Лето по протоколу… и без

Они решили сделать акцент на пре-хорусе и припеве. И когда Симон, все еще хихикая, но уже собравшись, сделал первое движение под зажигательный бит, пропев строчку с вызывающей, но игривой интонацией, все встало на свои места. Он уверенно очерчивал восьмерку бедрами с игривым наклоном корпуса для неряшливого разворота: Because you got somethin' I've been wantin' A long, long time… And I got somethin' you've been wantin' That's no crime 'cause. А потом, с идеально отрепетированным, чуть надменным взглядом из-под очков и одним точным движением руки, обозначившим контуры своего «тела» от груди до паха, сделав точное движение ладонями по направлению в конце, имитируя вызывающий жест, энергично пропел в микрофон (которым служила бутылка с водой): You got a body (Aye) I got a body (Aye) Let's have a party Mi casa, su casa. По ходу текста он исполнял довольно простые, но из-за общей расслабленной манеры, красивые движения. Они выглядели эффектно и очень манерно, что вписывалось в общий испанский концепт и нисколько не преуменьшало его мужскую энергию. Лукавая улыбочка, с прикушенным уголком губ, кокетливый удар бедром, и сразу диагональный плечом с флером ритма Фанданго, как заявила явно влюбленная в этот бесстыдный наглый образ постановщица.  — Танец исполняется парами и имитирует процесс ухаживания. Начинается в спокойном темпе, который постепенно ускоряется. Иногда фанданго называют одним из направлений фламенко.  Прю, наблюдающая за этим с видом уставшего сомелье на дегустации, вдруг застыла. Ее рот приоткрылся. Она медленно перевела взгляд с Симона на Винсента, который как раз зашел посмотреть на репетицию. — Ничего себе, — тихо выдохнула она. — Такой скромный паренек... а оказывается, может задать жару. Я в шоке. — Вот это секс, — неожиданно громко произнес Винсент. Другие ребята из отряда, вдохновленные его смелостью, начали предлагать свои идеи: кто-то будет бросать в толпу конфетти из папье-маше, кто-то — светить со смартфонов с цветными фильтрами, создавая импровизированную световую поддержку. Прю выслушивала их, кивая, но мысленно ее сознание пыталось переварить метаморфозу. Тихий, работящий Симон, который час назад помогал таскать чемоданы, теперь превратился в этакого дерзкого, почти вызывающего секс-символа. И самое удивительное — это сработало. В нем не было пошлости, была лишь уверенная, ироничная игра. А Вильгельм, стоявший в дверях, смотрел на все это, не в силах отвести взгляд. Его мозг отказывался складывать картинку. Такого он себе представить не мог даже в самых смелых фантазиях. Он много чего видел в клубах…. Но этот контраст между его собственным мрачным ожиданием «цирка» и той легкой, неотшлифованной, но электризующей энергией, что исходила от Симона, заставлял его чувствовать что-то новое. Что-то похожее на... зависть? Нет. На интерес. Глубокий, неподдельный интерес. Воздух после официальной части вечера знакомств стал более вязким и прохладным. Подростки, заряженные первыми впечатлениями и адреналином от репетиций, кучковались у входа в корпус, не желая расходиться по домикам. Именно в этот момент Август, с лицом, выражавшим озабоченность благом общины, поймал Вильгельма за руку, когда тот пытался проскользнуть к своему домику, словно тень. — Вилле, минутку, — его голос был сладок, как сироп, но в глазах читалось холодное удовольствие. — Есть небольшое поручение. Для пользы общего дела и... твоего скорейшего вливания в коллектив. Завтра с утра ты и твой новый сосед, Эриксон, на наряде по кухне. Помощь с завтраком, мойка посуды. Старая добрая традиция «Северного ветра» — все причастны. Он не сказал это громко, но его слова прозвучали как приговор. Это была идеальная, точечная месть. Ты хочешь быть с «простыми» людьми, кузен? Пожалуйста. Поработай с ним на кухне, как прислуга. Посмотрим, как тебе понравится эта «близость к народу». Вильгельм побледнел так, будто его облили ледяной водой. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Это был не просто наряд — это было унижение, расчетливо подобранное под его самые свежие жизненные выборы. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и Август, сияя от внутреннего торжества, удалился. Симон, выходивший как раз из корпуса, сразу заметил странную неподвижность своего нового соседа и знакомого. — Эй, с тобой все в порядке? Выглядишь, будто тебе только что сообщили о запрете интернета до конца лета. Вильгельм медленно повернул к ному голову. — Нас с тобой... — он сглотнул. — Назначили. На кухню. Завтра. С утра. Он ожидал увидеть на лице Симона раздражение или досаду. Вместо этого Симон лишь рассмеялся — коротко и беззлобно. — О, великие потрясения! — воскликнул он, ударив Вильгельма по плечу совсем легонько, по-товарищески. — Успокойся, это не каторга. Там весело. Повар, Янне, — он понизил голос. — тот еще шутник, вечно байки травит. И можно стянуть лишнюю порцию йогурта. Считай, нам повезло. Эта реакция была настолько неожиданной, настолько лишенной трагизма, что напряжение в плечах Вильгельма понемногу начало спадать. Злость отступила, сменившись непониманием. Как можно так легко относиться к принудительному труду? — Ладно, — пробормотал он. — Если ты так говоришь. — Говорю, — уверенно парировал Симон. Потом, немного помолчав, из чистого, почти автоматического вежливого побуждения, добавил: — Кстати, у меня с собой чай. Пакетики, конечно, не шеф-повар, но... не хочешь? Перед сном? Вильгельм почти физически ощутил, как его внутренний затворник закричал «НЕТ!». Он не хотел ни с кем сближаться. Но отказываться сейчас, после того, как этот парень так легко отреагировал на их общую «участь», показалось ему верхом неблагодарности и слабости. — Давай, — согласился он, и в его голосе прозвучала вымученная легкость, которую он сам себе навязал. — Почему бы и нет. Они направились к своему домику. Симон достал из рюкзака электрический чайник (нелегальный, но абсолютно необходимый предмет в любом лагере), два простых железных кружки и пакетики с обычным черным чаем «Апсалат». Ритуал заваривания был простым и бытовым, и это неловкое молчание начало понемногу таять. И тут разговор пошел. Не о лагере, не о скандалах или обязанностях. О чем-то совершенно постороннем. О том, какая дурацкая музыка играла на вечере. О том, как Винсент пытался организовать бой подушками и чуть не угробил люстру. О том, что Симон в детстве боялся темноты, пока не завел себе ночник в виде светящегося дельфина. Это была ни к чему не обязывающая болтовня, та самая, что стирает границы и усыпляет бдительность. И вот Симон уже не был «тем парнем со стриптизом» или «соседом по несчастью». Он был просто Симоном. Смешливым, немного саркастичным, удивительно... нормальным. Вилле, сам не заметив как, расслабился. Он сидел на своей кровати, держа кружку с обжигающим чаем, и впервые за весь день его пальцы не искали, кого и чего бы погрызть. — Это сегодняшнее твое... выступление, — осторожно начал он, глядя в пар. — Ты там чуть не умер от стыда, да? Симон фыркнул, и его смех снова прозвучал легко и естественно. — Да! — воскликнул он, закатывая глаза. — До слез! Мне казалось, я выгляжу как птенец, выпавший из гнезда и пытающийся пойти по подиуму. Я же не... ну, ты видел меня обычно. Толстовка, джинсы, хоть тридцать на улице. — А мне понравилось, — тихо, но четко сказал Вильгельм. Он не смотрел на Симона, уставившись в свою кружку. — Это было... неожиданно. Сексуально. Он произнес это слово, и ему самому стало жарко. Обычно он тщательно фильтровал каждую фразу, но здесь, в этой маленькой комнате, что-то сломалось. Симон на секунду замолчал, и по его лицу пробежала тень какого-то непонятного чувства — не смущения, а скорее легкой уязвимости. Он не стал объяснять про свои комплексы, про худое тело, которое не считал достойным такого внимания. Просто кивнул. — Ну... спасибо, наверное. Неловкость повисла в воздухе, но она была странно приятной. Чтобы разрядить обстановку, Симон мотнул головой в сторону двери. — Слушай, тут, кажется, на крышу нашего домика можно забраться. Через окно в коридоре. Вид, наверное, ничего. Не сидеть же нам тут, как в коробке. Инициатива исходила от него, и Вильгельм, к своему удивлению, снова согласился. Через пять минут они уже сидели на наклонной, чуть шершавой кровле, прислонившись спинами к небольшому техническому выступу. Ночь была ясной, и небо, свободное от городской засветки, усеяли миллиарды звезд. Чай в кружках остывал, но им было не до того. Вильгельм, отпив глоток, поднял руку и указал пальцем на север. — Вон, видишь? Большая Медведица. Семь ярких звезд, похожих на ковш с ручкой. Симон, запрокинув голову, прищурился. — Вижу кастрюлю с кривой ручкой, — заявил он с полной серьезностью. И Вильгельм рассмеялся. Это был не сдержанный, вежливый смех, что бывал при дворе, а настоящий, громкий, идущий из глубины груши смех, который он давно в себе не слышал. В тишине ночи, нарушаемой лишь стрекотом цикад, этот звук казался им обоим самым громким и сокровенным, что они слышали за весь день. — Кастрюля... — повторил Вильгельм, все еще улыбаясь. — Ладно, пусть будет кастрюля. Они замолчали, глядя вверх. Тишина между ними была уже не неловкой, а комфортной. — Знаешь, а я иногда думаю, — начал Вильгельм, его голос стал тише и задумчивее. — Как, должно быть, приятно быть рыбой. Целый день просто плавать кругами. Не думая ни о чем, кроме... ни о чем, правда. — Я сомневаюсь, что рыбы вообще думают, — философски заметил Симон, отхлебывая чай. — Им это не нужно. У них задача простая: есть, плавать, не быть съеденными. Никакой социальной иерархии, никаких ожиданий. — У тебя есть рыбы? — неожиданно спросил Вильгельм. — Ага, — лицо Симона осветилось теплой улыбкой. — Три штуки. Золотые. И их практически не отличить друг от друга. Но я их все равно назвал: Олле, Оски и Филле. Вильгельм слушал, и в этой простой, бытовой истории ему почудилось что-то важное. Потребность заботиться о ком-то, даже о трех безликих рыбках, чтобы оставить в этом мире какой-то след, какую-то частичку своей заботы. Это было так просто и так... мило. Так далеко от всего, что его окружало обычно. — Это мило, — тихо озвучил он, и в его голосе не было насмешки. Была лишь искренняя, тихая теплота. Они просидели так еще с полчаса, говоря о всяких пустяках, пока чай не остыл окончательно, а звезды не сместились на небосводе.