглянул на него. Просто сидел, уставившись на свои колени, сжав кулаки на жёстком больничном одеяле. Его лицо всё ещё было застывшим от гнева, но теперь в нём было что-то ещё – что-то более тихое. Что-то более тяжёлое. Мингю почувствовал, как у него перехватило горло. Он никогда не видел Сынчоля таким. Никогда не видел его таким… маленьким. Его лучший друг, который всегда был выше всех, кто брал на себя бремя, лежащее на его плечах, и никогда ничему не позволял себя сломить, разваливался прямо у него на глазах. И Мингю ничего не мог сделать, чтобы это остановить. Он с трудом сглотнул, заставляя себя продолжать говорить. «Тебе нужно поесть перед тем, как принимать лекарства. Совсем немного, хорошо? А потом можешь вернуться к...» Он замолчал. Ведь к чему ещё было возвращаться? Назад к чему ? Сидеть там, глядя на обломки всего, что он для себя построил, и притворяться, что это не убивает его изнутри? Борьба улетучилась из плеч Сынчоля, когда он медленно, неровно вздохнул. Это было видно по тому, как обмякло его тело, по тому, как он не ответил с обычным упрямым вызовом. И это напугало Мингю больше всего. Потому что Сынчоль никогда не сдавался. Но сейчас, в этой слишком яркой, слишком стерильной больничной палате, он выглядел так, будто уже сдался. Мингю стиснул зубы. Всё должно было быть не так. Они должны были быть там — на поле, на тренировке, спорить о глупостях, например, кто из них лучше в ФИФА. Им следовало строить планы на будущее, а не наблюдать, как конец Сынчоля обрушивается на него, словно цунами, беспощадный и неудержимый. Но жизни было все равно, что должно было быть. И теперь все, что мог сделать Мингю, это стоять и смотреть, как его лучший друг уходит все дальше и дальше, и его сердце разрывалось с каждой секундой, пока он не мог это исправить. Он не мог вылечить колено Сынчоля. Он не мог вернуть ему стипендию. Он не мог сделать мир справедливым. Но он мог заставить Сынчоля поесть. Хотя бы это. Хотя бы что-то. Он зачерпнул ложкой кашу и наклонился, держа ее в нескольких дюймах от лица Сынчоля. «Открой рот». Его голос был тихим, но твёрдым, таким, что Сынчоль мог бы даже поспорить. Когда его лучший друг не отреагировал, Мингю вздохнул и сжал ему челюсть, лишь слегка, чтобы тот почувствовал. «Клянусь, если ты это не съешь, я сам засуну это тебе в рот». Фырканье сняло напряжение. Сунён, наблюдавший за происходящим из угла, скрестил руки на груди и ухмыльнулся. «Это худший способ заставить кого-то поесть. Что это, агрессивная материнская опека?» Мингю бросил на него сердитый взгляд, но в нём не было настоящего гнева. «Если у тебя нет идей получше, заткнись». Сунён поднял руки, изображая капитуляцию. «Просто говорю, может, стоит немного сбавить обороты, прежде чем ты действительно сломаешь ему челюсть». Мингю выдохнул через нос, ослабляя хватку, но его голос смягчился, когда он снова заговорил: «Чоль… ну же. Совсем немного, хорошо?» Губы Сынчоля дрогнули. Это было почти не заметно – лишь тень реакции, словно даже он понимал, насколько это нелепо. Голос его звучал ровно, но в нём сквозила нотка сухого юмора. «Ты причиняешь мне боль в челюсти, Гю». Мингю не колебался. «Ну, ты ранишь мое сердце». Он сунул ложку к губам Сынчоля, наблюдая, как тот закатил глаза так сильно, что это выглядело болезненно. Но Мингю уловил это – слабую искорку раздражения, слабый намёк на пробуждающуюся жизнь. Это было нечто. Сынчоль помедлил, а затем наконец — наконец — открыл рот и взял еду так, словно ей было физически больно это делать. Мингю выдохнул, даже не осознавая, что задержал дыхание. На секунду, всего на секунду, все было нормально. Улыбка расплылась на его лице, когда он повернулся к остальным. «Хотя должен признать. Он довольно милый, когда ты так сжимаешь его лицо, правда?» Сунён усмехнулся, бросив многозначительный взгляд на Сынчоля. Джошуа закатил глаза. Джун лишь приподнял бровь и покачал головой, словно это была самая что ни на есть Мингю-фраза, которую он когда-либо слышал. Однако Сынчоль драматично застонал, прищурив глаза и глядя на Мингю со всей энергией человека, готового совершить убийство. «Я вывалю всю эту миску с едой тебе на голову». Глаза Мингю расширились в притворном шоке. «Ну-ну, Чоль, не мешай мне хорошо провести время». Сынчоль нахмурился ещё сильнее. «Клянусь Богом…» Мингю невозмутимо поднял ещё одну ложку, словно бросая молчаливый вызов. «Я бы сказал: „Попробуй“, но сначала нужно поесть». Сынчоль бросил на него сердитый взгляд и выхватил ложку прямо у него из рук. «Я съем сам. Не корми меня». Мингю ухмыльнулся, наблюдая, как он откусывает ещё кусочек. «О, но ты же как птенец…» «Мингю», — голос Сынчоля был тихим и угрожающим. «Тебе повезло, что я не могу нормально двигаться. Не зли меня ещё больше». Мингю тут же отступил назад и поднял руки в знак капитуляции. «Ладно, ладно, я отступлю». Но в его голосе слышалась лёгкая насмешка. Потому что впервые за сегодня Сынчоль говорил сам по себе. Некоторое время никто из них не говорил. Единственным звуком в комнате было тихое царапанье ложки по миске, когда Сынчоль ел. Видеть его за едой должно было быть облегчением. Это должно было ощущаться как маленькая победа. Но в том, как он это делал, было что-то тревожное — механическое, отстранённое. Как будто он ничего не чувствовал. Как будто его вообще здесь не было. Его взгляд все время был устремлен в сторону двери. Не постоянно. Не явно. Но достаточно, чтобы все это заметили. Достаточно, чтобы молчание между ними стало чем-то более тяжёлым, чем-то понимающим. Он ждал. И никому из них не нужно было спрашивать, кого. Джонхан. Это имя тяжестью давило на комнату, невысказанное и тяжёлое. Сынчоль не произносил его вслух. Не спрашивал. Но оно чувствовалось в напряжении его плеч, в мерцании взгляда каждый раз, когда в коридоре мелькала тень. Он никого не ждал. Он ждал Джонхана. Но Джонхана здесь не было. Сокмин ушёл за ним больше часа назад. Так что, если бы Джонхан хотел приехать, он уже должен был быть здесь. И всё же — ничего. Дверь скрипнула, когда Сынчоль положил ложку, и в этот краткий миг на его лице мелькнула надежда. Тихая, отчаянная надежда. Такая, которую ты даже не осознаёшь, пока не станет слишком поздно. Затем выражение его лица потемнело. Это был не Джонхан. Это были его родители. Сынчоль почти не отреагировал. Он лишь медленно вздохнул, откинув голову на подушку и уставившись в потолок, словно тот мог дать ему опору. Тот слабый проблеск света, что ещё мелькал в его выражении лица, исчез, погребённый под тяжестью всего остального. Джошуа, молча и внимательно наблюдая, потянулся к пустому подносу на коленях Сынчоля. Он ничего не сказал. Не пытался утешить или сотрясать воздух словами, которые ничего не изменят. Просто взял поднос, повернулся и вышел, а дверь за ним щёлкнула, словно выдох. И тут — дверь снова открылась. Это была медсестра. «Приём посетителей заканчивается через 30 минут», — прорезал её голос тишину, бесстрастный и отстранённый. Это было утверждение, а не предложение. Сунён взглянул на часы, и его сердце сжалось от разочарования. Тридцать минут. Где, черт возьми, был Джонхан? Словно в какой-то жестокой шутке, дверь снова открылась. Сынчоль напрягся, его тело отреагировало раньше, чем разум успел сообразить, глаза резко поднялись — вспыхнула надежда, хрупкая и мгновенная. Затем исчез. Не Джонхан. Джихун. Он вошёл, неся пакет с напитками в банках для всех. Как только Сунён увидел его, его плечи словно расслабились, а в груди стало чуть легче. Присутствие Джихуна было словно успокаивающее дыхание в хаосе, тихое утешение, которое придавало всему немного покоя. Сунён не осознавал, насколько он был напряжён до этого момента, и его сердце смягчилось при одном только его виде. ~ Минуты тянулись, деформируя время во что-то неузнаваемое. В больничной палате царила невыносимая тишина, густая и неподвижная, пронизывающая до костей. Сынчоль лежал неподвижно, глядя в потолок, прислушиваясь к изредка мелькающим шагам, к тихому шороху ткани, когда кто-то ёрзает на стуле. Никто почти не разговаривал – ни родители, ни друзья – они просто стояли. Молчали, словно слова могли сделать происходящее слишком реальным. И, может быть, именно поэтому ему было больно. Потому что это было по-настоящему. Потому что, как бы он ни пытался оттолкнуть её, боль всё глубже проникала в рёбра, сжимала сердце. Даже находясь в окружении всех этих людей, он чувствовал некую пустоту, которую не мог игнорировать. Пустоту, которая тянулась наружу, ища что-то — кого-то Джонхан. При этой мысли у него перехватило горло. Он хотел увидеть его. Хотя бы на секунду. Даже если бы Джонхан просто подошёл и встал у двери, засунув руки в карманы, с непроницаемым взглядом. Даже если бы он мало говорил – он и так редко говорил – но одного его присутствия было бы достаточно. Так было всегда. Но по мере того, как минуты сменяли друг друга, в голове начала зарождаться холодная, подкрадывающаяся мысль. А что, если он не придет? Сынчоль никогда раньше не сомневался. Он никогда не сомневался в том, что у него было с Джонханом, никогда в этом не было необходимости. Он всегда принимал всё, что Джонхан был готов дать, — потому что это был Джонхан. Потому что знать его, понимать его означало знать, что Джонхан никогда не появлялся так, как другие. Он был отстранённым, нерешительным, досадно сложным для понимания. И всё же, каким-то образом Сынчоль всегда знал — чувствовал — что Джонхан заботится. Что даже во всех своих попытках сдержать себя, он был рядом. Но дверь оставалась закрытой. Минуты шли. И сомнение — острое, удушающее — пронзило грудь Сынчоля. А что, если Джонхан не придет, потому что ему все равно? Эта мысль застряла у него в горле, горькая и незнакомая, и впервые он ощутил что-то близкое к страху. Дверь со скрипом отворилась. Сынчоль даже не поднял глаз. Он не смог заставить себя. Какой в ​​этом смысл? Если это был не Джонхан, то всё равно. Затем- «Сынчоль». В лёгких перехватило дыхание. Сердце замерло. Он резко повернул голову к дверному проему, и там — наполовину скрытый под низко надвинутой кепкой, с маской, закрывающей большую часть лица, и с сумкой на плече — стоял Джонхан. Воздух изменился. Родители встали первыми, друзья обменялись тихими взглядами и, не сказав ни слова, ушли. Мать сжала ему руку и пошла следом. «Я буду на улице, хорошо?» Сынчоль едва кивнул, не отрывая взгляда от Джонхана. Затем пространство изменилось. Комната больше не казалась стерильной, не казалась душной. Джонхан вошёл – тихо, нерешительно, но безошибочно . Он устроился в кресле у кровати, и его присутствие наполнило комнату так, как ничто другое. Не имело значения, было у них двадцать минут или только пять. Не имело значения, что Джонхан никогда не говорил тех слов, которые Сынчоль иногда хотел услышать. Достаточно было только этого — только его . Джонхан выдохнул, его голос был тихим и хриплым, отчего в груди Сынчоля что-то сжалось. «Извините за опоздание». Сынчоль попытался пошутить. Слабая, отчаянная попытка сбросить удушающее напряжение, сжимавшее грудь. Он ненавидел это – невыносимую тяжесть, спертый, неподвижный воздух. Просто дыши, сказал он себе. Всё хорошо. Просто дыши. «Ты решал, идти тебе или нет?» Он выдавил улыбку, придал своему голосу легкость, но это не коснулось его глаз. Джонхан не улыбнулся в ответ. Даже не притворился. Его взгляд был прикован к ноге Сынчоля, а руки, сжатые на коленях, были так крепко сжаты, что их уже почти нельзя было назвать руками — просто сжатые кулаки с побелевшими костяшками пальцев. «Не совсем…» — его голос дрогнул, едва слышен шёпот. — «Как ты себя чувствуешь? Тебе больно?» Конечно, было больно. Боль была постоянной, пульсирующей, впивающейся в кости с каждым вздохом. Боль была не только в ноге – она была во всём. В теле, в груди, в голове. Тяжесть того, что произошло. Тяжесть того, чего не произошло. Он слегка наклонился вперед, ровно настолько, чтобы попытаться увидеть глаза Джонхана под тенью его кепки. «Мне станет легче, если я увижу твоё лицо», — сказал он тихим голосом, тише, чем следовало бы. В его голосе слышалось отчаяние, которое он не привык показывать. «Сынчоль». Тихое предупреждение. «Почему ты прячешься от меня?» — Его голос смягчился, но мольба в нём была несомненная. — «Сними его». Пауза. Затем вздох, усталый и неохотный. Пальцы Джонхана поднялись, снимая кепку, и тёмные пряди волос упали вперёд. Он помедлил, прежде чем снять маску, но как только она исчезла, он опустил голову, словно пытаясь исчезнуть в себе, отбросив волосы вперёд, словно щит. И вот тогда Сынчоль это увидел. Дыхание в его груди замерло. Его желудок сжался, и что-то тошнотворное и острое пронзило его. «Джонхан—» Джонхан отвернулся, прежде чем он успел договорить, но Сынчоль протянул руку, прежде чем он успел остановиться, и нежно обхватил пальцами его челюсть, приподняв его лицо обратно к себе. И Джонхан поморщился. Мир Сынчоля перевернулся. Синяк. Пятно было не свежим, но и не старым. Глубокое, уродливое пятно вдоль скулы, переходящее в челюсть, настолько тёмное, что Сынчоль ощутил его , словно удар по рёбрам. Его хватка тут же ослабла, и Джонхан отстранился. «Кто это с тобой сделал?» Его голос был тихим. Слишком тихим. Но за этим спокойствием скрывалось что-то острое, что-то опасное, завивающееся по краям. Джонхан выдохнул, потирая лицо, словно это каким-то образом могло стереть синяк. «Неважно». Руки Сынчоля сжались в кулаки. Челюсти сжались. «Кто, Джонхан?» «Кто ещё?» Джонхан тихо и горько вздохнул. «Мой отец». Эти слова были подобны удару под дых. Сынчоль почувствовал, как его руки трясутся, ярость закипала в нем так быстро и неистово, что он едва мог дышать. «Когда?» Его голос был тихим и едва контролировался. «Вчера вечером». Пальцы Джонхана впились в ткань толстовки. «Ничего особенного…» «Это не ничто». Сынчоль машинально поднялся, но боль пронзила его так сильно, что в глазах потемнело. Он резко вдохнул, схватившись за ногу, пытаясь удержать равновесие. Вот тогда-то Джонхан и сломался. «Тебе стоит беспокоиться о себе! » — его голос сорвался — хриплый, грубый, полный чего-то безумного, отчаянного. Руки сжались в кулаки, костяшки побелели. «Только один раз, Чоль. Пожалуйста. Подумай сначала о себе. Перестань, перестань зацикливаться на мне! » У него перехватило дыхание. И тут — прежде чем он успел это остановить, прежде чем он успел засунуть это обратно — зрение у него затуманилось. Грудь сжалась. По его щеке скатилась слеза. Он быстро вытер его, слишком быстро, словно Сынчоль не заметил. Но было слишком поздно. Сынчоль заметил. Его губы слегка приоткрылись, но слов не было. Джонхан прерывисто вздохнул, и в его голосе послышалось что-то хрупкое. «Я должен был быть там». Его взгляд был прикован к коленям, руки беспокойно сжимали капюшон, плечи были узкими и сгорбленными. «На игре». Его голос дрогнул, что-то дрогнуло. «Я должен был быть там». Пауза. Резкий вдох, затем... "Мне жаль." И на этот раз слезы не прекратились. У Сынчоля болела грудь, но боль не имела никакого отношения к травме. «Джонхан…» «Тебе не обязательно этого делать». Голос Джонхана был хриплым, он едва сдерживал дыхание. Его глаза — покрасневшие, усталые — не отрывались от Сынчоля, умоляя: «Тебе не нужно притворяться, будто это не отстой. Как будто это не больно. Не нужно притворяться передо мной». Его взгляд скользнул по колену Сынчоля, дыхание перехватило. Пальцы сжались в кулаки, словно он хотел дотянуться, но не знал, стоит ли. «Должно быть, это чертовски больно » . Сынчоль с трудом сглотнул. Горло сжалось, словно что-то застряло глубоко внутри, от чего он не мог избавиться, сколько бы раз ни глотал. «Всё в порядке», — сказал он, хотя это было не так. Хотя это никогда не будет так. Джонхан рассмеялся, но это был не настоящий смех — в нём было что-то горькое, надломленное. «Это не нормально. Всё в этом не нормально». Он резко выдохнул, глядя на Сынчоля, словно пытаясь заставить его понять. «Пожалуйста, не притворяйся». И на этот раз Сынчолю нечего было сказать. Потому что Джонхан был прав. Он был не в порядке. Сынчоль прерывисто вздохнул, вцепившись пальцами в больничное одеяло, словно пытаясь удержаться на ногах, но безуспешно. Его тело напряглось, челюсти были сжаты так сильно, что Джонхан видел, как дергаются мышцы. «Я не знаю, что делать». Его голос прозвучал едва громче шепота, хрипло и дрожало, но его можно было принять за крик, настолько он разбил что-то в груди Джонхана. Сынчоль шумно выдохнул, подняв руку, чтобы потереть лицо, но это не скрывало дрожь его плеч. «Я не знаю, как это исправить. Я не… я даже не думаю, что это можно исправить». Джонхан сглотнул, наблюдая, как тот изо всех сил старается держать себя в руках. Всю свою жизнь Сынчоль был сильным. Тем сильным, который не дрогнул, не сломался. Тем, кто всегда находил способ встать на ноги, сколько бы раз жизнь ни сбивала его с ног. Но теперь— Теперь он сломался. И Джонхан понятия не имел, как это остановить. «Я так усердно работал», — прошептал Сынчоль хриплым голосом, словно слова вырывались прямо из груди. Он покачал головой, словно сам не мог поверить в это, словно всё ещё пытался проснуться от кошмара, который никак не хотел заканчиваться. «Годы, Джонхан. Годы. Тренировок до потери сознания, учёбы до полного затуманивания зрения, баланса между всем — футболом, учёбой, деньгами — потому что если бы я этого не сделал, всё закончилось бы, даже не начавшись. Потому что я не мог потерпеть неудачу. Я никогда не позволял себе потерпеть неудачу». Его пальцы вцепились в одеяло, сжимая его так, словно это было единственное, что удерживало его от развала. Дыхание перехватило. «А теперь всё равно всё закончилось». Джонхан почувствовал, как его желудок болезненно сжался. «Я потерял всё». Голос Сынчоля дрогнул, глаза потемнели от чего-то, что Джонхан не мог вынести. « Всё. Моё колено. Мой чёртов футбол. Единственное, что у меня было. Единственное, что принадлежало мне». Его смех был резким, горьким, от этого ужасного звука у Джонхана перехватило горло. «И ради чего? Одно неудачное приземление? Несколько секунд боли?» Его дыхание стало неровным, грудь поднималась и опускалась слишком быстро. « И это всё, что потребовалось?» Его пальцы ещё крепче вцепились в ткань, всё тело дрожало. « И это всё, чёрт возьми, потребовалось? » Джонхан сжал кулаки, ногти впились в ладони, потому что, блядь ... Что он должен был на это сказать? Сынчоль зажмурился, тряхнув головой, словно одной лишь силой можно было прогнать эти мысли, сбросить с себя тяжесть, давившую на него изнутри. «У меня больше нет сил бороться», — прошептал он так тихо, что её почти не было. «Нет надежды. Нет сил. Всё просто… исчезло». Дыхание вырывалось прерывисто, плечи едва поднимались. Когда он снова открыл глаза, они, по сути, ни на что не смотрели. Просто пусто. Просто потерянно. Вот и всё. В этот момент Джонхан начал двигаться. Он не думал — он просто действовал. Сначала он потянулся за руками, обхватив Сынчоля и притянув его к себе, не колеблясь. А Сынчоль — Боже, Сынчоль — сначала он был таким неподвижным, его тело было так напряжено, что казалось, он вот-вот развалится на части, если Джонхан сделает хоть один неверный вдох. Но потом… А потом он сломался. Резкий, прерывистый вдох, и его руки внезапно вцепились в толстовку Джонхана, сжимая её так, словно он пытался удержаться, словно отпустить её означало бы полностью разбиться вдребезги. Он прижался лбом к груди Джонхана, а потом — чёрт — потом раздался звук. Сдавленный, душераздирающий всхлип вырвался прямо из груди, словно он слишком долго его сдерживал, и он наконец-то, наконец-то , вырвался наружу. Джонхан обнял его еще крепче. «Это несправедливо», — выдохнул Сынчоль, его голос дрогнул о плечо Джонхана, хрипло и неровно. «Это, блядь, несправедливо». Джонхан зажмурился. Он знал. Боже, он знал. «Я всё сделал правильно», — выдавил Сынчоль, словно пытался убедить кого-то — может быть, Джонхана, может быть, себя, может быть, всю чёртову вселенную. «Я всё сделал правильно». Пальцы Джонхана крепче сжали толстовку на спине, а его грудь заныла от беспомощности в голосе Сынчоля. «Я не знаю, что делать». Слова были едва слышны, а тёплое дыхание дрожало на ключице Джонхана. «Я не знаю, как быть в порядке после всего этого». У Джонхана горело горло. Он прижался щекой к волосам Сынчоля, обняв его так, словно только это могло удержать его от развала. А потом, так тихо, так тихо, что он почти затерялся в звуке их дыхания... «…И нога у меня адски болит». Джонхан издал звук, похожий на нечто среднее между смехом и вздохом, едва сорвавшийся с губ. Его рука скользнула вверх, пальцы сжались на затылке Сынчоля, словно он был чем-то хрупким. «Я так и думал», — пробормотал он спокойно, хотя его собственный голос дрожал. Сынчоль резко выдохнул, словно слишком долго что-то держал в себе. «Блин, Ханни, больно». Он крепче вцепился в толстовку Джонхана, словно ему нужно было за что-то — хоть за что-нибудь — ухватиться. «У меня и раньше были травмы, но это…» Его дыхание прервалось, стало резким и учащенным. «Это другое. Я знаю, это другое». Джонхан сглотнул, его пальцы, лежавшие на затылке Сынчоля, дрогнули. «Врачи что-нибудь сказали?» Сынчоль издал пустой, горький смешок. «Они говорят по кругу». Его голос был хриплым, полным усталости. «Говорят, что нам нужно подождать и посмотреть. Что они полны надежды, что выздоровление возможно, что мне следует сосредоточиться на реабилитации…» Его голос дрогнул, и он так сильно стиснул челюсти, что Джонхан почувствовал исходящее от него напряжение. «Но они лгут». У Джонхана защипало глаза. «Они знают это», — прошептал Сынчоль. « Я знаю это». Теперь всё его тело словно дрожало. «Я уже не буду прежним. Я не буду играть так же. И без стипендии я никогда не смогу попробовать снова». Сынчоль едва ощутил тепло рук Джонхана, когда тот отстранился и снова уселся в кресло у больничной койки. Его прикосновение задержалось ещё на секунду, словно он не был готов отпустить, но когда он наконец отпустил, его голос был тихим и спокойным, чего Сынчоль не чувствовал. «Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь снова играть так же, как раньше», — выдохнул Джонхан, встретив непоколебимый взгляд Сынчоля. «Но я знаю, что у тебя будет шанс попробовать». Сынчоль нахмурился, не до конца осознавая смысл слов. А потом... «Ты не потерял стипендию». Дыхание перехватило. Пальцы дрогнули на одеяле. «…Что?» Джонхан покачал головой, и впервые за этот вечер уголок его губ слегка, но уверенно приподнялся. «Ты не лишился стипендии», — повторил он, словно Сынчоль должен был на этот раз услышать его как следует. «Когда я узнал о твоей аварии, я не сразу приехал сюда. Сначала поехал домой. Я поговорил с отцом». Он пожал плечами, словно это было пустяком. Будто это не было самым важным событием в мире. «Я попросил его не отменять стипендию. И…» Он выдохнул, словно всё и правда было так просто. «Он согласился». Сердце Сынчоля колотилось о рёбра. Пульс отдавался в ушах. «Вот так просто?» Джонхан тихонько рассмеялся. «Да. Может, он чувствовал себя виноватым за то, что ударил меня». Сынчоль напрягся. У него скрутило живот. «Джонхан…» «Но есть некоторые условия», — перебил Джонхан, отмахиваясь от него, прежде чем он успел что-то сказать, словно не хотел зацикливаться на этом. «Тебе всё равно нужно учиться на должном уровне. Только пятёрки». В его глазах мелькнуло что-то более лёгкое, что-то дразнящее. «Но это не должно быть для тебя проблемой, зануда». Сынчоль едва расслышал. Слова прозвучали, но его разум всё ещё пытался осознать, всё ещё пытался осознать, что это правда, что это не конец. «Ты серьёзно?» Его голос был хриплым, дрожащим, словно он не был уверен, можно ли этому доверять. «Это правда?» Выражение лица Джонхана смягчилось. Он кивнул, его голос стал тише и увереннее. «Это правда, Сынчоль. Тебя не выгонят». Сынчоль с содроганием вздохнул. Грудь его наполнилась – облегчением, благодарностью, чем-то совершенно иным. И, не успев опомниться, он уже улыбался – улыбался сквозь слёзы, всё ещё не высохшие на лице, сквозь тяжесть в груди, которая вдруг перестала казаться такой давящей. Горло сжалось, слова были слишком краткими, слишком незначительными по сравнению с тем, что только что сказал ему Джонхан. Он с трудом сглотнул, и голос его едва звучал громче шёпота. «Спасибо». Его пальцы сжали одеяло, словно он сдерживал тяжесть этих слов. «Джонхан, я… я не знаю, как я смогу когда-нибудь отплатить тебе…» Джонхан слегка усмехнулся, но в его взгляде на Сынчоля было что-то невыносимо мягкое. «Ты отплатишь мне тем, что снова встанешь на ноги», — сказал он просто и уверенно. «Сделай всё — операцию, реабилитацию, всё, что потребуется. Только не сдавайся. Меньше чем через год ты снова будешь играть». Его голос слегка понизился, в его голосе послышалась неуверенность. «И, надеюсь, ты будешь носить обувь, которые я тебе купил». Сынчоль слегка нахмурился, вытирая лицо. «Ты купил мне обувь?» Джонхан фыркнул, откинувшись на спинку стула, словно это было пустяком. Как будто он только что не протянул Сынчолю спасательный круг. «Ага. Пару дней назад. Я собирался отдать их тебе…» Он замолчал, покачав головой. «Ты ведь сохранишь их и когда-нибудь выйдешь в них на поле, верно?» У Сынчоля сжалось горло, дыхание перехватило, словно он всхлипнул, а потом рассмеялся, потому что, чёрт возьми . Что он должен был на это сказать? Для Джонхана, сидящего вот так, скрестив руки, это не было самым важным поступком, который кто-либо когда-либо для него делал? Как будто это не было всем ? Он посмотрел на него – на его аккуратно сутулые плечи, на то, как пальцы теребили край толстовки, на то, как тот избегал встречаться с ним взглядом. Как будто это было пустяком. Как будто возвращение Сынчолю его будущего было всего лишь очередным вторником. Джонхан сказал ему, что не любит его. А может, и нет. Может, не так, как хотел Сынчоль. Но сидеть здесь, делать это, бороться за него, когда у Сынчоля даже не было сил бороться за себя… Это было похоже на любовь. «Обещаю», — пробормотал Сынчоль хриплым голосом. Джонхан наконец посмотрел на него. И хотя он ничего не сказал, Сынчоль почувствовал это. Он был в безопасности. У него было за что держаться. Джонхан ухмыльнулся сквозь слёзы, вытирая щёки тыльной стороной ладони, словно ему было стыдно за то, что он слишком многого демонстрировал. Он наклонился, поднял с пола сумку, порылся в ней и вытащил коробку из-под обуви. Сынчоль заметил знакомый логотип. «Надеюсь, он подходящего размера…» — начал Джонхан, но прежде чем он успел закончить, сложенный листок бумаги выскользнул из сумки и приземлился на коленях Сынчоля. Он растерянно моргнул, осторожно поднимая его. Это была брошюра – яркая, глянцевая, полная стоковых фотографий студентов, улыбающихся под американскими флагами. Сверху жирным шрифтом и привлекающим внимание было написано: «Возможность обмена иностранной для студентов, получающих стипендии, и нуждающихся студентов» . «Что это?» — спросил Сынчоль, уставившись на происходящее так, словно оно не имело смысла. Улыбка Джонхана померкла, и он потянулся за бумагой, словно мог забрать её обратно и заставить исчезнуть. «Сынчоль…» Он замялся, опустил руку и отвёл взгляд. «Я подумал, что расскажу тебе об этом позже». Странное, гнетущее чувство скрутило Сынчоля в животе. «Так вот о каком состоянии ты мне рассказывал?» — спросил он, и голос прозвучал твёрже, чем хотелось бы. «Твой отец хочет, чтобы я уехал в Америку? Чтобы я бросил всё, что у меня есть, и просто… уехал?» Джонхан вздохнул. Утешать других он не умел — он никогда не был тем человеком, который утешает, даже себя. Что он мог дать Сынчолю? Именно эта мысль эхом отозвалась у него в голове, когда Сокмин рассказывал ему об аварии напряженным и настойчивым голосом, а подробности вырывались наружу в бессвязной спешке. Сокмин положил руку на плечо Джонхана, подбадривая и тревожа его, но Джонхан этого не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал, кроме жгучей паники, охватившей его грудь. Он не раздумывал – просто схватил ключи и промчался мимо Сокмина, хлопнув дверью, как будто не помнил. Он сел в машину, сердце бешено колотилось о рёбра, и поехал. Дорога до больницы была ясна ему, и он следовал ей, словно инстинкт. Где-то в глубине души он знал, что приедет туда, но понятия не имел, что сказать, что делать – что он мог дать Сынчолю, если тот никогда не умел утешать? Эта мысль сжала ему горло. Что ещё он мог дать? Его руки сжали руль. Он взглянул на часы на приборной панели, цифры расплывались в тумане паники. Вопрос разгорался всё сильнее, всё настойчивее, пока он не резко вывернул руль и не развернул машину, визжа шинами, когда он рванул обратно, откуда приехал. Он поехал прямо к себе домой — туда, куда ему не хотелось возвращаться, туда, где он ощущался скорее как на поле боя, чем как на родной дом. Он всё ещё чувствовал жжение в щеке, как лицо дернулось набок от пощёчины. Он посмотрел отцу в глаза и сказал: «Я никогда в жизни больше ничего у тебя не попрошу». Но, шагая по длинному, вылизанному коридору, вдыхая холодный и резкий воздух, обжигающий пот на коже, Джонхан понял, что вот-вот проглотит эти слова. Он распахнул двери кабинета без стука, и тяжёлые деревянные двери с грохотом ударились о стену. Отец не поднимал глаз от стола, царапая пером бумагу – толстые контракты и официальные документы были разбросаны в аккуратном, упорядоченном хаосе. Имя Сынчхоля было напечатано чистыми чёрными чернилами на ближайшей к нему странице. У Джонхана оборвалось сердце. «Не прошло и дня, а ты уже сидишь здесь и отменяешь ему стипендию?» — резко бросил он, слова вырывались из него с силой и быстротой. «Я думал, он твой любимый студент». Отец наконец поднял взгляд, изогнув бровь с проблеском веселья. «Полезный ученик», — поправил он. «Ну, теперь уже нет. Все видели, как он выставил себя дураком на поле. Перед спонсорами, тем более». Челюсти Джонхана сжались так сильно, что у него заболели зубы. «Что с тобой? Выставил себя дураком? Он травмировался! Он больше никогда не сможет играть — ты серьёзно?» Господин Юн вздохнул и потёр виски снисходительным, пренебрежительным жестом. «Перестань кричать и расскажи мне, зачем ты здесь». Ногти Джонхана впились в ладони, кровь сочилась там, где они прокусили кожу. «Не отменяйте его стипендию». Губы отца изогнулись в насмешливой улыбке. «Не прошло и дня, как ты поклялся, что больше ни о чём меня не попросишь. Но посмотри на себя сейчас». Джонхан заставил себя выпрямиться, даже когда унижение, горячее и коварное, заползало ему под кожу. «Пожалуйста», — сказал он, и отчаяние больно царапнуло его гордость. Он ненавидел, как хорошо отец это слышал — как ясно это было слышно в дрожях голоса, в хрипотце на конце. «Умоляю тебя. Он может всё потерять. Стипендия нужна не только для футбола, но и для учёбы. Он лучший на факультете. Круглые отличники. Разве это не должно что-то значить?» Отец откинулся назад, кожаное кресло скрипнуло под его тяжестью, пальцы сцепились, словно разговор ему уже наскучил. «А почему, собственно, тебя это волнует?» Джонхан открыл рот, но слова запутались и застряли в горле. Почему его это волновало? Он подумал о свирепом хмуром лице Сынчоля, о том, как тот спорил с огнём, который горел слишком ярко, слишком неумолимо, и никогда не отступал. О том, как смягчались его глаза, когда усталость тяжким бременем ложилась на плечи, и он упрямо отказывался жаловаться. Украденные мгновения — соприкосновение губ в темноте, отчаянное сжатие рук. Тихая решимость Сынчоля, упрямая гордость. Он подумал о том, как упорно Сынчоль боролся за всё, как упорно он боролся за Джонхана, даже когда Джонхан не сопротивлялся. Он с трудом сглотнул. «Потому что он это заслужил», — сказал он голосом, пронизанным сталью и огнём. «Потому что он работал усерднее всех. Потому что он это заслужил, и если отнять это, то испортишь что-то хорошее». Взгляд отца был острым, пронзительным. Тишина терзала решимость Джонхана, но он не отвёл взгляда. Не хотел. Не мог. Потому что это было единственное, от чего он не откажется, что не сможет потерять. Не в этот раз. «Мои предположения были верны? Между вами что-то есть?» — усмехнулся его отец. «Ты подцепил чувства к низшей жизни». «Не называй его так» Губы отца скривились в усмешке. «Не называй его так!» — с насмешкой повторил он. «Послушай себя — защищаешь благотворительное дело, словно он чего-то стоит. Будто он больше, чем обуза, тянущая тебя вниз». Ногти Джонхана впились в ладони, дрожащие кулаки сжались. «Он лучший в своём факультете. Он всего заслужил сам…» «Пощади меня», — вмешался отец голосом, полным презрения. «Он — бродячий пёс, лакающий любые объедки. Стипендия — из жалости. Похлопывание по спине за хорошее поведение. Думаешь, это впечатляет?» Он усмехнулся. «Думаешь, этого достаточно?» Сердце Джонхана колотилось в ушах. Он заставил себя не сдаваться, сохранить ровный голос, несмотря на ярость, сжимавшую горло. «Он стоит больше, чем кто-либо в этом доме», — выпалил он. «Ему не нужны ни твои деньги, ни твоё одобрение — он заслужил всё, что у него есть, и ты это знаешь». Глаза отца сузились. «И всё же он всё ещё ползёт к тебе за помощью. Или ты сам прибежал?» Молчание Джонхана, должно быть, было достаточным ответом, потому что его отец рассмеялся — низким, злобным смехом. «Боже, я знал, что ты слаб, но это? Броситься на какого-то безнадёжного человека, который даже на ногах не может устоять достаточно долго, чтобы принести пользу. Ты что, считаешь его равным себе? Бедный мальчишка, у которого нет ничего за душой…» «Не говори о нём так», — резко огрызнулся Джонхан, но голос его дрожал, срываясь на грани. Гнев был, горячий и обжигающий, но за ним скрывалось нечто более глубокое — что-то первобытное и отчаянное, терзавшее его изнутри. Господин Юн даже не поднял глаз. «Ладно», — холодно сказал он, равнодушно скользнув взглядом по стопке бумаг, загромождавших его стол. «Я больше не буду о нём упоминать. Это не будет иметь значения, когда он уйдёт». Эти слова поразили Джонхана словно удар. «Его все равно исключат», — пренебрежительно добавил его отец, как будто это уже было решено и необратимо. «Нет…» — дикое и паническое отрицание вырвалось из него. Ноги Джонхана подкосились, и, прежде чем он успел опомниться, он опустился на колени на холодный полированный пол. Твёрдая древесина впилась в кожу, но ему было всё равно. Он запрокинул голову назад, отчаяние сжимало горло, пока слова не вырвались наружу, грубые и рваные. «Пожалуйста. Если в тебе осталось хоть что-то хорошее — если ты когда-либо заботился обо мне — не делай этого». Выражение лица его отца не дрогнуло. Невозмутимо. Холодно. Сердце Джонхана колотилось в ушах. «Он блестящий ученик», — выпалил он, слова сбивались с ног в отчаянии. «Он это докажет — он останется лучшим в классе, вот увидишь. Ты никогда не найдёте никого, кто будет учиться усерднее, кто заслужит этого больше. Пожалуйста, папа. Не отнимай у него этого». Тишина. Тяжёлая и удушающая. Джонхан чувствовал, как разваливается на части: колени ныли, ладони крепко прижимались к полу, чтобы не упасть. Он дрожал, а отец просто наблюдал, и безразличие ранило сильнее любого ножа. Комната словно сжималась, стены сжимались. Вот оно. Переломный момент. Граница между спасением и гибелью. «Пожалуйста», — снова прошептал Джонхан сдавленным, отчаянным голосом. Он слышал, как его собственный голос срывается, отчаяние сквозит в каждом слоге. Бремя его гордости разлетелось на куски и упало, оставив лишь жгучую, ноющую потребность спасти нечто драгоценное — защитить Сынчоля, даже если для этого придётся ползать на коленях. Отец медленно и размеренно откинулся назад, прищурившись, словно размышляя о чём-то неприятном, а не о сыне. «Ты действительно будешь умолять за него?» Руки Джонхана сжались в кулаки, прижимаясь к полу. «Да», — хрипло и не дрогнув, сказал он. «Если это значит, что он сохранит своё будущее, то да». Тишина тянулась, удушая. Сердце Джонхана колотилось в ушах, и он боролся с дрожью в конечностях, чувствуя, как уязвимость давит тяжело и жестоко. На лице отца медленно расплылась хищная улыбка – что-то холодное и довольное, больше похожее на жестокость, чем на доброту. Он с торжествующим видом откинулся назад, сложив пальцы домиком, и полез в ящик. Скрежет металла о дерево был слишком громким в тихой комнате, и Джонхан напрягся, чувствуя, как по его спине пробежал холодок страха. На стол с тихим стуком упала брошюра. Глянцевая бумага, безупречные края которой отражали свет. «Программа обмена иностранными студентами», — гласила она, напечатанная аккуратным, авторитетным шрифтом. Джонхан смотрел на него, ничего не понимая. Он схватил его, быстро просматривая детали. Слова слились воедино – возможность, стипендия, заграница – но ни одно из них не имело смысла. Он снова взглянул на отца, и его сердце сжалось. «Я позволю ему сохранить стипендию», — сказал его отец мягким и самодовольным тоном. «Но, конечно, есть условия». Хватка Джонхана усилилась, костяшки пальцев побелели по краям брошюры. Отец откинулся назад, и его губы тронула усмешка. «Посмотрим, сможет ли он держаться от тебя подальше». Джонхан уставился на брошюру, едва слыша, как отец перечисляет состояния – каждое тяжелее предыдущего. Слова сливались, но одна мысль звучала громко и отчётливо: Как бы к этому отнесся Сынчоль? ~ Теперь Сынчоль сидел перед ним и смотрел на ту же брошюру. Сынчоль почувствовал, как его захлестнула волна тошноты. Слова «обмен » расплылись перед глазами, и боль сжала грудь. Уйти? Вот так просто? После всего, за что он боролся, всего, что он построил? Ему следовало знать, что всё будет не так просто. Мысль была горькой, но он пытался её проглотить, пытался убедить себя, что боль не так уж и велика. Возможно, он слишком расслабился – позволил себе слишком многого ожидать. На этот раз у него было что-то, что казалось ему его. Команда. Стипендия. Джонхан. Будущее, которое он наконец-то мог увидеть, не ограничиваясь лишь отчаянными мечтами. Но вселенная никогда не была к нему благосклонна. Вся его жизнь была чередой компромиссов и жертв – от него требовали отказаться от одного, чтобы сохранить другое. Он так упорно боролся, чтобы сохранить свою стипендию, сохранить эту жизнь, и если это была цена – если отказ от всего до окончания университета означал обеспечить его будущее, – то он готов был это сделать. Он всегда так делал. Учился жить малым. Крепко цеплялся за всё, что мог спасти. Неважно, как сильно ему хотелось остаться, как сильно ему было больно от мысли оставить всё позади – оставить Джонхана . Реальность была проста: он не мог позволить себе потерять это. Сынчоль выдавил из себя улыбку, губы у неё были хрупкими и слабыми. «Всё в порядке», — сказал он, не обращая внимания на дрожь в голосе. «Всё в порядке, лишь бы я сохранил стипендию, верно?» Это казалось ложью, даже когда он это говорил. Но альтернатива была хуже: бросить учёбу, бросить всё, ради чего он работал, разочаровать всех, кто в него верил. Отказаться от своих мечтаний. Он говорил себе, что всё в порядке. Что он справится, как и всегда. Он сможет это пережить, преодолеть. Вот в чём он был хорош. Выживать. Держаться, даже когда мир пытался всё оторвать. Но потом... «Это не для тебя», — сказал Джонхан, и Сынчоль замер. Он поднял голову, растерянный, и увидел, как лицо Джонхана вытянулось. Джонхан опустил голову, сгорбившись, словно пытаясь стать меньше. «Это для меня», — прошептал Джонхан. Эти слова, бессмысленные и резкие, обрушились на Сынчоля. Он смотрел, ничего не понимая, как брошюра выскользнула из его онемевших пальцев и упала на пол. «Что?» Это было гораздо больнее. Джонхан сделал глубокий вдох, но выдох вышел прерывистым, дрожащим, прорезавшим тишину. «Такое условие», — выдавил он. «Ты будешь учиться лучше всех, а мне нужно уйти. Подальше от тебя». «Нет». Это слово вырвалось из горла Сынчоля, когда паника, жестокая и всепоглощающая, нахлынула. «Джонхан, ты не можешь… Ты не можешь просто уйти! Ни твои друзья, ни команда…» Он рванулся вперёд, протягивая руку, отчаянно желая прикоснуться, удержать Джонхана здесь, заставить его остаться. Но Джонхан лишь покачал головой, и на его губах мелькнула дрожащая улыбка, хрупкая и неправильная. «Всё в порядке, Чоль», — сказал он, и ложь была настолько очевидной, что чуть не разорвала его на части. «Меня это устраивает». Казалось, он пытался убедить сам себя. Джонхан вытер слёзы с глаз Сынчоля, задержав большой палец на губах, словно это прикосновение могло успокоить его, и горький вздох сорвался с губ. Тяжесть прошедших часов давила на него, тяжелая и неумолимая, но он заставил себя заговорить – о вчерашней ссоре с отцом, о том, как резкие слова вонзались, словно ножи, о том, как ярость подступала к горлу и жгла, пока не оставила рану. Он рассказал о сегодняшнем разговоре, о том, как отец бросил ему в руки брошюру, холодно пообещав сохранить стипендию Сынчолю, если Джонхан уйдёт. Отец назвал его неуважительным, разочаровывающим, сказал, что лучше бы Джонхан держался подальше от Сынчоля. Обвинения всё ещё звучали в его голове, каждое из них – горькое напоминание о том, какой ценой ему придётся остаться. Впервые ему захотелось остаться – отчаянно, мучительно, – но отец ясно дал понять: останься, и Сынчоль потеряет всё. Беги, и Джонхан сможет его спасти. Руки Сынчоля дрожали. Он пытался удержать их, вцепившись в край больничной койки, костяшки пальцев побелели от стерильных простыней. Брошюра давно лежала на полу, смятая жертва войны, в которой никто из них не хотел участвовать. Боль в груди была невыносимой, резкая, скручивающая боль, которая обжигала и опустошала его насквозь. «Тебе не следовало уходить», — прохрипел Сынчоль, голос его дрогнул. Слёзы застилали ему глаза, но он заставил себя посмотреть на Джонхана. «Это несправедливо. Ты не должен был отказываться от всего, когда наконец нашёл то, что принадлежит тебе — людей, которые принадлежат тебе. Ты обещал отцу, что больше никогда ни о чём его не попросишь, но всё равно…» Его горло сжалось, задушив остаток фразы. Взгляд Джонхана был нежным, но непреклонным, в тёмных глазах читалась ярость и боль. «Я нашёл этих людей благодаря тебе», — сказал он, и убеждённость в его голосе была непоколебимой. «Я обрёл любовь, заботу и смелость дать отпор — и всё это благодаря тебе, Чоль. Поэтому я ни за что на свете не позволю этому человеку отнять всё это у меня. Люди, которым я небезразличен, будут заботиться обо мне, даже если мы будем на другом конце света. Но я не могу смотреть, как он отнимет у тебя будущее — всё, за что ты так упорно боролся». Сынчоль плакал — безудержные, безжалостные рыдания вырывались из него. Рёбра ныли от боли, лёгкие сжимались, когда он пытался дышать, борясь с горем, благодарностью и яростью, которые душили его одновременно. Это было несправедливо, это было, чёрт возьми, несправедливо. Джонхан отдавал всё, а Сынчоль мог только сидеть и смотреть, как это происходит. «Как ты можешь просто…» Сынчоль не смог договорить. Он не знал, с чего начать, как умолять Джонхана образумиться. «Ты не можешь просто так пожертвовать своей жизнью ради меня». Джонхан протянул руку и смахнул слезу со щеки Сынчоля таким нежным прикосновением, что стало больно. «Я не выбрасываю её», — пробормотал он. «Это мой выбор. Мой выбор». Дыхание Сынчоля сбилось, взгляд метнулся вниз, туда, где рука Джонхана застыла на его коже – твёрдая, приземлённая. Казалось невозможным, как Джонхан мог так легко протянуть руку и удержать его. Всё это время Джонхан был неприкасаемым – сдержанным и непобедимым, принцем на пьедестале. Но сейчас он был таким же робким и душераздирающе человечным: дрожащие пальцы и усталые глаза выдавали всё, что он так старался скрыть. «А как же твоя жизнь...» — начал Сынчоль, и в его голосе послышалось отчаяние. Джонхан перебил его, слова полились потоком. «Это моя жизнь, Чоль. Это мой выбор, и я его уже сделал. Ты думаешь, я от чего-то отказываюсь, но это не так. Я не теряю ничего важного, не тогда, когда есть люди, которые обо мне заботятся – люди, которые будут заботиться обо мне, даже если я буду на другом конце света. Я устал позволять отцу решать, что мне можно, а что нельзя, устал притворяться, что мне ничего не нужно, просто чтобы сохранить мир. Благодаря тебе я наконец научился давать отпор. Я узнал, каково это – заботиться о чём-то – о ком-то – настолько , чтобы встать и сказать «нет». Ну и что, что мне придётся уехать на какое-то время? Ну и что, что я не могу здесь оставаться? Это просто место. Я устрою свою жизнь где угодно. Я найду способ быть счастливым, потому что я больше не позволю ему решать, чего я заслуживаю». Голос Джонхана дрожал, но взгляд был яростным. «Я не позволю ему отнять будущее у человека, которого я люблю. Я не позволю этому случиться. Я буду бороться изо всех сил — до последнего вздоха — чтобы ты сохранил стипендию, чтобы ты обеспечил себе будущее…» Он остановился, слова застряли у него в горле, когда он увидел выражение лица Сынчоля: широко раскрытые глаза, отвисшая челюсть, свежие горячие слезы, текущие по его лицу. «Почему ты так на меня смотришь?» — спросил Джонхан в замешательстве. Голос Сынчоля был надтреснутым шёпотом: «Ты сказал… человека, которого я люблю …» Глаза Джонхана расширились. «Ты сказал, что любишь меня», — прошептал Сынчоль, слова вырывались сгоряча, резкие и отчаянные. Его голос дрожал, словно произнесение этих слов вслух могло сделать их реальностью, продлить их. Прежде чем он успел что-то сказать, рука Джонхана взметнулась, прикрывая ему рот. «Не надо», — пробормотал Джонхан, но это прозвучало как мольба — хрупкая и надломленная. Его глаза были широко раскрыты, страх и боль смешались в том, как дрожали его пальцы на губах Сынчоля. Сынчоль медленно поднял руку, обхватил запястье Джонхана и отпустил. Он держал руку, прижимая ладонь Джонхана к своей груди, сжимая её так, словно отпустить означало бы потерять его навсегда. Собственные слёзы затуманили ему глаза. «Ты это сказал», — выдавил он из себя. «Ты сказал, что любишь меня. Я знал это… я знал…» Лицо Джонхана исказилось. Слёзы навернулись на глаза и полились, прежде чем он успел их смаргнуть. «Ладно. Тогда знай, — тихо сказал он. — Но не проси меня повторять это снова. Не сейчас. Ты заслуживаешь лучшего, Чоль. Ты заслуживаешь услышать это, когда я буду искренен — когда я смогу сказать это открыто, без отчаяния, страха или чувства вины. Ты заслуживаешь услышать это, когда я смогу отдать тебе всё, когда я смогу быть целым. Не когда мы оба сломлены, истекаем кровью и тонем». Он оторвал взгляд, слова лились из него, словно продираясь сквозь них. «Когда я повторю это снова, я хочу, чтобы это было обещанием. Я хочу сказать это всем, что у меня есть. Никаких сомнений. Никакого страха. Только ты. Только любовь. Ты заслуживаешь этого — ты заслуживаешь всего». Дыхание Сынчоля прерывистое, он смотрел на Джонхана, его лицо было мокрым от слёз. Что-то разбилось вдребезги за его глазами, и он чувствовал, как эти осколки разлетаются вдребезги, острые и ноющие. Но даже посреди этого разлома он улыбался – маленькой, дрожащей и такой полной щемящей нежности. «Я подожду», – пообещал он, и хотя голос его дрогнул, решимость была непоколебимой. «Столько, сколько потребуется. Я буду ждать тебя». У Джонхана задрожал подбородок, и слёзы полились ручьём. «Тогда я сделаю так, чтобы это того стоило», — поклялся он, и слова его звучали горячо, несмотря на дрожь в голосе. «Обещаю, Чоль. Я сделаю так, чтобы это того стоило». А затем Джонхан наклонился вперёд, прижавшись лбом к Сынчолю. Их дыхание смешалось, влажное и неровное, пространство между ними было тяжёлым от всего невысказанного. Тишина казалась обещанием — таким, которое могло ранить так же сильно, как и исцелять. Но Сынчоль закрыл глаза и обнял его ещё крепче. Потому что если Джонхан был достаточно силён, чтобы любить его по частям, то он сможет и дождаться, пока Джонхан не выскажет всё целиком. Джонхан сидел на краю кровати, обхватив Сынчоля за руку, а Сынчоль держал его так, словно боялся отпустить – боялся, что если он хоть немного ослабит хватку, Джонхан исчезнет. Всё это – его прикосновения, слёзы, всё ещё блестевшие на ресницах Джонхана, горькая ухмылка в его губах – растворится во сне. Но боль в колене была реальной, как и усталость, отражающаяся на лице Джонхана, тяжесть, давящая на его глаза. «Я не хочу, чтобы ты уходил сегодня вечером», — прошептал Сынчоль хриплым голосом. Он чувствовал, как часы приближаются к концу, и мысль о том, что Джонхан уйдет — и останется один в этой стерильной комнате — заставила его грудь сжаться ещё сильнее. Губы Джонхана изогнулись в подобии улыбки. «Тебе нужен отдых», — пробормотал он. «Тогда останься и убедись, что я получу его», — резко ответил Сынчоль, крепче сжав руку Джонхана. Отчаяние просочилось в его голос, хриплый и неровный. Он сглотнул, пытаясь сдержать его. «Пожалуйста». Джонхан выдохнул, бросив взгляд на дверь. Медсёстры вот-вот придут и выгонят его. «Я не хочу уходить», — признался Джонхан, и уязвимость в его глазах была настолько острой, что могла довести до крови. «Но я должен». «Нет, не надо», — возразил Сынчоль. «Пусть кричат. Пусть вытаскивают тебя. Оставайся со мной». «Чоль—» «Я не могу позволить тебе уйти и притвориться, что всё хорошо», — резко сказал Сынчоль. Его голос дрогнул, и он ненавидел, как саднило в груди — словно каждый вдох царапал незаживающую рану. «Не после того, что ты только что сказал. Не когда я знаю…» Джонхан отвёл взгляд, но Сынчоль не позволил ему. Он тянул, пока Джонхан снова не встретился с ним взглядом, пока не увидел, как в нём переливаются вина, страх и болезненная нежность. «Ты исчезнешь», — прошептал Сынчоль, дрожа всем телом. «Ты уйдешь, и я больше не смогу обнять тебя вот так. Я не смогу сказать тебе, что люблю тебя, по-настоящему сказать, прежде чем ты уйдешь». У Джонхана перехватило дыхание, глаза широко раскрылись – он метался между тоской и страхом. На мгновение Сынчоль увидел всё: отчаянное, ноющее желание быть эгоистичным, остаться, уцепиться за хоть какое-то хрупкое счастье, которое они могли вырвать. Но затем взгляд Джонхана упал на колено Сынчоля – тяжёлый, холодный и непреклонный, сжимавший его ортез. Жестокое напоминание обо всём, что Сынчоль мог потерять, если Джонхан останется. Решимость окрепла в глазах Джонхана, поглотив надежду прежде, чем она успела расцвести. «Мне нужно, чтобы ты остался», — сказал Сынчоль, и его хватка усилилась, дрожа. «Я не могу потерять тебя вот так». Дверь скрипнула, и в комнату просунулась голова медсестры с неодобрительным выражением лица. «Время посещений закончилось десять минут назад», — сказала она твёрдо, но не злобно. «Вам нужно уйти». Джонхан замешкался, глядя на Сынчоля – на мольбу в его глазах, на отчаяние, отражающееся в каждом сантиметре его лица. Он первым отвёл взгляд, кивнув медсестре. «Просто… ещё минутку», – выдавил он. Медсестра вздохнула, но закрыла дверь, снова оставив их одних. Джонхан обернулся, и буря в его глазах отражалась в дрожании руки, когда он запустил пальцы в волосы Сынчоля. Прикосновение было мучительно нежным: кончики пальцев скользили по тёмным прядям, словно он пытался запомнить их текстуру, тепло. Сынчоль прильнул к ним, закрыв глаза, и знакомый запах Джонхана окутал его, словно горько-сладкие объятия. «Ты должен меня отпустить», — прошептал Джонхан, но дрожь в голосе выдала его. Он старался говорить ровно, но его пальцы запутались в волосах Сынчоля, нежно поглаживая их, словно он не мог вырваться. «Я вернусь утром», — пообещал он, выдавив слабую, дрожащую улыбку. «Я буду с тобой при любой возможности, пока мне не придётся уйти». Он с трудом сглотнул, слова застряли в горле. «Но я уезжаю в конце следующей недели, Чоль. Ты должен отпустить меня сегодня вечером... чтобы я мог вернуться к тебе завтра. Чтобы я мог продолжать возвращаться к тебе». «Я не хочу», — прохрипел Сынчоль, ещё сильнее зажмурившись. «Я вообще не хочу тебя отпускать». «Знаю», — выдохнул Джонхан. Его рука скользнула вниз, чтобы обнять лицо Сынчоля, большой палец провёл по скуле. «Но я вернусь. Обещаю. Мне нужно идти». «Тебе не обязательно», — сказал Сынчоль хриплым и низким голосом. «Останься сегодня ночью — оставайся, пока тебя не выгонят. Оставайся, пока тебя не вытащат, брыкающегося и кричащего». Джонхан поморщился, но выдавил из себя слабый, прерывистый смешок. «Из-за тебя мне запретят появляться в этой больнице». «Это того стоит», — яростно сказал Сынчоль. «Останься». Джонхан колебался, разрываясь между желанием быть сильным и желанием рухнуть в объятиях Сынчоля. Но он уже был на грани срыва — он чувствовал это. С тихим вздохом он позволил себе упасть вперёд, нежно поцеловав Сынчоля в лоб. «Я останусь», — пробормотал он, коснувшись губами тёплой кожи. «Пока меня не выгонят». Сынчоль закрыл глаза, и тяжесть обещания Джонхана тяжело легла ему на грудь. Он знал, что этого недостаточно – никогда не будет достаточно, – но всё равно цеплялся за него, словно за последнюю нить надежды. ★★★ Снаружи Мингю и Джун нервно улыбались и отчаянно жестикулировали, пытаясь отгородиться от медсестры, придумывая жалкие предлоги, чтобы подарить Джонхану и Сынчолю ещё несколько драгоценных мгновений. Медсестра вздохнула, но не стала проталкиваться мимо, скрестив руки на груди и чувствуя, как её терпение на исходе. Сунён задержался у двери, сжав губы. Он слышал каждое слово из разговора Джонхана и Сынчоля, и ему словно кто-то сломал рёбра и сдавил. Глаза жгло, зрение затуманилось, но рядом с ним Джихун уже плакал — молча, дрожа. Слёзы текли по его щекам, челюсть была крепко сжата, словно одна лишь сила воли могла удержать его от разбивания. «Джихун…» — начал Сунён, но Джихун развернулся и зашагал прочь, сжав плечи. Сунён помедлил, прежде чем последовать за ним, проведя его по стерильным коридорам и выйдя на свежий ночной воздух. Он увидел Джихуна, стоящего под звёздным небом, с запрокинутой головой, словно пытаясь найти среди них ответ. «Это несправедливо», — прошептал Джихун, сжимая кулаки на сердце, словно мог удержать его силой воли. «Они заслуживают лучшего. Они так полны любви, и даже не могут её удержать. Это не должно быть так тяжело». «Джихун—» «Давай», — резко и дрожащим голосом вмешался Джихун. «Назови меня драматичным за то, что я так сильно переживаю за чужую историю любви». Его глаза были влажными, гнев и печаль смешались во взгляде, когда он яростно тер щеки. «Но это больно, Сунён. Видеть, как они разрывают себя на части, только чтобы спасти друг друга, видеть, как они жертвуют, притворяются и мирятся, — это несправедливо. Это…» Его голос сорвался, хриплый и надломленный. Он повернулся к Сунён, его глаза горели отчаянием. «Скажи что-нибудь, идиот! Не стой просто так, как скала — обними меня, поддержи, сделай что-нибудь…» Но Сунён не шевелился. Он открыл рот, закрыл его снова, слова застревали в горле. И наконец… «Я люблю тебя, Джихун». Мир замер, воздух стал густым и неподвижным, а затем он закружился, головокружительный и неумолимый, как будто все сорвалось со своей оси. "Что?" «Я люблю тебя», — повторил Сунён, на этот раз увереннее, но его голос всё ещё дрожал от тяжести. «Я всё ждал идеального момента — чего-то огромного и незабываемого. Я хотел, чтобы это было всё, чего ты заслуживаешь, что-то, что доказало бы, как много ты для меня значишь. Но сегодня…» Он сглотнул, слова застряли в горле. «Сегодня я понял, как это было глупо. Жизнь не ждёт идеальных моментов. Она требует и требует, и у нас даже нет возможности за них удержаться». Он протянул руку, коснувшись пальцами руки Джихуна, словно приземляясь. «И вот я говорю это сейчас. Я люблю тебя. Я люблю тебя так сильно, что это меня пугает, и прости, что заставил тебя ждать. Ты был так терпелив со мной, впускал меня, верил в меня, любил меня, даже когда я не отвечал тебе взаимностью». На его лице появилась слезливая улыбка, болезненная, но искренняя. «Я не хочу больше тратить время. Я хочу обнимать тебя, целовать, говорить тебе, что люблю тебя, каждый день. Больше никакого ожидания идеальных моментов — только ты и я, здесь и сейчас». Голос Сунёна дрогнул, когда он почти отчаянно добавил: «Потому что, если я продолжу ждать, я могу упустить свой шанс. И потерять тебя — единственное, с чем я не могу смириться». Джихун открыл рот, но не издал ни звука. Затем он подавился хриплым смехом, голос дрожал. «Тогда перестань болтать и обними меня, дурак». Сунён рванулся вперёд, обнял Джихуна и притянул его к себе. Джихун уткнулся лицом в грудь Сунёна, крепко сжимая его рубашку на спине, плечи которого дрожали. Сунён снова прошептал это, почтительно уткнувшись в волосы Джихуна: «Я люблю тебя, Джихун-а. Так сильно». «Я тоже тебя люблю», — прошептал Джихун, прижимаясь к Сунёну, крепче прижимаясь к нему. «Я так рад это слышать». «Я буду повторять это снова и снова», — пообещал Сунён, положив подбородок на голову Джихуна. «Каждый день». «Тебе лучше так и делать», — резко ответил Джихун, шмыгая носом. Они стояли, обнявшись под небом, усыпанным звёздами, и холод ночи забылся в тепле их объятий. На мгновение боль от жертвы Сынчоля и Джонхана тяжёлым грузом повисла в воздухе – напоминание о том, что любовь иногда означает отпускать. Но в объятиях Сунёна, в том, как Джихун цеплялся за него, словно за якорь, любовь была ещё и обещанием – непоколебимым, упрямым и беззаветно преданным. Они оставались так, пока звёзды не начали расплываться, и мир вокруг них не закружился. Но единственное, что имело значение, — это ровное биение сердец друг друга, напоминание о том, что им принадлежит.