Лето по протоколу… и без

Симон стоял, вжав босые пятки в шершавую, еще хранящую дневное тепло поверхность гранитного валуна. Его серая футболка из дешевого хлопка, промокшая от пара, липла к спине, отклеиваясь и снова прилипая с каждым движением. Он чувствовал каждый стежок ткани на коже, каждый взгляд — реальный или воображаемый — как физическое жжение. — Я, пожалуй, так посижу, — его голос прозвучал приглушенно, почти утонув в плеске воды. Он смотрел не на Вильгельма, а на темную воду, где кружились опавшие хвоинки, словно пытаясь прочесть в их танце ответ на свое смущение. — И так нормально. Вильгельм, уже освободившийся от своей простой, но качественной футболки, чувствовал прохладу вечера на своей коже как освобождение. Его тело, хоть и не такое рельефное, как у Августа, было тренированным, но сейчас он не думал об этом. Он видел нервную игру мышц на спине Симона под мокрой тканью. — А что такое? В сауне же жарко. И в воде в одежде не очень, — его вопрос был лишен давления, лишь легкое, искреннее недоумение. — Да так, — Симон пожал плечами, и это движение было резким, отрывистым. — Не особо комфортно. — Его взгляд метнулся к Прю, как к оправданию. — Вон, Прю тоже в футболке. Он боялся не обнажить тело. Он боялся обнажить ту самую уязвимость, что скрывалась за маской дерзости. Полупрозрачная рубашка на сцене была костюмом, доспехом. Здесь же, в бытовой реальности, снять футболку значило раздеться догола, без защиты сценического образа. Поймав настойчивый, но не осуждающий взгляд Вильгельма, Симон понял, что отступать некуда. Вопросы витали в воздухе, и чтобы задавить их на корню, он решился на отчаянный шаг. С резким, почти яростным движением, он вцепился пальцами в подол футболки, ощущая шершавость мокрой ткани. Он рванул ее вверх, ткань с шелестом проехала по его торсу, на мгновение застряв на голове, и он, сдернув ее, швырнул на камень. Мокрая ткань шлепнулась с глухим звуком. Он замер, скрестив руки на груди, пытаясь инстинктивно прикрыться. Его худощавое тело с проступающими ребрами и ключицами, с бледной кожей, покрытой мурашками от прохлады, казалось ему вдруг до жути хрупким. Симон стоял, слегка ссутулившись, втянув голову в плечи, как улитка, лишенная раковины, его взгляд упорно цеплялся за воду, избегая встречи с Вильгельмом. Вильгельм наблюдал. Его внимание привлекли не просто кудри Симона, а то, как они вели себя в этой влажной атмосфере. От пара темные завитки стали еще туже, они вились мелкими, пружинистыми спиральками у висков и на затылке, словно живые. У Вильгельма была давняя, почти рефлекторная привычка в моменты нервного напряжения или глубокой задумчивости подносить руку ко рту и обгрызать ноготь большого пальца, а потом, пока они не закончатся. Сейчас он ощутил подушечками пальцев шершавость слегка поврежденной ногтевой пластины. Но импульс, который он почувствовал, был иным — не разрушительным, а тактильным, исследовательским. Ему с непреодолимой силой захотелось не погрызть ноготь, а прикоснуться к этим кудряшкам, проверить, так ли они мягки, как ощущаются. Импульс пересилил внутреннего цензора. Вильгельм, затаив дыхание, поднял руку. Он не сделал резкого движения, а медленно, почти с благоговением, приблизил ладонь. Его кончики пальцев сначала лишь едва коснулись влажных завитков на макушке, затем вся его ладонь легла на голову Симона, совершив легкое, поглаживающее движение сверху вниз. Симон замер. Его плечи вздрогнули и застыли в напряжении. Все его тело стало одним сплошным натянутым нервом. Обычно он на дух не переносил, когда кто-то трогал его волосы — это вызывало у него вспышку раздражения, чувство, будто его личные границы грубо нарушены. Но сейчас… прикосновение Вильгельма было иным. В нем не было фамильярности или желания доминировать. Оно было вопрошающим. Нежным. Ощупывающим не просто волосы, а саму его суть. И Симон, к собственному изумлению, не отшатнулся. Он позволил и принял это прикосновение, ощущая, как по его спине пробегают противоречивые волны — одна, ледяная от напряжения, и другая, теплая, от чего-то нового и пугающе приятного. — Удивительно мягкие, — прошептал Вильгельм, и его голос прозвучал приглушенно, как будто в священном месте. Он убрал руку, и его пальцы, кончики которых еще секунду назад тонули в упругой мягкости кудрей, теперь ощущали странное, щемящее покалывание, эхо чужой, но внезапно ставшей близкой теплоты. Симон медленно, очень медленно выдохнул. Воздух вышел из его легких с легким, сдавленным свистом. Напряжение в его плечах ослабло, позвонки встали на место с почти слышимым щелчком. Он все еще не смотрел на Вильгельма, но уголки его губ, против его воли, дрогнули, сложившись в слабую, смущенную, но безоговорочно настоящую улыбку. Впервые за вечер он не чувствовал желания скрестить руки на груди. Неподалеку, на мелководье, вода буквально кипела от их противостояния. Август, чей торс, будто выточенный из мрамора, блестел на закатном свету, как отполированный камень, мощными гребками подплыл к Прю. Капли воды, словно россыпь бриллиантов, скатывались по его грудным мышцам и прессу. — Что, Лундгрен, решила скрыть все свои прелести? — его голос был нарочито томным, но в глазах читался острый, оценивающий интерес. — Или стесняешься? Хотя, чего там стесняться… — его взгляд, словно скальпель, скользнул по ее фигуре, скрытой под бесформенным балахоном мокрой футболки, пытаясь найти изъян. Прю, не меняя позы, ленино лежа на спине и болтая ногами, так что вода расступалась мелкими бурлящими воронками, парировала, не глядя на него: — Не всем же светить своим торсом в инсте, как дорогой витрине, Хорн. У некоторых есть дела поважнее, чем поддерживать фотогенный гликогеновый запас… — не голос был ровным, но каждое слово било точно в цель. Август нахмурился. Его идеально выстроенная самоуверенность дала микротрещину. Он проплыл еще полметра, сокращая дистанцию до минимума. — А ты следишь за моим инстом? — в его вопросе прозвучала неподдельная, животрепещущая заинтересованность, которую он сам не ожидал от себя. — Половина Швеции следит за твоим инстом, — Прю наконец повернула голову, и ее серые глаза, холодные, как озерная глубина, встретились с его взглядом. — Ты же лицо, точнее, торс на половины статей о будущем светиле юриспруденции. Трудно не заметить. Это уже часть медийного пространства, как реклама на автобусной остановке. Их словесная дуэль была ритуалом, тонким фехтованием, где каждый клинок был отточен годами социального опыта. Август, почувствовав укол, но и азарт от игры, подплыл так близко, что его колено почти коснулось ее бедра под водой. — И что, нет впечатления? — он произнес это с вызовом, но в его голосе была тень неуверенности, которую он тщательно скрывал. Прю замерла на секунду. Вода вокруг нее утихла. Она смотрела на него, и на ее губах играла не ухмылка, а что-то более сложное — понимание, смешанное с легкой жалостью. — Впечатление, что ты очень стараешься, — сказала она, и ее слова повисли в воздухе, звучные и четкие. — А это, знаешь ли, сразу выдает неуверенность. Как будто за этим всем кто-то прячется. И тогда, не отводя взгляда, она совершила свой ход. Ее пальцы быстрым, точным движением впились в мокрый подол футболки. Ткань, с глухим шлепком отлипнув от кожи, легко соскользнула вверх. Она стянула ее через голову, и мокрые пряди волос, вырвавшись на свободу, хлестнули по ее плечам. Под футболкой оказался простой черный спортивный топ, плотно облегающий ее торс. Ее тело не было худышкой-подростком — это было тело практика: жилистое, с тонкими, но прорисованными мышцами на плечах и руках, с плоским, сильным животом без намека на жир. Она не позировала. Она просто была. Свернув футболку в мокрый, бесформенный комок, она с силой, но без злобы, швырнула его в Августа. Тот рефлекторно поймал его, и комок мокрой ткани, пахнущий озером и ее дешевым яблочным шампунем, шлепнулся ему прямо в лицо, застилая взгляд. — Вот, полюбуйся на обычное человеческое тело, — бросила Прю и, развернувшись, одним резким гребком поплыла прочь, оставив Августа в полном смятении. Он стоял по грудь в воде, сжимая в руке ее футболку, и ощущал странную смесь унижения, злости и острого, незнакомого восхищения перед этой девушкой, которую не мог подчинить себе никакими манипуляциями. На самом краю причала, вдали от всеобщего веселья, где доски под ногами были уже не такими теплыми, а вода казалась черной и бездонной, сидели Сара и Фелис. Они не полезли в воду, а просто опустили ноги в прохладную гладь, и их бледные ступни, освещенные снизy серебристым светом подводных фонарей, казались призрачными в темной воде. — Боишься зайти? — голос Фелис был тихим, почти шепотом, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие, что витало между ними. Она видела, как пальцы Сары судорожно сжимают край доски, ее костяшки белели от напряжения. — Немного, — призналась Сара, ее взгляд был прикован к черной бездне под ногами. — Она такая… глубокая. Кажется, если войти, то уже не найдешь дна. — Но ты же не одна, — сказала Фелис, и ее рука, теплая и уверенная, мягко обвила талию Сары. Она не просто обняла ее — она притянула ее к себе, так что плечо Сары уперлось в ее плечо, и Сара почувствовала исходящее от Фелис тепло, реальное и защищающее. — Я с тобой. Всегда. Сара не ответила словами. Она позволила своей голове опуститься на плечо Фелис, ее волосы, пахнущие лавандой, смешались с ароматом дорогих духов подруги — сандала и ванили. Ее тело, всегда собранное в тугой комок тревоги, наконец-то полностью расслабилось, отдаваясь этому простому прикосновению. Она закрыла глаза, слушая, как их дыхание синхронизируется — неровное, сбивчивое Сары и ровное, спокойное Фелис. Через несколько минут Сара приоткрыла глаза и посмотрела на Фелис. В ее карих глазах, обычно таких ясных и уверенных, теперь отражались не только огни фонарей, но и ее собственное, затуманенное благодарностью лицо. — Спасибо, — прошептала Сара, и это одно слово вместило в себя все: и за платье, и за защиту от насмешек, и за этот вечер, и за само ее присутствие. — За то, что… просто есть. Фелис в ответ не сказала ничего. Она лишь крепче, почти до боли, сжала ее за талию, и ее большой палец принялся медленно, ритмично водить по ребрам Сары сквозь тонкую ткань ее топа. Они сидели так, их силуэты сливались в один, отражаясь в черном зеркале воды — две половинки, нашедшие друг друга не вопреки, а благодаря своим различиям.