Лето по протоколу… и без

Тем временем Симон решал свой творческий вопрос. Подойдя к Прю, он пожал плечами: — Ну, я подумал... Можно что-нибудь трендовое. Поп или R&B, знаешь, такую... — он назвал хит одного исполнителя, который последние месяцы гремел так, что лишь ленивый о нем в Швеции не слышал, и то не факт. — Ничего особенного, но народное, узнают. Без глубокого смысла, чисто для драйва. Прю, изучая что-то на планшете, кивнула, не глядя на него. — Знаю, Омар Рудберг, мне он нравится. Немного провокационно, но в рамках допустимого. Симон усмехнулся, решив блеснуть своим обычным, слегка хулиганским юмором. — Ну, если хотят настоящей провокации, я могу и раздеться на сцене. Для антуража. Он ожидал, что Прю фыркнет или скажет что-нибудь едкое. Но вместо этого она медленно подняла на него голову. В ее серых глазах не было и тени насмешки. Напротив, они сузились с деловым интересом. — Серьезно? — спросила она ровным голосом. — Готов на эпатаж? Симон замер, его ухмылка застыла. — Я... это... шутил. — А я нет, — парировала Прю, и на ее лице наконец расцвела улыбка, но не добрая, а хитрая, почти волчья. — Отличная идея. Придется тебе раздеваться, Эриксон. Симон почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он, который всегда старался быть незаметным, несмотря на свою общительность, и привлекал внимание лишь тогда, когда это было необходимо, теперь вляпался в нечто, пахнущее чистым безумием. — Погоди, ты это... — Шучу? Нет, — она перевела взгляд на Августа, и в ее глазах вспыхнул огонек боевого азарта. — Мне вдруг страшно захотелось щелкнуть по носу нашу местную королевскую особу. А для этого нужен хороший спектакль. Так что готовься, артист. Тебе будет жутко, но весело. Симон сглотнул. Он чуял, что это будет нечто жутко беспардонное. Но в то же время... черт, а почему бы и нет? Он всегда привлекал внимание против своей воли, так пусть уж это будет осознанный и дерзкий выбор. Вильгельм, стоявший неподалеку и слышавший этот разговор, с ужасом наблюдал за происходящим. Этот цирк с конями, кажется, только начинался, и он, сам того не желая, оказался в самой гуще безумия. Пока Симон и Прю планировали свой культурный диверсионный акт, в других отрядах кипела своя работа. Август, сжав губы после ухода Вильгельма, сразу же переключился на план «Б». Он изящно подозвал к себе Фелис. Девушка с карамельной кожей и стильными кудряшками, подошла с легкой, небрежной уверенностью. Она была той, кого в любой школе безоговорочно признавали бы королевой. — Фелис, — начал Август с подобострастной улыбкой. — Мне нужна твоя помощь. Надо представить что-то... элегантное. Солидное. Классическое. Чтобы поставить на место этот балаган, который неизбежно устроит отряд Прю. Можешь взять на себя организацию? Танцевальный номер, что-то вроде того. Фелис, скрестив руки на груди, оценивающе посмотрела на него. — Классика? В летнем лагере? — она усмехнулась. — Ну, ладно. Будет вам что-то пафосное и скучноватое. Но зато безупречно исполненное. Винсент подошел к своему отряду с совершенно иной философией. — Так, народ, — объявил он, растягивая слова. — Правило одно: чем абсурднее, тем лучше. Предлагаю инсценировку битвы с призраком озера с использованием швабр и кастрюль. Или хор, поющий гимн бутерброду с сыром. Кто за? Его отряд, состоявший в основном из не самых уверенных в себе подростков, сначала опешил, а потом, подхваченный его заразительным безумием, начал предлагать самые невообразимые идеи. Винсент лишь поощряюще кивал, его ухмылка становилась все шире. Нильс Полтьерна, смуглый и крепкий, смотрел на своих подопечных — самых младших в лагере, — как мышь на мышеловку. Он что-то помечал в блокноте, его взгляд был полон неприятной для детей деловитости. — Мы разучим традиционную шведскую народную песню, — заявил он без возможности обжалования. — Стойко и патриотично. Генри беспомощно смотрел на свою ораву малышей, которые уже вовсю бегали вокруг него, прижимаясь, как котята. Он был практически неотличим от них ростом и выражением лица, они его облепили, как армия громов. — Э-э... Может, споем песенку про... ежика? — робко предложил он. Август, видя, что планы более-менее утверждены, снова вышел на импровизированную сцену. — Внимание! Объявляю, что сегодняшний день и день в середине смены — единственные по-настоящему свободные. Пока что наслаждайтесь отдыхом, осваивайтесь. Репетиции — по личному графику отрядов! Толпа с облегчением зашумела и начала расходиться. Прю, поймав взгляд Винсента, мотнула головой в сторону выхода. Тот кивнул. Через пару минут они стояли за углом спортзала, в укромном местечке, где их не было видно с основных дорожек. Прю затянулась своей электронной сигаретой, выпуская облачко ароматного пара с привкусом Ред Булла. — Боже, когда Хорн включает начальника, дышать становится нечем, — выдохнула она, прислонившись спиной к прохладной стене. Винсент, делая свою затяжку прямо из ее рук и ее пода, хрипло рассмеялся. — А ты чего хотела? Он в утробе матери, наверное, уже устав изучал. А твой новый подопечный, принц-изгой? Я видел, как он к тебе перебежал. — Перебежал — это сильно сказано. Приполз с намерением кого-нибудь прибить. Я его приняла, чтобы у Августа глаз не дергался. И чтобы позлить его, конечно. А еще у меня там другой самородок объявил, что будет петь и раздеваться. Винсент фыркнул. — Эриксон? Да, я на него внимание обратил. С ним, кажется, не соскучишься. Ладно, посмотрим, чей цирк круче — твой абсурдный, мой с кастрюлями или августовский пафосный. Полдник в «Северном ветре» спустился мягким сиреневым покрывалом вечера, и лагерь преобразился. Где-то вдали трещал костер, но основное действие разворачивалось в огромной общей гостиной главного корпуса. Кто-то из вожатых, вероятно, Винсент, догадался включить ненавязчивый фоновый плейлист — что-то между инди-фолком и легким электронным лаунжем. Воздух был густ от смеси запахов сосны, шампуня восьмидесяти подростков и сладковатого аромата готовящегося сэндвич-бара. Симон Эриксон был в своей стихии. Он перемещался по залу, как рыба в воде, легко встраиваясь в небольшие группки. Кто-то из его нового отряда, хихикая, уже спросил его с подкупающей непосредственностью: — Симон, а ты правда будешь стриптиз делать на открытии? — Только по предварительной записи и за отдельную плату, — парировал он, не моргнув глазом. — Скидываемся на новый причал для каноэ, и я вам устрою шоу, от которого Август поседеет. Его отшучивания работали как щит, отталкивая излишнее внимание, но одновременно делая его центром притяжения. Все хотели пообщаться с тем, кто мог так легко и беззлобно посмеяться над абсурдом ситуации. В противоположном углу зала, прислонившись к косяку двери, будто надеясь, что его примут за элемент отделки, стоял Вильгельм. Он был островком молчания в океане гвалта. Его плечи были напряжены, взгляд устремлен в узор на паркете, а пальцы правой руки были заняты методичным уничтожением ногтя на большом пальце левой. Он переминался с ноги на ногу, словно отбывал повинность. Весь этот шум, этот вынужденный панибратский контакт — все это было для него разновидностью пытки. Симон заметил его. Такое тотальное, почти физическое одиночество было сложно игнорировать. Отметив про себя, что лезет, вероятно, куда не следует, он все же подошел. — Выглядишь так, будто тебя приговорили к пожизненному в этом раю для мажоров, — сказал Симон, его голос был спокоен, а в карих глазах танцевали искорки легкой, незлой насмешки. — Расслабься, здесь, если присмотреться, в основном всё же весело. Как в санатории для нервно истощенных, но с лучшим видом. Вильгельм вздрогнул, словно его ударили током. Он поднял голову, и в его глазах вспыхнула оторопь, быстро сменившаяся раздражением. — Не надо меня жалеть, — прошипел он, отводя взгляд. Но его выдал легкий, предательский румянец, выступивший на скулах. Сказать, что он ненавидел, когда его жалели, было ничего не сказать. Симон не смутился и не обиделся. Он лишь пожал плечами с таким видом, будто получил вполне ожидаемый ответ. — Как скажешь, Ваше Высокомерное Величество, — отбарабанил он с идеально невозмутимым видом. Шутка застала Вильгельма врасплох. Она была настолько неожиданной, настолько лишенной подобострастия или страха, что его собственный защитный барьер дал микротрещину. Уголки его губ, против его воли, дрогнули. Не в улыбку, нет. Но в некое подобие смягчения. Это был едва уловимый, почти невидимый жест капитуляции. — Это... не совсем мой титул, — пробормотал он, и в его голосе впервые появилась тень чего-то, кроме горечи. — А какой? «Ваше Вечно Недовольное Величество»? — подначил Симон, чувствуя брешь в обороне. — Ближе, — неожиданно для себя самого парировал Вильгельм. И пошло. Разговор не стал бурным или восторженным, но он стал настоящим. Они говорили о том, как пахнет лагерь («Смесь хвои и отчаяния», — мрачно пошутил Вильгельм. «И жареного зефира, не забывай про позитив», — добавил Симон). О том, что Симон был в лагерях сто раз, а Вильгельм — ни одного. О том, как Симон случайно подписался на стриптиз. И в какой-то момент они уже вместе, как давние знакомые, пошли смотреть на тот самый, пока что репетиционный, перфоманс. Там, в отведенном для их отряда классе, творилось нечто. Прю, оказавшись гением импровизации и бартера, выцыганила у кого-то из девушек-старшеклассниц целый арсенал. — Носи, — бросила она Симону, вручая ему сверток. — Это твой доспех для битвы с ханжеством. Симон развернул и застыл. — Ты это... серьезно? Комплект состоял из черной полупрозрачной рубашки с причудливой вышивкой на спине, сквозь которую проступали очертания лопаток, грубых, массивных ботинок на солидной, почти что каблучной платформе, коротких офисных шорт, которые одна из девушек-единомышленниц с горящими глазами тут же принялась укорачивать и искусственно состаривать ножницами и наждачной бумагой, женского укороченного черного пиджака. Из-за того, что Симон был худощавее прежней владелицы, пиджак сидел на нем идеально, подчеркивая узкие плечи и талию, создавая дерзкий силуэт. И, наконец, черных очков в тонкой металлической оправе, которые делали его похожим на молодого, заблудившегося рок-идола. Переодевшись, Симон вышел из подсобки, чувствуя себя абсолютным идиотом. Дорогого стоило заставить себя расслабиться. Он никогда не считал себя выразительным внешне — да, его называли милым, с его кудряшками и россыпью очаровательных родинок, но это не то. А свое тело — худое, угловатое, с проступающими ключицами и ребрами — он и вовсе недолюбливал, хотя оно уже начинало намекать на формирование той самой «треугольной» фигуры с очерченными плечами и узкими бедрами. — Окей, — вздохнул он. — Давайте вашу хореографию. Только, умоляю, без акробатики. Две девчонки из отряда, фанатки какого-то K-Pop бэнда, оказались гениальными постановщицами. Они показали ему несколько движений — не пошлых, но откровенно сексуализированных. Наклон головы, скользящий взгляд из-под очков, медленное проведение рукой по груди, задержка ладони на бедре. Все просто, но убийственно эффективно. Симон краснел, спотыкался и трижды падал с каблуков своих новых ботинок, но отряда это лишь подстегивало. В итоге, глядя на свое отражение в затемненном окне, Симон понял, что не может сдержаться. Он расхохотался. До слез. Ему было до абсурда смешно от самого себя, от этой ситуации, от всего безумия. — Ладно, — выдохнул он, вытирая глаза. — Похоже, я теперь точно почти «mi casa su casa».