Лето по протоколу… и без

Лагерь «Северный ветер» возлежал среди сосен с тем самодовольным изяществом, что свойственно старым, разбогатевшим аристократам. Это был тщательно срежиссированный спектакль под открытым небом, где природа играла роль смиренной служанки, опоясывая лагерь, как крепость, лесом со всех сторон наглухо и без возможности связи с хоть какой-то цивилизации в радиусе ближайших километров. Воздух, густой от аромата хвои, был искусственно обогащен нотами свежестриженного газона и дорогой древесной пропитки для фасадов. Даже птицы, казалось, щебетали здесь более мелодично и дисциплинированно, соблюдая субординацию, а комары здесь кусались с неким аристократическим снобизмом, предпочитая тех, у кого кровь была «голубей». Длинные, приземистые здания из черненого кедра и светлого, почти белого песчаника вписывались в ландшафт с таким расчетливым изяществом, что возникало подозрение: а не подстригают ли тут ветки у сосен по ночам? Панорамные окна отражали озеро Вэстершьён, холодное и неподвижное, как взгляд сурового тьютора. Вездесущий серый гравий дорожек хрустел под ногами с таким удовлетворяющим, равномерным звуком, что, кажется, его ежеутренне просеивали через сито. Для антуража и намёка на «историческую преемственность» кое-где были расставлены добротно сработанные, но откровенно бутафорские элементы: у входа стояла массивная, скованная из черного металла фигура не то волка, не то собаки с надписью «Северный ветер» на рунический манер, а по вечерам у костра полагалось петь не современные хиты, а какие-то подозрительно слаженные народные шведские песни, словно сошедшие со страниц учебника по фольклору. Это была историческая реконструкция без единой пылинки, без малейшего намёка на подлинный хаос прошлого. Утро. Симон Эриксон выпрыгнул из автобуса, ощущая под ногами предательски идеальный хруст гравия. Пока остальные «отпрыски лучших семей» нерешительно топтались на месте, с опаской поглядывая на подозрительно дикий лес, он уже чувствовал себя как дома. Точнее, как в одном из многих летних домов, которые ему приходилось узнавать. Его рюкзак, видавший виды, сидел на плече с небрежной легкостью, в которой читался многолетний опыт. Он сразу же поймал взгляд Сары, мелькавшей у окна женского домика. Сестра пыталась прикрепить к стеклу маленького вязаного лося — их семейный талисман. Ее движения были резкими, сбивчивыми, выдавленными внутренним моторчиком тревоги. Симон медленно подмигнул, и увидел, как волна паники отступила с ее лица, сменившись слабой, но благодарной улыбкой. «Держись, солнышко. Тут выживем», — мысленно бросил он ей и развернулся к предстоящему действу. Ей было тяжело налаживать контакт с людьми, а лагеря она никогда не любила. Его взгляд скользнул по новоприбывшим, безошибочно определяя свою целевую аудиторию. Не тех, кто уже сгруппировался в стайки, обсуждая прошлогодние каникулы в Сан-Тропе, а тех, кто стоял поодиночке, с немного потерянным видом. Вот паренек, Микаэль, с идеально уложенными волосами и лицом, выражавшим искренний ужас перед узлом на зарядке от айфона. — Вижу, техника бунтует, — сказал Симон, легко извлекая шнур из его рук. Его пальцы, привыкшие к работе поваренным ножом на кухне и к ремонту велосипеда, за несколько секунд превратили хаос в аккуратную спираль. — Не переживай, здесь это лечится. Розетки, кстати, прячутся как шпионы — под кроватью, в потайном отсеке. — Спасибо, — выдохнул Микаэль. — Я уж думал, придется просить новый у отца… — Обойдемся, — усмехнулся Симон. — Увидимся на построении. Он двинулся дальше, к девушке, которая с видом первооткрывателя замерла перед двумя чемоданами размером с небольшой холодильник. — Один из них можно сдать в камеру хранения, — мягко сказал он. — Местные правила. Пространство тут демократичное, но строгое. Как социализм в идеале. Он чувствовал себя своим среди этих «простых» ребят, тех, кто не выпендривался. В сентябре его ждала новая школа-интернат, куда он попал по стипендии и которая, как он знал, кишела именно такими, как эти юные аристократы. «Северный ветер» был для него тренировочным полигоном, местом, где можно было найти своих. Или хотя бы тех, кто не смотрел на него свысока. Его следующей остановкой стала девушка-вожатая, прислонившаяся к косяку двери столовой с видом человека, которого только что разбудили для объявления о конце света, а он оказался банальным рассветом.  Прюденс. Ее форма была надета с нарочитой небрежностью: рубашка расстегнута до того, что был виден черный спортивный топ, галстук отсутствовал как класс, а волосы были собраны в неопрятный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. В руке она сжимала планшет, на экране которого мелькали какие-то схемы, а в другой — кружка с кофе, который пах дешевой растворимой пылью, что сразу вызывало у Симона симпатию. — Эриксон, — констатировала она, не глядя на него. — Уже налаживаешь дипломатические отношения между цивилизацией и дикостью? — Выживаю, как могу, — парировал Симон. — Некоторым, кажется, впервые пришлось столкнуться с концепцией «дерево» вживую, а не в виде паркета. Прю наконец перевела на него взгляд. Ее серые глаза были похожи на два осколка льда, но в их глубине плескалась ирония. — Мое почтение, — произнесла она, и уголки ее губ дрогнули. — Значит, в этом сезоне ты у меня главный по флоре, фауне и запутанным шнуркам. Предупреждаю, бумажной волокиты — ад. Координировать логистику с видом законченного разгильдяя — мой осознанный эстетический выбор. — Да я в лагерях, кажется, всех мастей бывал, — рассмеялся Симон. — От наших палаточных, где суп варили на костре, до какого-нибудь пафосного комплекса в Испании — за хорошую учебу однажды отправили. Там, правда, кормили лучше, но снобизма было в три раза больше. — А меня институт на практику сослал, — вздохнула Прю, отхлебывая свой кофе. — Отрабатываю повинность. До этого считала, что поход — это когда от метро до такси больше ста метров идти. Так что учи, старый ворчун. Их беседу прервал неестественный, приглушенный шум шин. По главной аллее, словно катафалк, плыл черный внедорожник с тонированными до состояния абсолютной слепоты стеклами. Он не доехал до общей площадки, замерши метрах в ста, словно брезгуя приближаться к простонародью. Дверь открылась беззвучно, и на гравий ступил Вильгельм. На нем были простые джинсы и серая футболка, качество которой можно было оценить даже на расстоянии. В ушах — наушники, из которых на максимальной громкости лилась какая-то агрессивная музыка, призванная заглушить внутренний гул паники. Его взгляд, пустой и направленный в никуда, скользил по деревьям, по зданиям, по людям, не задерживаясь ни на чем. Он нервно теребил пальцами ткань на груди, прямо над сердцем, словно пытаясь унять физическую боль от тревоги. Пальцы его другой руки сами собой потянулись ко рту, и он с отрешенным видом принялся обгрызать ноготь. Он ненавидел всё. Эти удушающе пахнущие сосны. Надоедливый писк комара у самого уха, которого еще не слышал, но явственно представлял, как сущий кошмар. Даже обещающий вечерний костер вызывал у него тошноту — символ вынужденного, фальшивого единения. Его единственным союзником был телефон, но экран беспомощно показывал душераздирающие две палочки сети.  Вильгельма высадили здесь, в этой глуши, за километр от ворот, как какого-то прокаженного. Он никогда не был в лагерях. Ему шестнадцать, он уже не ребенок, что ему делать среди этой малышни? Это было наказание. Наказание за все его «плохое поведение», за попытки жить нормальной жизнью в обычной стокгольмской школе, дружить с обычными людьми. Но его попытки всегда заканчивались одинаково — его использовали. Его имя, его статус были магнитом для тех, кто хотел пролезть повыше и затянуть в какой-нибудь щекотливый случай или, как в последнем случае, скандал. А теперь его лишили и этой, сомнительной, но свободы, переведя в элитный интернат и сослав в этот проклятый лагерь при нем. Кому-то показалось бы, что ему повезло. Но ему было от этого только хуже. Он стоял, словно приговоренный, одинокая фигура в слишком чистой обуви на слишком идеальном гравии, и тихо грыз ногти, мечтая лишь об одном — стать невидимкой. Суета на площадке перед главным корпусом достигла своего пика, когда на крыльцо, словно на сцену Королевского драматического театра, вышел он — Август Хорн. Создавалось впечатление, что даже солнце, в знак уважения, стало светить чуть ярче именно на него. Его форма была не просто безупречной — она выглядела так, будто ее только что сняли с манекена в бутике и отпарили с использованием дистиллированной воды. Каждый волосок в его укладке лежал строго по уставу, а ослепительная улыбка, не доходящая до глаз, была рассчитана на самые дальние ряды. Его голос, поставленный и уверенный, разрезал воздух, не оставляя сомнений, кто здесь главный распорядитель и инспектор этой идеологической идиллии. — Добро пожаловать в «Северный ветер», будущие лидеры! — возгласил он, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по толпе новобранцев, выискивая знакомые лица и определяя иерархию. И тут этот взгляд наткнулся на Прю. Она стояла, прислонившись спиной к грубо сколоченному деревянному столу у входа в столовую, и с видом полнейшего безразличия доедала вафельный стаканчик мороженого. Ее язык ловил последние капли ванильной сладости, в то время как Август вещал о дисциплине и традициях. Это было настолько вызывающе, настолько противоречило всей картине миру, которую он выстраивал, что его челюсть на мгновение непроизвольно сжалась. «Разгильдяйка...», — пронеслось у него в голове. Они не сошлись еще в тот момент, когда узнали в лице друг друга товарищей по несчастью в виде надзирателей этого дикого зверинца. Потому что обычные дети, это еще половина беды, а когда это дети из мира сильных мира сего это стоило возводить в превосходную степень на английском и, как минимум, в куб по математике. Но его отвлекло куда более важное явление. В толпе, стараясь быть незаметным, стоял Вильгельм. Август мысленно ахнул. Эрик, старший брат Вильгельма и будущий король, лично просил его «присмотреть за Вилле». И что же? Последние месяцы этот «Вилле» только и делал, что набивал себе косяки в репутацию, словно у него совсем не было мозгов. Публичные скандалы, дружба с какими-то сомнительными личностями из простых школ... Августа, для которого понятие короны, династии и долга были святы, это бесило до глубины души. Пусть Вильгельм и не будущий монарх, но он — принц! А ведет себя как последний бунтующий подросток с окраины. В глазах Августа, цветом напоминающих не то мелководье Балтики, не то протухший аквамарин, вспыхнул огонек амбиций. «Придется его взять в ежовые рукавицы. Ради него же самого. И ради Эрика». — ...и, как вы знаете, «Северный ветер» славится своими традициями, — вещал Август, и вдруг его голос стал громче, приобрел театральные нотки. Его взгляд прицельно упал на Вильгельма. — И сегодня мы особенно рады видеть среди нас того, кто, я уверен, станет примером для всех нас! Кузен! Какая неожиданная честь! Тишина, воцарившаяся на площадке, была оглушительной. Все головы повернулись в сторону Вильгельма. Тот, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Он сжался, плечи поднялись к ушам, а пальцы с новой силой впились в ткань футболки на груди. Его лицо залила краска стыда и ярости. Его крепость анонимности была разрушена одним легкомысленным выстрелом. Симон, стоявший неподалеку, с интересом наблюдал за этой пьесой в одном действии. Он видел панику в широко распахнутых глазах парня в простой, но дорогой футболке, и в его душе шевельнулось что-то похожее на сочувствие. Неприязнь к Августу, возникшая с первого взгляда, окрепла. «Ну и позер», — мысленно констатировал он. Август, насладившись эффектом, продолжил представление остальных вожатых. Это было сделано с разной степенью пафоса, четко отражающей иерархию в его голове. — Со мной в этом сезоне работают наши лучшие старшеклассники, — объявил он. — Винсент Клиниског, — он кивнул в сторону высокого парня с короткой стрижкой под полукруг горшка и насмешливыми голубыми  глазами. Винсент, облокотившись на стойку регистрации, лениво помахал толпе двумя пальцами, его ухмылка говорила: «Да, я здесь, но не относитесь к этому слишком серьезно». — Нильс Полтьерна, — Август указал на смуглого крепкого юношу со внимательным, немного неприятным взглядом, который тут же принялся что-то помечать в блокноте с деловитым видом. — И Генри Муберг, — это был невысокий худощавый парень, с простодушным лицом, который просто напрягся и кивнул, явно чувствуя себя не в своей тарелке на публике. Сам был не отличим от детей младших отрядов. — А также наша практикантка из университета, Прюденс Лундгрен, — Август произнес это с легкой, едва уловимой снисходительностью, как будто представляя не совсем полноценного члена команды. Прю, закончив с мороженым, отряхнула пальцы и подняла на него взгляд. Ни тени смущения. После формальностей и распределения по отрядам (старшие, к неудовольствию многих, получили заветные места в домиках на двоих, а младшим предстояло ютиться по четверо в корпусах), детей послали наконец разбирать вещи с обязательным явкой в 12:00 на общий инструктаж. Пока толпа рассеивалась, Прю подняла свой планшет. Ее голос, ровный и деловитый, прозвучал для небольшой группы вожатых: — Хорн, не забудь проверить спасательные жилеты для завтрашнего сплава. Все швы, все застежки. Последняя инспекция была, если не ошибаюсь, в прошлом сезоне. Ее тон был абсолютно ровным, но в нем явственно читался легкий, точный подъёб. Напоминание о том, что даже в его идеальном царстве есть место для человеческой халатности, которую он, возможно, упустил. Винсент, все так же облокотившись на стойку, наблюдал за всей этой суетой с видом знатока, оценивающего комедийный сериал. Его взгляд встретился с взглядом Симона, который как раз помогал той самой девушке с чемоданами отнести один из них на склад. Симон, поймав его взгляд, улыбнулся — не ослепительной улыбкой Августа, а простой, человеческой. Винсент в ответ легко подмигнул. Между ними проскочила мгновенная, ни к чему не обязывающая искра понимания: они оба были зрителями в этом театре абсурда под названием «Северный ветер». После оглушительного «представления» Августа, Вильгельм двигался по лагерю, подчиняясь единственной цели — исчезнуть. Его мозг отказывался обрабатывать указания о номере домика, он просто толкнул первую же попавшуюся дверь с нужной цифрой и вошел внутрь, захлопнув ее за собой так, словно отсекал преследующую его толпу. Домик был небольшим, но уютным. Две односпальные кровати с жесткими, застеленными белыми простынями матрасами, два прикроватных столика из светлого дерева, небольшой шкаф для одежды и крошечное окно, выходящее на боковую тропинку, а не на оживленную аллею. Это была единственная удача за весь день. Вильгельм без сил рухнул на ближайшую к двери кровать, прижимая к груди свой рюкзак, как утопающий — спасательный круг. В ушах, несмотря на выключенную музыку, все еще стоял оглушительный гул. «Кузен! Какая неожиданная честь!» — эхом отзывалось в его черепе. Он чувствовал на себе тысячи глаз. Пять отрядов — сто человек — казались ему армией в тысячу солдат, и каждый солдат смотрел, оценивал, шептался. Он сглотнул ком в горле. Ему уже сейчас, сию секунду, хотелось домой. Не в тот холодный, парадный дворец, а в свою старую, скромную комнату в их стокгольмской квартире, где пахло не сосной, а жареными тостами и улицей. Дверь скрипнула, и в домик вошел Симон. Он остановился на пороге, увидев сидящую на кровати фигуру. — А, значит, сосед определился, — произнес он, беззлобно констатируя факт. — Я Симон. Вильгельм медленно поднял на него взгляд. Его глаза были стеклянными от подавленной паники. — Вильгельм, — выдавил он, не предлагая руку и не выражая ни малейшей радости от знакомства. Симон почувствовал ледяную стену. Он видел, что парень на грани, и его собственное, отточенное в разных лагерях умение сходиться с людьми, тут дало сбой. — Ладно, Вильгельм, — Симон пожал плечами, демонстрируя, что настаивать не будет. — Разбирайся. Я пойду, сестру проверю. Он вышел, оставив Вильгельма наедине с его демонами. Тот с страдальческим видом, будто разгружал вагонетки с углем, принялся вытаскивать из рюкзака немногочисленные вещи. Все простое, немаркое, купленное в обычных магазинах в надежде раствориться. Каждый предмет, который он убирал в шкаф, казался ему гвоздем в крышку его гроба свободы. Не прошло и пятнадцати минут, как дверь снова открылась без стука. На пороге стоял Август, его осанка выражала нарочитую, начальственную озабоченность. — Вилле, — начал он с слащавой, фальшивой теплотой. — Как устраиваешься? Нужна помощь с чем-то? Эрик просил... — Отстань, Август, — тут же огрызнулся Вильгельм, даже не поворачиваясь к нему. — Мне не нужна твоя вежливость из-под палки. И уж тем более — сочувствие. Август замер, его идеальная маска на мгновение сползла, обнажив раздражение. — Я просто выполняю свой долг. И советую тебе вспомнить о своем. Ты здесь не просто так. — Именно что не просто так, — прошипел Вильгельм. — А в качестве наказания. Так что не лезь ко мне с опекой. Август, сжав губы, развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Воздух в домике снова сгустился. В 12:00 все восемьдесят воспитанников и вожатые собрались в большом зале общего корпуса. Помещение напоминало лекционный зал современного университета: амфитеатр, экран, белые стены. Август снова взял слово, чтобы объявить о первом важном мероприятии. — Завтра вечером, — возвестил он, — состоится торжественное открытие смены! Каждый отряд должен подготовить и представить творческий номер. Это может быть все, что угодно: сценка, танец, песня. Цель — сплочение и знакомство! По рядам прошел возбужденный гул. Началось обсуждение, копошение. Вожатые в своих отрядах пытались организовать мозговой штурм. В отряде Симона и Прю царила довольно расслабленная атмосфера. Прю, скрестив ноги на стуле, спросила: — Ну что, народ, есть идеи? Кто чем дышит? Может, кто-то играет на чем-то или поет? В этот момент Симон, который вполуха слушал, размышляя о том, как бы поскорее выбраться на озеро, уловил паузу и общий вопросительный подтекст. Он отвлекся от созерцания мухи на окне, увидел, что все смотрят в его сторону, и по старой, школьной привычке, думая, что его о чем-то спрашивают, автоматически поднял руку. — Отлично! — тут же заключила Прю, не дав ему опомниться. — Симон будет петь. Вопрос решен. Симон заморгал. — Погодите, я... — Справишься, — безжалостно парировала Прю с хитрой ухмылкой. — Я в людях чувствую. Симон хмыкнул, но спорить не стал. В глубине души это его даже не напугало. В прошлой школе он пел в хоре, а мама, экономя на всем, все же находила деньги на его уроки вокала в местной музыкальной школе. Пение было его отдушиной, моментом, когда он мог не быть просто «тем парнем, который вечно подрабатывает». Он кивнул: — Ладно, что-нибудь придумаю. Тем временем, в отряде Августа, куда попал и Вильгельм, царила иная картина. Август, с карандашом и блокнотом в руках, выспрашивал каждого. — Вилле, — его голос прозвучал особенно сладко. — А ты чем готов поделиться с отрядом? Может, сыграешь на чем-нибудь? Или прочтешь монолог? Все взгляды снова устремились на Вильгельма. Он сидел, вжавшись в спинку стула, его пальцы нервно теребили край стола. — Ничего я делать не буду, — отрезал он громко и четко, глядя прямо перед собой. — Участвовать в этом цирке не собираюсь. В отряде повисла неловкая тишина. Август улыбнулся узко и холодно. — Жаль. Но мы найдем, чем тебя занять. Коллектив — превыше всего. Общее обсуждение превратилось в хаотичный рой. Одни с энтузиазмом предлагали идеи, другие, как Вильгельм, отнекивались, третьи просто наблюдали. Воздух был наполнен энергией предвкушения, страха и амбиций. Смена начиналась, и первый ее творческий рубеж уже обозначил будущих героев, бунтарей и тех, кто предпочитал оставаться в тени. А Симон, сам того не ведая, только что подписался на одну из главных ролей. После того, как отзвучали первые планы и возмущения по поводу творческого вечера, атмосфера в общем корпусе напоминала муравейник, потревоженный палкой. Группы начали стихийно дробиться, обретая свои очертания. Именно в этот момент Вильгельм, сжав кулаки так, что костяшки побелели, подошел к Прю. Она стояла в стороне, наблюдая за своим отрядом с видом ученого, изучающего поведение интересных, но слегка неадекватных подопытных. — Я хочу перейти в ваш отряд, — выпалил он, глядя куда-то мимо ее плеча. Его голос был резким, скандальным, полным вызова. Он был готов к отпору, к сарказму, к отказу и настроение было истинно поругаться. Прю лениво перевела на него взгляд, подняв одну бровь. — Мотивируй, — произнесла она просто, без всякого интереса. — Потому что в отряде Хорна я сдохну с тоски или прибью кого-нибудь. Предпочтительно — его. Там всё по уставу, включая, кажется, дыхание и моргание. Уголки губ Прю дрогнули. Она оценивающе посмотрела на него, потом перевела взгляд на Августа, который в своем отряде с важным видом раздавал указания. — Аргументировано, — заключила она. — Ладно, будешь нашим заложником. Добро пожаловать в клуб разгильдяев и диссидентов. Только предупреждаю, у нас тут демократия в стадии легкого хаоса. Привыкай. Вильгельм лишь кивнул, не веря своей удаче. Даже желание скандала немного поубавилось. Он отступил в сторону, в тень, чувствуя, как камень с души свалился, сменившись новой, пока неясной тревогой. Теперь он был в одном отряде с тем самым парнем, Симоном, и с этой странной вожатой.