От тебя пахнет ладаном

Рон сидел в огромном затененном зале и смотрел в пол. Голос священника, мягкий и спокойный, зачитывал что-то на староанглийском языке, но слова не доходили до сознания, отпечатываясь в памяти лишь легким приятным рокотом. Зал был заполнен рядами лавок, людей было немного, и никто его не беспокоил. Странный сладковатый аромат окутывал помещение, окружал самого Рона, наполняя легкие и разум своей уютной сладостью. Запах был теплый и прохладный одновременно, уютный и строгий, так подходящий этому месту. Рон чувствовал его впервые, но это не имело значения. Сейчас вообще ничего не имело значения. Слезы с новой силой полились из воспаленных глаз, но теперь не было необходимости их сдерживать или прятать. И он отпустил себя. Мир разбился вместе в проклятым кулоном, рассеился с ненавистным черным туманом. Теперь Рон знал, какого это – потерять все. Потерять семью, каждый недостаток которых сейчас резал ножем по сердцу, лишь усиливая жгучее желание вернуть все как было. Он бы любил их такими, какие они есть, расцеловал бы Перси с его вечными натациями, обнимал бы близнецов, провернувших очередную шутку, и слушал бы часами мамины разговоры, соглашался с любыми ее придирками, выполнял бы все просьбы, лишь бы она снова была рядом. Он стал бы лучшим сыном, самым прилежным, самым послушным, лишь бы еще раз увидеть ее. Что угодно... Мутные капли горько-соленых слез разъедали щеки, затекая в рот и за шиворот. Неприятно щекотали кадык и шею, промочили воротник рубашки и рукава, капали на штаны, неприятно холодя кожу под тканью. Глаза болели, нос потек, но Рон уже не мог остановиться. Боль казалась физической, грудь сковал спазм, не позволяя дышать. Простые слезы перешли в беззвучные рыдания, его трясло, закрывающие лицо руки сильно дрожали. Если бы он мог... Если бы он мог, он бы отдал все, лишь бы вернуться к ним. Пусть они были небогаты, пусть у всех были свои причуды и недостатки, пусть так. Он любил их такими. Он любит их и будет любить вечно. Он будет говорить им о своей любви вечно, он сделает все, что они попросят, пусть они только вернутся... – Пожалуйста... – Сорвалось с искусанных губ. Слезы душили, просьба походила на очередной выдох. Такая тихая. Такая отчаянная. Такая бесполезная. Этот огромный величественный зал был прекрасен, как аромат, витавший в нем. Такой же сладостный, такой же уютный и такой же отстраненный. Все эти люди в первых рядах были частью таинства, происходящего в нем, для них были эти красота и величие, этот уют и мягкость. Рон не был их частью, не сидел в этих рядах с самого детства, и этот зал, как и этот аромат, был для него чужим. Он был здесь один, пока остальные познавали радость единения. Он был здесь совсем один, и никто не слышал его молитв. *** Гарри вошел в церковь, когда пастор уже произносил благословение. Беспокойство в его глазах чуть утихло, когда он увидел знакомую фигуру на том же месте, где оставил. По крайней мере, Рон никуда не ушел. Поттер бесшумно и быстро прошел вдоль рядов, садясь возле сгорбленной фигуры. В его кармане шуршали несколько купюр, завернутый в бумагу бутерброд и пара яблок. Еду, конечно, пришлось уменьшить, но потом он обязательно вернет ей нормальный размер. Рон выглядел неважно: губы и руки дрожали, да и всего его потряхивало, как от холода, кожа бледная, местами сильно покрасневшая, почти воспаленная, лицо мокрое от слез, капилляры в безжизненных глазах полопались. Если магглы приходили в церковь обрести надежду, то Рон пришел ее здесь потерять. Тяжело вздохнув, Гарри обнял друга. Кожа была холодной, Рон совсем продрог. Осмотревшись, Гарри накинул на него согревающие чары. Никто больше не следит за ними, никто не придет сломать его палочку и выгнать из магического мира за это совсем не обязательное волшебство. Какая ирония. Прихожане прощались, добродушно улыбались и переговаривались между собой, а Гарри сидел, обнимая Рона, согревая его своими теплом и магией. Он не один, рядом был друг, почти брат, и Гарри обязан защитить его и дать время прийти в себя. Рон потерял куда больше, Гарри прекрасно понимал это и никуда не торопил. Пусть отдохнет, пусть согреется и придет в себя. Торопиться им теперь некуда. *** Когда к двум подросткам подошла монахиня, Рон уже согрелся, а слезы на его щеках снова высохли. Руки больше не дрожали, но нос, губы и глаза так и остались ярко-красными. – Молодые люди, церковь скоро закрывается. Гарри поднял глаза. Перед ними стояла невысокая, одетая в темно-серое платье немолодая женщина, голову ее покрывал свободный капюшон в цвет платья. На поясе висели простые деревянные четки с черным крестом, на левой стороне груди блестела брошь с чашей и распятием. Запах ладона, так хорошо знакомый еще с детства, смешался с дымом от потушенных свечей. – Да, хорошо, мы уже уходим. – Кивнул ей Гарри и отвернулся к Рону. – Пора, друг, нам еще нужно найти какой-нибудь приют до вечера. Иначе придется ночевать под мостом. Перспектива была так себе, но как найти приют Гарри тоже не знал. Наверное, нужно попробовать обратиться в полицию. Там наверняка знают, куда пристраивать таких как они. – Вам нужен приют? – Раздался за спиной тот же негромкий, но уверенный и полный силы голос. – Вы можете остаться у нас. Гарри резко обернулся к монахине. Похоже, им крупно повезло. Рона не придется никуда вести, не придется все объяснять констеблям, которые легко смогут проверить информацию и найти несостыковки. – Да, нам нужен приют. Мы только что лишились дома, документы тоже сгорели, у нас нет при себе ничего. – Это не важно. – Мотнула головой сестра. – Документы можно восстановить. Сейчас по всей Англии полно сирот, оставшихся без всего. Наш орден работает с приютом Вула, вас заберут туда. – Она обернулась и позвала: – Том, подойди. От тени в одном из углов отделилась фигура, затушила пальцами последнюю свечу и направилась в их сторону. – Это Том, он из приюта Вула, один из тех, кто помогает нам после службы. Он проводит вас и поможет устроиться. Высокий темный силуэт попал в луч света, пробивающийся сквозь витражи, и Гарри оглушило осознанием. Он узнавал эти черные, как у него самого, волосы, аккуратно уложенные волнами, бледную кожу, тонкий породистый нос и острые скулы. Видел надменный изгиб тонких губ, холодные синие глаза, обрамленные длинными ресницами. Гарри знал, кто это, помнил злые слова, помнил страх за Джинни, из которой дневник высасывал жизнь, помнил боль от ядовитого клыка, пронзившего сначала его собственную руку, а затем и обложку жуткой тетради. Это был Том Реддл, чей образ из дневника навсегда врезался ему в память.