Лето по протоколу… и без

Воздух в домике Симона и Вилле стал прохладным и спокойным, пахнущим ночным лесом и мылом. Они, вернувшись с озера, молча и синхронно совершили вечерние ритуалы. Теперь они сидели бок о бок на кровати Симона, прислонившись спиной к холодной стене. Между ними стояли две кружки с остывающим чаем, от которого поднимался едва заметный пар. Идти на крышу пить чай не хотелось — неосознанное, но обоюдное желание продлить эту камерную близость, эту иллюзию своего собственного, отгороженного от всех мира, было сильнее. — Я до сих пор чувствую, как эти чертовы каблуки отзываются в костях, — Симон с гримасой потер подъем ноги. — Как будто мне по стопам молотком прошёлся тот самый Ктулху Винсента. — Зато это был эффектный выход, — ухмыльнулся Вильгельм, отхлебывая чай. — Особенно момент, когда ты подарил Августу свою рубашку. Я думал, у него в глазах лопнут капилляры. — А что? Жалко, что ли? — Симон фыркнул, но в его глазах играли искорки. — Пусть порадуется. Теперь у него есть сувенир… Они болтали ни о чем, их разговор тек лениво, как река после бури.  Симон постепенно уставал. Сначала его смех стал тише, потом он начал пропускать паузы в диалоге, а его голова начала непроизвольно клониться к плечу.  — Если честно, я, наверное, щас просто отключусь, — пробормотал он, его голос стал густым и ленивым. — Не обижайся. — Ни капли. Наконец, во время очередной паузы, его веки слиплись, и он замер, сидя, с кружкой, почти полной холодного чая, в ослабевшей руке. Вильгельм заметил это. Он не стал его тормошить, не стал звать спать. Он просто осторожно забрал у него кружку, чтобы она не опрокинулась, и поставил на пол. Затем мягко подтолкнул Симона, чтобы тот лег поудобнее. — М-м? — Симон пробормотал, не открывая глаз. — Ничего, — тихо сказал Вильгельм. — Спи. Уже поздно. Симон, не сопротивляясь, съехал по стене, укладывая голову на подушку. Его тело, еще минуту назад напряженное от смеха, полностью обмякло. Он что-то неразборчиво пробормотал, уткнувшись носом в ткань простыни. Вильгельм сидел рядом еще несколько минут, глядя на него. Потом наклонился и тихо, почти шепотом, пообещал: — Я разбужу тебя с утром. Не проспишь наряд. Ответом ему был лишь ровный, глубокий звук спящего дыхания. Вильгельм натянул на Симона одеяло до подбородка, потушил свет и перебрался на свою кровать, чувствуя странное, теплое удовлетворение. Дверь в комнату Фелис и Сары приоткрылась, и в проеме возникла Прю с загадочным видом и коробкой стойкой краски для волос в руках. Цвет назывался «Аметистовый бунт». — Так, дамы, у меня кризис среднего возраста. План на вечер: превратить меня в сирену. Или в готическую принцессу. Кто «за» помочь своей вожатой? Фелис, уже успевшая снять макияж и переодеться в шелковую пижаму, всплеснула руками, ее глаза загорелись азартом. Фелис и Сара, которые уже готовились ко сну, отреагировали с неожиданным энтузиазмом. — О да! — воскликнула Фелис, подпрыгивая на кровати. — Это будет эпично! Сара, доставай полотенца и фольгу! Сара, обычно робкая, смотрела на банку с широко раскрытыми глазами, полными благоговейного ужаса и восторга. — Ты уверена? — прошептала она. — Это же… навсегда? — Ничего не навсегда, — философски заметила Прю, расстилая на полу полотенце. — Особенно цвет волос. Это как татуировка для трусливых. Садись, Сара, будешь главным по прочтению инструкции и моральной поддержке. Сара, сидя на корточках рядом, с восторгом разглядывала баночки с краской. Ее глаза сияли, как у ребенка, попавшего в сказку. — Ой, а это не сожжет волосы? — спросила она с трепетом. — Только если ты их подожжешь, — парировала Прю с ухмылкой. — А так — все по инструкции. Я же не совсем самоубийца. Через пятнадцать минут Прю сидела на стуле, закутанная в старое полотенце, словно королева на троне, в то время как Фелис с деловым видом разделяла ее пряди, а Сара с сосредоточенным выражением лица подавала ей кусочки фольги. Воздух густо пах химией и апельсиновым соком, который они пили.  — Нанести на сухие волосы, распределить равномерно, выдержать 30 минут… В своей комнате Винсент, развалившись на кровати, наблюдал за Августом, который нервно расхаживал из угла в угол. — Ну так что, Казанова? — поддел его Винсент. — Признавайся, она тебе нравится. — Не неси чушь, — отрезал Август, но его уши покраснели. — Она невыносима. Грубая, неряшливая, абсолютно не следует протоколу… — Нравится. — Абсолютная ерунда, — отрезал Август, но утюг в его руке замер на одном месте. — Я просто… исполняю свой долг. — Долг? — Винсент поднял бровь. — А стирать и сушить футболку той, кто «невыносима» — это тоже в твои обязанности входит? Ты ее даже простирал! Ты! Я не помню, чтобы ты когда-либо что-то стирал сам! Август покраснел. Он действительно, вернувшись после сауны, зачем-то прополоскал и аккуратно развесил на сушилке ту самую черную футболку Прю. Она уже высохла, идеально выглаженная теплым воздухом сушилки. — Это вопрос гигиены! — парировал он, но звучало это жалко. — И… и я просто верну ее. — Конечно, конечно, — протянул Винсент. — Иди, отнеси. Они, кстати, у девчонок. Говорят, Прю на тебя порчу наводит. На понос. Может, футболка — часть ритуала. Иди, возвращай и желательно не возвращайся. Интересно, она тебя за это краской обольет или поцелует… Август, фыркнув, схватил футболку и решительно направился к двери. Постучав и получив разрешение, Август застыл на пороге комнаты девушек. Картина, открывшаяся его взору, была сюрреалистичной: Прю сидела, укутанная в простыню, с торчащими в разные стороны прядями волос, частью уже покрытыми фиолетовой пастой. Фелис в перчатках с кисточкой в руках напоминала юного хирурга-вивисектора, а Сара смотрела на него, как кролик на удава. — Входите, музей современного искусства открыт, — прокомментировала его появление Прю, не поворачивая головы. — Э-э… — начал Август, теряя всю свою уверенность. — Я принес… твою… вещь… Постирал… вот… Прю развернулась, стараясь не шевелить волосами. — О, как мило. Надеюсь, с кондиционером? А то моя кожа очень нежная. — Конечно, — сквозь зубы пробормотал Август. — Положи на кровать. Не бойся, не укусим. Пока что. Август, неловко переступив с ноги на ногу, выполнил просьбу. Он собирался уйти, но его взгляд зацепился за процесс. — И что, вы… это… сами делаете? — не удержался он. Фелис, не отрываясь от работы, сказала: — Август, если стоишь без дела, можешь подать ту баночку. Серебристую. — А что, предлагаешь свои услуги? — парировала Прю. — У тебя же, наверное, есть диплом парикмахера высшей категории? Или хотя бы сертификат по колористике? — Я умею следовать инструкциям, — неожиданно для себя сказал Август, передавая баночку.  И тут Сара, внезапно осмелев, предложила: — А вы не хотите попробовать? Покрасить одну прядь? Фелис покажет, как. В комнате повисла тишина. Фелис и Сара переглянулись. Прю смерила его долгим взглядом. — Ладно, — наконец сдалась она. — Фелис, выдай перчатки его высочеству. Август смотрел на эту картину: Прю с головой, сверкающей фольгой, на двух девушек, смотрящих на него с вызовом и интересом. Все его внутренние протесты против беспорядка и неподобающего поведения вдруг куда-то испарились. Он был слишком уставшим, чтобы сопротивляться. — Ну… если ненадолго, — нерешительно сказал он. Август, к собственному удивлению, остался. Ему выдали перчатки, и Фелис, старательно сдерживая смех, показала ему, как наносить краску на отдельные пряди, не задевая кожу головы.  Ему объяснили технологию. Он надел перчатки, с видом нейрохирурга, готовящегося к сложной операции, взял кисточку. Его движения были удивительно бережными и аккуратными. — Смотри, не промахнись, — подначила его Прю. — А то у меня получится не фиолетовая прядь, а «прядь разбитого сердца аристократа». — Ничего себе, — прошептала Сара Фелис. — Он же на самом деле старается. — Моего, то бишь. Мучаешь меня и не стыдно даже. — Ого, Хорн шутит! — фыркнула Прю. — Мир определенно сошел с ума. — Так, Август, полегче, — комментировала Фелис, сидя с закрытыми глазами. — Ты не статую из мрамора ваяешь, а волосы красишь. Они, вроде, не отвалятся. — Я стремлюсь к безупречности, — парировал Август, аккуратно промазывая очередную прядь. — Даже в таких… нетривиальных условиях. — Безупречный фиолетовый, — усмехнулась Прю. — Это звучит как название твоей будущей автобиографии. Они продолжали подшучивать друг над другом, но в их тоне не было прежней язвительности. Была усталость, странная расслабленность и какое-то новое, осторожное любопытство друг к другу. Прошло около сорока минут напряженного ожидания, наполненного шепотом, смехом и запахом химии. Наконец настал момент истины. Прю, с головой, все еще укутанной в полотенце, направилась к крошечной душевой кабине в углу комнаты. Звук льющейся воды на несколько минут заполнил пространство. Когда она вышла, ее волосы, темные от воды, были тщательно промотыжены и обернуты свежим полотенцем-тюрбаном. — Ну что, снимаем полотенце? — с театральным трепетом прошептала Сара, заламывая руки. — Как в голливудском триллере, — с ухмылкой добавила Фелис, наводя на Прю камеру телефона. — Сейчас либо мы увидим шедевр, либо… ну, знаешь. Прю сняла полотенце. Мокрые волосы упали на плечи тяжелыми, темными прядями, скрывая цвет. Она взяла фен, и под теплой струей воздуха началось волшебство. По мере высыхания, из-под темноты начали проступать оттенки — сначала глубокий сливовый, затем более яркие, почти неоновые фиолетовые всполохи на кончиках. Когда последняя прядь высохла, Прю встряхнула головой. Результат был поразительным. Фиолетовый получился не синтетически-ядовитым, а глубоким, переливчатым, с мерцающими баклажановыми и лавандовыми отсветами. Он идеально сочетался с ее холодным цветом лица и серыми глазами, подчеркивая их пронзительность и добавляя образу загадочности и дерзости. Именно в этот момент дверь приоткрылась, и на пороге снова возник Август, якобы забывший свой блокнот. Но его взгляд, скользнув по столу в поисках предмета, намертво прилип к Прю. Он замер, и его обычно собранное, критичное выражение лица сменилось на мгновение чистым, неподдельным восхищением. — Ну? — спросила Прю, поворачивая голову, чтобы продемонстрировать результат со всех сторон. Ее голос звучал вызывающе, но в нем слышалась и тень неуверенности. Август медленно выдохнул, словно забыв дышать. — Это… — он запнулся, что с ним случалось крайне редко. — На удивление… очень даже. Цвет… тебе очень идет. Он задержался. Не на секунду, а на несколько долгих минут, наблюдая, как Фелис помогает Прю нанести несмываемый уход, как пряди ложатся в итоговую форму. Он видел, как Прю ловит его взгляд в зеркале и улыбается — не своей обычной саркастичной ухмылкой, а настоящей, широкой, довольной улыбкой, от которой на ее скулах появились ямочки. — Честно, Хорн, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Ты оказался не таким уж криворуким. Прядь получилась одной из самых ровных. Может, тебе в парикмахеры податься? Специализация — «строгий аристократический фиолет». Он фыркнул, но в ответ уголки его губ поползли вверх. И тогда Прю, с внезапным озорным импульсом, обмакнула палец в остатки краски на краю мисочки и, быстрым, точным движением, поставила ему на лоб небольшой фиолетовый росчерк, похожий на диковинную руну. Сара ахнула. Фелис замерла в ожидании взрыва. Но взрыва не последовало. Август дотронулся до лба, посмотрел на фиолетовый след на пальце и… рассмеялся. Это был не тот сдержанный, вежливый смех, что бывал на публике, а настоящий, громкий и свободный. — И что же это символизирует? — спросил он, все еще улыбаясь. — Племя неприкасаемых? Или я теперь Симба из «Короля Льва», прошедший обряд посвящения? Прю смотрела на него с искренним, неподдельным удивлением. Она видела его злым, надменным, раздраженным. Но таким — расслабленным, способным шутить над собой и носить на лице след ее выходки с гордым видом — она его не знала. — Вау, Хорн, — выдохнула она. — А ты, оказывается, можешь быть адекватным. И даже… забавным. И да, — она кивнула на его лоб, — теперь ты официально первый, кто увидел итог и… приложился к нему. Носи с гордостью. Они постояли еще мгновение, глядя друг на друга в этом новом, неожиданном ключе — не как враги, а как два человека, обнаружившие друг в друге нечто любопытное и… приятное. Наконец, Август сделал шаг к двери. — Ладно, мне пора. — Он уже взялся за ручку, но обернулся. Его взгляд был уже не оценивающим, а… заботливым? — И… Прю… Ложись пораньше. Завтра же активный день. Он произнес это быстро, почти смущенно, и вышел, оставив за собой легкий фиолетовый след в воздухе и трех ошарашенных девушек. Дверь закрылась. В комнате повисла тишина, которую первой нарушила Фелис. — Ты… ты это видела? — прошептала она, широко улыбаясь. — Это был Август Хорн? Тот самый, что обычно смотрит на всех, как на недоразумение? — Он тебе… — с благоговением сказала Сара, глядя на дверь. — И не смыл сразу росчерк. И… попросил тебя лечь спать. Это же уровень заботы, сравнимый с предложением руки и сердца в его мире! Прю медленно опустилась на стул, все еще гладя свои фиолетовые пряди. На ее лице играла сложная гримаса — смесь изумления, торжества и легкой растерянности. — Я знаю, — сказала она наконец, качая головой. — Я в шоке. Он смеялся. Он действительно смеялся. И знаете что? — Она посмотрела на подруг. — Это было… мило. Черт возьми, он был милым. Оказывается, бывает нормальный парень… Или это только по четвергам, — Может, это магия фиолетового цвета? — предположила Сара. — Или твоя магия, — парировала Фелис, подмигивая. Прю снова рассмеялась, глядя на свое отражение в зеркале.