Шестой круг

Come save us from ourselves,

From Hell and consequence.

Poor Man’s Poison — Providence

Мерно и равнодушно пробил колокол, собирая паству к вечерне. С помощью священника поднявшись с пола, ощутив ногами твердь, Арсений резко пришел в себя — транс схлынул, как опьянение при виде жуткой автомобильной катастрофы. И в гулкую пустоту, оставшуюся после него, тяжелой могильной плитой рухнул гнев. — Что в свечах? Наркота? — неожиданно ощутив прилив сил, Арс шагнул к безучастно смотрящему ему в глаза отцу Антонию и схватил его за грудки, грубо тряхнув, — Пока ты их не зажег, все было нормально! Святой отец вцепился ему в локти с неожиданной силой, подавшись вперед, выдыхая ему в лицо, мечась взглядом: — Ничего там нет. Это обычная реакция на первой исповеди со мной. Спроси любого. — Нет, ты что-то сделал! — Арсу хотелось его размазать по стене, схватить за волосы и впечатать лицом в подсвечники, чтобы чистым пламенем выжечь эту мерзость, глядящую на него с таким, презрительным холодным спокойствием, — Что тут происходит? Что с этим монастырем не так? В пищу что-то подмешиваете?! Или в ладан, да? Говори! — Успокойся, Арсений, — строго бросил священник, зло сведя брови. — Ублюдок, — пораженно уронил Арс, выпуская его рясу из рук. Сжав кулак, он замахнулся — Антоний удачно отшагнул, и удар рассек воздух, — Что ты сделал со мной?! — заорал он. — Я прощаю тебе грехи твои, — быстро проговорил Антоний, предусмотрительно делая ещё шаг назад, — И я отпускаю тебе их во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь. — Не смей сейчас нести эту чушь!.. — взвился Арс, снова кидаясь к нему. — Успокойся, — жестко повторил святой отец, и тот остановился, тяжело дыша, сверкая полными ненависти глазами, — Иди прочь. Приди в себя. Не являйся, пока не разберешься с собой. — Да пошел ты, — выплюнул Арсений, зеркально ему шагая назад. — Сейчас сюда придет вся паства, — внушающе произнес отец Антоний, — Они не войдут, пока на двери весит табличка о таинстве исповеди, но ничто не помешает им услышать. Иди, Арсений. Ради себя самого — иди. Сердце больно ухало в груди, а в коридоре действительно слышны были шаги и разговоры. Арс, отшагивая, словно больной, лихорадочно метался взглядом от мрачно глядящего на него священника к рядам свечей и обратно, и так — пока спиной не встретил дверь. Распахнув ее, он вылетел в коридор, пробиваясь сквозь удивленную толпу, и побежал прочь, едва вписываясь в повороты, поскальзываясь, натыкаясь плечом на стены — подальше отсюда, подальше от пытливых зеленых глаз, подальше от дурманящего дыма церковных свечей. Во дворе, куда он вылетел, задыхаясь, оглушенный грохотом сердца, было уже темно — лишь тускло горели несколько окон. Сверзшись со ступенек, чуть не подвернув ногу, он ринулся было напрямик к воротам — но наткнулся, почти сбив с ног, на Лёшку, который возвращался из колокольни. — Что ты, брат Арсений? — обожженный паренек уставился на него с открытым, какое бывает только у детей, удивлением. Тот, памятуя близкое общение сторожа и настоятеля, не желая отвечать, рванулся в сторону, стараясь обойти его, но Лёшка схватил Попова за рукав, без единого проблеска страха перед разрушительной силой напуганного взрослого человека: — Что случилось? — Отец Антоний случился! — Арс вырвался из его руки, припуская к воротам так, будто за ним гналась стая волков. — Там закрыто, брат Арсений! — отчаянно вскричал ему вслед парнишка, — Закрыто! Ну конечно, закрыто. Арс все еще бился в глухой металл, дергал засовы и крутил запертую на ключ дверцу, когда Лёшка, запыхавшись, явно до предела напуганный, подбежал к нему, но приближаться не стал — остановился в паре метров, во все глаза пялясь на странное зрелище. Арсений, обессиленный, выжатый досуха, в последний раз ударил кулаком в ворота, что издали печальный гул, похожий на колокольный, и медленно сполз на землю, прислонившись к холодному металлу плечом. Соображение начало возвращаться к нему. Такого не бывает. Просто не может быть. «Такого не бывает — со мной или с бельем, все пятна отмывает рекой или ручьем»… не напрасно вспоминал эти строки, когда работал в прачечной с Ваней. Кажется, это было так давно… в прошлой жизни. В прошлой жизни, когда он не был таким психом, таким насмерть перепуганным ребенком, впервые потерявшим маму в супермаркете, таким слабым и немощным, как в двадцать лет у гроба бабушки, таким… жалким. Вспышка не имела никаких оправданий. Его ужас был порожден всего лишь впервые за долгое время окрепшим внутренним голосом, который он так и не научился слушать, предпочитая забивать голову удобными ЛаВеевскими постулатами, разговорами по душам с возвысившими самих себя друзьями по церкви, лекциями очевидно катившегося по наклонной совести и разума человека… Не было там, в зале, в свечах, во всем монастыре никаких наркотиков. Только правильно подобранные слова отца Антония, который чутко распознал в нем самого заурядного гордеца, так и не научившегося правильно со своей гордостью обращаться. Исповедь — это так просто. Так просто, что эта простота выбила его из привычной колеи. Желая удивить священника своими прегрешениями, он и представить себе не мог, что они, эти прегрешения — даже здесь, в монастыре, даже для людей высокого духовного сана — они не от Дьявола, а от человека… и ему как лавеисту следовало бы знать это и понимать получше других. А он воспринимал православную церковь отдельным миром, где каждый косой взгляд порицался — и совсем забыл о том, что туда приходят и там служат такие же люди, как он сам — не хуже и не лучше ни в чем. Разве что в умении принимать взвешенные решения. — Брат Арсений, — осторожно позвал Лёшка. — Прости, Лёш, — выдавил он из себя, поднимая голову. К нему, фыркая, подбежала одна из собак, подозрительно обнюхала, тычась мокрым носом в лицо. Арс рукой отвел ее морду от себя, не отгоняя, — Я что-то… перенервничал, наверное. Дьявол, я, наверное, просто отвратительно выглядел. И все видели… — Что случилось-то, а? — Лёша, немного осмелев, подошел ещё ближе, присел рядом на корточки, не глядя потрепав пса за уши, чтобы не приставал. — Исповедовался, — пересохшие губы треснули, когда он попытался нервозно улыбнуться, привалившись горячей щекой к холодным воротам, даже не успевая подумать о том, что они грязные, — Представляешь?.. — А-а! — с облегчением закивал сторож, — У батюшки настоятеля всегда так, ты не беспокойся, брат Арсений, у многих так бывает, я видел. Он как-то правильно очень говорит, — уважительно сообщил он, — Как огнем выжигает… Лёшка продолжал что-то болтать, успокаивая по мере своих наивных сил, и Арс не пытался слушать, отвлекаясь лишь на отдельные слова; собравшись, в конце концов он поднялся на ноги, без энтузиазма отряхивая с одежды грязь улицы и пыль молельного зала. Собака заплясала возле них, крутясь и восторженно лая. Лёша, хоть и торопился на вечерню, не поленился провести его до кельи — а там, пообещав зайти перед бдением и проверить, как у него дела, прикрыл дверь и с топотом припустил по коридору обратно, навстречу молитве. Арсений, в чем был повалившись на свою койку в пустой келье, замер без движения, уставившись в потолок, отпуская мыслительный поток самостоятельно, без его измученного участия, делать выводы из перенесенного опыта первой исповеди. *** Пропустив вечерню, ужин и подготовку к бдению, проведя все время в келье в полном одиночестве, Арсений полностью оправдал перед собой обобщенный принцип «человек привыкает ко всему». Перекроив в различных смыслах и порядках пять степеней принятия, он насильно выгреб из уголков своего сознания весь гнев, всю обиду, весь ужас и почти весь стыд. Он поступил как невоспитанный придурок. Ощущение чужой власти сдавило его сердце тисками — химической реакцией отторжение, неверие и смятение породили гнев, который всегда, неизменно давал осадком горячий, пробивающий на слезы стыд. Не распознав в священнике тонкого садиста-манипулятора (а может, интуитивно пожелав с ним потягаться), он добровольно сдался в его руки, вывалив посредством театральной постановки низкого пошиба все, что долгие годы копилось в душе. Те же признания, только другими словами, иными эмоциями, с прямо противоположными целями, он излагал и в обстановке своей церкви, в кругу коллег по философии, выслушивая их мнение и советы, рассуждая на равных, не прося прощения и не рассчитывая на понимание. Оттого сейчас, в процессе спонтанной исповеди, на коленях перед богом, в которого он не верил, по указаниям совершенно ненормального священника — все произошло иначе. И это его напугало до чертиков. А он, в свою очередь, отыгрываясь за свой ужас, напугал всех остальных — Ваня, вон, до сих пор так и не явился в келью. Черт возьми… Посчитав очередность колоколов, сверившись с часами, Арс предположил, что вот-вот должен быть пробит отбой — а так как сегодня канун Рождества Богородицы и впереди ночное бдение, никто не отправился спать, все ждут начала службы. Может, удастся увидеть снова отца Антония? Извиниться, что ли… Помимо искреннего сожаления по поводу своего поведения, Арсением двигал и справедливый расчет: агрессивные послушники монастырю ни к чему (особенно в период проверки епархии), значит, его не сегодня-завтра вежливо и аккуратно попросят покинуть заведение. А у него вообще-то планов невпроворот — ладно Овсени и потайная дверь да иконой, тут хоть бы с Ямой разобраться… он потратил здесь столько времени и сил, моральных и физических — будет попросту глупо и обидно бросить все на полпути. Значит, надо хотя бы попытаться вымолить себе прощение. Что обычно говорят христиане на этот счёт? Бес попутал? Дьявол нашептал? Хоть бы дурку не вызывали… Арсений нехотя переоделся в рясу, равнодушно роняя грязную одежду на пол рядом с кроватью, и смущенно, словно заглядывая в кухню к язвительно улыбающейся маме на утро после пьянки, выполз в коридор. Как назло, по пути ему попались несколько группок людей — и каждая группа, чтоб ее, при виде него тут же замолкала и смотрела с любопытством и легким опасением, пока он не проходил мимо. Взгляды жгли кожу, и безумно хотелось бросить праздным зевакам что-нибудь нелицеприятное — но на сегодня пока достаточно было проступков с его стороны. Надо было изначально быть тише воды, ниже травы, а не лезть с вопросами и эмоциями — теперь-то поздно уже пытаться исправить положение и репутацию. Дверь в молельный зал была заперта. Немного подумав, Арс заглянул в трапезную, в кабинет, постучался в библиотеку — везде были люди, которые все так же резко закрывали рты при виде него; но вот отца Антония среди них не оказалось. Помог ему брат Димитрий, возившийся с комиссией в часовне за проверкой каких-то книг — причем помог с такой неприятной высокомерной ухмылкой, что захотелось врезать то ли ему, то ли себе. — Настоятель пошел подышать воздухом. Наверное, ожидал, что Вы со временем придете, — окинув Арса длинным взглядом с ног до головы, он добавил: — Быстро Вы сообразили. Дьявол, ну почему нельзя просто сказать, без всей этой фигни? И вообще, почему Димитрий так уверен, что он идет именно просить прощения? Может, он и успокоился, но ищет отца Антония именно для того, чтобы набить ему морду — на этот раз по-настоящему, результативно! Настоятель обнаружился у ворот — Арс с крыльца разглядел на фоне окна Лёшкиной сторожки знакомый высокий силуэт с огненным глазком сигареты. Ночь выдалась не по-осеннему холодная, куртки у гениального путешественника-стратега Попова не было (он вообще не планировал задерживаться здесь, вот и приехал, как дурак, с одним рюкзаком), поэтому он по-тихому умыкнул с общей вешалки чей-то бушлат защитной расцветки, воняющий коровником. Без фонарика, осторожно шагая в темноту, ориентируясь на один лишь рыжеватый маяк сторожки, он двинулся через двор, чувствуя, как все накопленное мужество медленно стекает по ногам, оставаясь мокрыми отпечатками на земле. — Брат Арсений! — раздалось шепотом в темноте впереди. Видимо, Антоний там не один — с Лёшкой общается. Как будто знали — перед Лёшкой ему тоже хотелось извиниться. Может, его инцидент они сейчас и обсуждают? Огонек сигареты прочертил дугу в воздухе — отец Антоний опустил руку, его силуэт повернулся лицом к Арсу на фоне прямоугольного оранжевого окна — точно картина в жанре экспрессионизма. Приблизившись на негнущихся ногах, Попов остановился рядом с ними, осознавая, что снова, снова — на фоне яркого света лицо Антония оставалось в тени, а он сам — на свету, будто под микроскопом. — Вы пришли меня убить? — слегка даже весело спросил его священник, поднимая к губам сигарету. Клубы дыма объяли его голову нимбом. — Я пойду, да, батюшка настоятель? — видимо, каким-то образом сообразив, что Антоний говорит не всерьез, и что последующая беседа является конфиденциальной (а может, святой отец сам ему это сказал заранее?), Лёшка почтенно поклонился и зашлепал по направлению к зданию монастыря, откуда только что вышел Попов. — Сигарету? — весьма миролюбиво, а может, испытующе, предложил Антоний. Из темноты в скупом оранжевом сиянии вынырнула его рука с открытой полупустой пачкой. Арс собрался было отказаться, но, поразмыслив, вытащил одну сигарету и взял зажигалку. — Я бросил семь лет назад, — нашел нужным сообщить он, щелкая огоньком у своего лица. Втянув горький дым, мгновенно обозначивший внутри ребер пределы легких, он кашлянул с непривычки, — Даже когда выпивал, не курил. — Здорово, что такой повод появился, — сумрачно улыбнулся отец Антоний, не таясь. — Я должен извиниться. — Если прям уж должны — не надо. — Не цепляйтесь к словам, — без какой-либо экспрессии, устало, совсем как сам священник, попросил Арс, — Мне нужно извиниться перед Вами. Попросить прощения. Выбирайте любую формулировку, какая понравится. — Никакая не нравится. Но продолжайте, мне очень интересно послушать, что Вы скажете. Дым от двух сигарет, скрадываемый осенним ветром кануна Равноденствия, ворчание копошащихся за оградой собак, невнятные голоса из ближайшего окна, тревожный шум сосен — атмосфера мало располагала к очередной исповеди. Да и Арс бы не перенес ничего подобного снова, к тому же так скоро — недостаточно еще отрефлексировал произошедшее. Хотелось поскорее уже извиниться и убедиться, что дальше всё пойдет своим чередом, что никакое предвзятое отношение в стенах монастыря ему не грозит. Хорошо, что он почти не видит сейчас лица священника — это бы точно никак не помогло, а то и навредило. — Я испугался. Наверное, впервые за всю жизнь так сильно. Мне никогда ещё не приходилось настолько отчаянно рассказывать совершенно незнакомому человеку такие… вещи. — Какие вещи? — равнодушно спросил отец Антоний, — Банальные? Примитивные? Будьте точнее. — Для Вас, выслушавшего, наверное, сотни исповедей, может, и банальные, — возразил Арс, мгновенно забыв, что не планировал вступать в полемику, а хотел просто извиниться, и затем вновь спрятаться от греха подальше в келье до утра, — А для меня это стало откровением. И это напугало меня. Как понимаете, очень сильно. И… мне очень жаль, что я замахнулся… — В Вашу защиту — Вы сделали это достаточно медленно, чтобы я смог увернуться. Нет, он опять нарочно провоцирует. Но на этот раз Арс не доставит ему такого удовольствия и не поддастся. Он очень хорошо помнил, что замахнулся достаточно резко. — Я искренне сожалею, — усилием воли пропуская его замечание мимо ушей, произнес Попов, — И готов в наказание, или покаяние, или что там ещё, выполнять дополнительные обязанности, молиться, там, не знаю… — Позвольте, в своем монастыре я бы хотел сам назначать все наказания за проступки, — прервал его Антоний. Отвернувшись, так, что свет окна на мгновение просветил ореолом его кудри, он неспешно затушил сигарету, рассыпав искры, и уронил бычок в мусорный бак. Затем, так же не торопясь, явственно испытывая терпение и наслаждаясь этим, повернулся обратно, устраиваясь прямо по центру окна, точно образ на иконе, — В моем понимании, Вы уже достаточно себя наказали. Хотя и, наверное, ни за что — нет ничего превратного в проявлении эмоций, пусть и таком ярком и… разрушительном. Смирение и покаяние, выходит, уже не котируются? Интерпретации священных учений этого священника продолжали удивлять с неутихающей частотой. — Спасибо, — неуверенно ответил Арсений. Спохватившись, затянулся дымом забытой сигареты, не зная, что ещё сказать — цель будто бы достигнута… — Хотите поговорить о том, что рассказали мне на исповеди? — с неподражаемо опасной мягкостью поинтересовался отец Антоний — и вновь, как по команде, внутри Арса все свернулось в теплый липкий ком назойливо пульсирующего желания. Черт возьми, он бы многое отдал, чтобы сейчас оказаться снова в Петербурге, написать одному из своих случайных, но вполне успешных партнеров, тех редких счастливчиков, перешедших в разряд «повторных по настроению», чтобы просто трахаться до потери пульса, выбивая из памяти чертов монастырь и этого проклятого священника, который либо понятия не имеет, что творит с ним, либо прекрасно все осознает и глумится нарочно. — Думаю, я уже достаточно наговорил, — ответил он, сплющивая фильтр бесполезно тлеющей сигареты пальцами. — Вам виднее, — голос в темноте звучал тягуче, словно мед — Дьявол, скажи он сейчас снова стать на колени для исповеди, прямо на этот грязный бетон, покрытый землей, листьями, собачьим дерьмом — Арсений бы стал, не раздумывая. И что у людей за склонность подчиняться — высшим силам, богам, другим людям?.. За последние дни столько навалилось — непонятного, незнакомого, раздражающего, удивительного… Но сейчас, здесь, в холодной темноте ночи перед Мабоном, после нескольких часов размышлений в тишине и долгожданном одиночестве, после освобождающей вспышки давно сдерживаемой ярости, после всех диких открытий — пазл наконец начал складываться. В картинке легко находились детали, и столь же запросто подходили друг к другу — и Яма эта, где, по мнению старовера, некто падший бесконечно молит о прощении, и отец Антоний, сошедший с полотен и прекрасных скульптур, посвященных Люциферу, и древняя икона, странным образом носящая его лик… все эти нецерковные разговоры, лишенные христианской логики проповеди, пропаганда свободного мышления, отказ от православных условностей в угоду спокойной мирной жизни… — Вы Дьявол? — спросил Арсений прямо, сглатывая ком в горле. Просто хотелось спросить. Его уже и так считают тут местным дурачком, несдержанным и неуравновешенным — от еще одной глупости ему не убудет. Надоело все носить в себе. Надоело подозревать. Позади него раздался ударом сердца гром колокола — одиночный, разлившийся по всей округе. — Арсений, — с легчайшим укором протянул священник, и у него сердце ушло в пятки, а воздух в легких заледенел, — Разве ж Дьявол бы ответил на этот вопрос правду? Шестеренки критического мышления, едва споткнувшиеся минуту назад, до вопроса, о столь желанный для объяснения множества трудностей и странностей мистицизм, натужно захрипели и — завертелись ещё быстрее. Дьявола нет на свете, его придумали люди, чтобы оправдывать свою жизненную позицию, состоящую из желаний врать, воровать, портить и обижать. Дьявола нет на свете, его образ, как один из самых сильных и осуждаемых в мировом пантеоне, взяли под свое крыло сатанисты и оккультисты, чтобы стращать наивных болванов, размахивающих Библией, которую никогда не читали. Дьявола нет на свете — есть только бесконечное количество поколений людей, которые, отвыкнув с самого начала времен рассчитывать только на себя, создали себе идеальное оправдание — в жестокости и глупости, в невозмутимой свободе и пробивной целеустремленности. Отец Антоний не Дьявол, не Люцифер, не Сатана — просто тонкий знаток психологии, разбирающий людей по ниточкам нервов с любопытством лаборанта, ставящего опыты на мышах. Яму создало не падение с огромной высоты прекраснейшего ангела, разочаровавшего своей гордыней самодура-бога. А икону рисовали с кого-то другого — да и, в конце концов, почти все образы похожи между собой. Все так же приземленно, как и было прежде. — Простите, — выдохнул Арсений, потирая лоб тыльной стороной ладони, — Я что-то совсем растерялся… — Потому Вы здесь — чтобы найти свой путь, — обыденно ответил отец Антоний, трогаясь с места, чтобы вернуться в монастырь — как всегда, без лишних прощаний. Проходя мимо Арсения, он остановился, коснувшись его плеча своим, и, повернув голову, негромко спросил: — А Вы знали, что в старых латинских Библиях «Люцифером» называли вовсе не Дьявола, а Христа? — Арсений повернул голову, встречаясь с ним глазами — те вспыхнули на свету, чернеющим зрачком напоминая, что ночь ещё только начинается, — «Светоносный». Забавно, как потом это слово стало именем главного Врага человечества. Довольный своим вбросом, священник легко продлил усмешку с одного уголка губ, и двинулся дальше в темноту двора, оставляя Арса наедине со своими мыслями. — Приходите на бдение, — донеслось ему напоследок, и он тут же со всей уверенностью решил, что непременно так и поступит. *** На всенощной службе на него так и продолжали коситься, и отец Антоний не сказал по этому поводу ни слова, будто не замечая. Арс, конечно, был рад, что на его проступке настоятель внимания во всеуслышание не акцентировал, но все же не сильно бы рассердился, скажи священник перед молебеном хотя бы пару слов о том, что надо прощать ближнего своего и все такое… ну и ладно — все равно вскоре все сосредоточились на чтениях. Под псалмы Давида, читаемые паствой в стиле отца Антония, без напевов, сам священник неспешно прогуливался вокруг толпы, без особого старания размахивая кадилом. В памяти Арсения ещё свежи были подозрения в том, что монастырь использует какие-то наркотические испарения для контроля паствы, поэтому он поначалу подозрительно принюхивался и приглядывался, пытаясь заметить хоть какие-то перемены в себе и окружающих — тщетно, все как обычно. Только спать хотелось просто дико, но это вряд ли можно объяснить действием каких-то веществ. Затем дьякону, который стоял на своем привычном месте в праздничном облачении, пестрящем золотом и бисером (Арсу и остальным, привыкшим к монохрому и отвыкшим от блеска, аж глаза слепило от этого ночного кошмара любого адекватного дизайнера), было предложено в качестве большой почести чтение из Ветхого Завета; Арсений, вспомнив подслушанный им хитрый план брата Димитрия по распределению обязанностей на время бдения, только восхитился находчивостью монаха. Дьякон чопорно принял приглашение, занял место за кафедрой, и за чтением, стараясь подать себя как профессионала подачи и толкований, проявил все чудеса демонстративности и эпатажа, присущих неудавшимся актерам — Арсу, как человеку с высшим актерским образованием (пусть и ни разу в жизни не пригодившимся — после РГИСИ он почти сразу пошел по рукам отделов продаж и маркетинга различных петербургских компаний), было и смешно, и попросту больно смотреть на его выступление. Дьякон читал Ветхий Завет с тем напускным пафосом, с каким читают предвыборные речи: растягивая слова, будто они были тяжелы от собственной святости, и делая паузы в тех местах, где, видимо, по его мнению, должны были звучать аплодисменты. Паства непонимающе и малость испуганно пялилась на него круглыми глазами, привыкшая к размеренному и спокойному голосу их настоятеля… который, кстати, стоял там же, у кафедры, вместе с Димитрием и Павлом — такой же скучающий, как и всегда на службах, и даже немного сонный. Арсений, уже в который раз потеряв нить повествования, отвлекся окончательно, украдкой разглядывая священника, которому он за сегодня принес немало хлопот. Под этим углом свечи освещали его лицо немного лучше, но сильнее подчеркивали мешки под глазами и утомленно расслабленную линию челюсти. Отец Антоний смотрел куда-то в пространство, не моргая, как обычно выше всего мирского и суетливого, и слишком далеко от пространных речей о Деве и пророчествах Рождества… почему-то и ковчег туда затесался. Не важно. Арсу сегодня священник открылся с новой стороны — и к этой стороне он пока относился с исключительной опаской, не лишенной, впрочем, любопытства, вроде того, с каким зоологи подкрадываются к раненому тигру, представителю исчезающего вида. Попов сегодня и себя узрел с другого, неожиданного ракурса — и уж это-то ему точно придется прорабатывать не меньше полугода. Комплекс грешника, выбравшего и принявшего себя, но не согласовавшего этого с воспитанием и самосознанием, оказался довольно хрупким каркасом для полноценной, порядочной жизни сатаниста, полной борьбы и умственной работы. Должно быть, помимо невнятных извинений, стоило сказать священнику ещё и спасибо за возможность таких открытий. Арсений прекрасно знал, что он нарцисс, или что-то в этом роде, но он-то жил с этим тридцать два года; а отец Антоний раскусил за два или три коротких диалога ни о чем, мгновенно подобрав нужные отмычки, чтобы взломать его годами взрощенную защиту и добраться до самого живого и чувствительного, как зуб с оголенным нервом. И это было горячо. Одно дело — западать на внешность, другое — тащиться от характера и манер, третье — плевать на все ради одного только обалденного чувства юмора, четвертое — заводиться до ненормального от проявления острого ума и холодного интеллекта, ну и так далее по списку, по настроению; но когда совпадают сразу несколько аспектов, вот как в случае с безумно привлекательным, раздражающе умным, немного вспыльчивым, роскошно манипулятивным отцом Антонием — джекпот. Чаще всего, разумеется, по закону подлости, такие прелестные поехавшие парни предпочитают девушек. Но чтоб с такими качествами, и вдруг священник — это что-то новенькое. Взгляд Арса коснулся губ святого отца — выглядят мягкими… а этот самодовольный изгиб, тщательно замаскированный под серьезность… Черт. Какие они на вкус? Он легко представил себе, как колется короткая рыжеватая щетина настоятеля. Мог ли отец Антоний столь же просто, как прочел его тщательно спрятанные слабости и подобрал нужные слова с первого раза, рассмотреть в нем гея? Наверное, мог. Потому так играючи провоцировал, чтобы вывести на чистую воду? Или шутки про священников-геев — ни черта не шутки? Правда, обычно такое про католиков говорят, но не важно. Не могло Арсу так повезти. Он даже не был уверен до конца в том, что его не выгонят из монастыря сразу после убытия комиссии. Словно почувствовав, что его сверлят взглядом, Антоний поднял голову и проскользнул взором по рядам — Арс тут же отвернулся, пожалуй, слишком поспешно. А когда осторожно взглянул снова — тут же столкнулся с внимательными зелеными глазами, глядящими исподлобья. К чему был тот «забавный факт» про прозвище Христа из латинских Библий? Чтобы ради потехи поддержать в Арсении его тревожные суеверные подозрения, что настоятель монастыря — Сатана? Все вокруг пришли в движение, видимо, после сигнала, который Арс пропустил мимо ушей — подошел черед литии, освящения молящихся и продуктов, несущих символический смысл. По отработанной схеме в зал внесли длинный стол из трапезной, застелили скатертью, выставили блюда с хлебом, бидоны с пшеницей, бутылки вина и масла; затем паства столпилась плечом к плечу, готовая к освящению. Отец Антоний принял у брата Павла чашу со святой водой, прочел молитву, затем взмахами мокрой кисти покрыл каплями весь стол и всех людей — паства умильно моргала, кланялась, крестилась, и Арс вместе с ними, чтобы не совсем уж выделяться из толпы. Дьякон и его прихвостни в углу завыли какой-то, видимо, псалом, ужасно напоминая Арсу его тетушек и дядюшек, которые на любом семейном празднике, наклюкавшись еще до подачи горячего, включали караоке в соседней комнате. Увлекшись наблюдением за ними и проведением ассоциаций, он не заметил, как коварная кисть, смоченная святой водой, оказалась совсем рядом — вернее даже, он сам виноват, повернув голову именно в тот момент, когда Антоний плеснул воду на послушников, потому что вряд ли священник бы нарочно планировал подобную операцию. Капли окатили всю правую часть его лица, даже захотелось заняться ребячеством и зашипеть, будто вода жжет его кожу, как одержимому демоном; вместо этого он с легкой укоризной взглянул на святого отца. Тот заметил, проказливо сверкнул глазами, обмакнул кисть в чашу и с размаху поддал ещё целым веером воды, на этот раз по личному адресу Арсению в лицо. Тот, не успев среагировать на подобное предательство, рывком отвернулся, фыркнул, принялся протирать глаза пальцами — рядом кто-то прыснул, Илья явственно затрясся, стараясь не заржать, а Орлов, не выдержав, кашлянул в кулак, усиленно скрывая смешок. — Ну всё, отец Антоний смыл все твои грехи, теперь придется новые зарабатывать, — шепнул Арсу стоящий рядом брат Павел. Тот закивал, утирая лицо рукавом, усмехнувшись истинной иронии этих слов. *** Праздничный день, трижды проклятое ночное бдение и ужасающе короткий сон так перекроили привычное расписание, что Арс даже дважды уточнял у разных людей, верно ли он понял, что утром, между литургией и завтраком, у них снова оказываются свободны почти целых два часа — под келейное правило, конечно же. Ночь тянулась бесконечно, казалось, вчерашний день все никак не закончится — к тому же Арсений уже больше двенадцати часов, с обеда, вообще ничего не ел (кусочек освященного хлеба и глоток вина не считаются). Поэтому, сонный и раздраженный, на праздничной литургии, в полном ощущении, что угодил в День Сурка, он топтался в своем заднем ряду в нетерпении, отчаянно сдерживая зевки. Все же, как ни ждал он конца молельных страданий, выслушать слова отца Антония ему все-таки пришлось. И понаблюдать реакцию на них всех остальных — тоже, ведь с утра зал был битком забит: помимо монахов, трудников и послушников, которые жили в монастыре, на литургию пришли все деревенские, включая девушек, и, конечно, комиссия епархии, которые день рождения Богородицы воспринимали за праздник явно только формально. — Вознесём сердца наши — не в страхе, но в силе, — звучал голос отца Антония, очаровывая, приковывая внимание — несмотря на то, что слушали они его тексты постоянно, он никаким образом не терял своей силы, — Ибо в каждом из нас заложено начало света и тьмы, и сам человек решает, что возжечь… Арс заметил, как стоящий возле священника брат Димитрий, до того совершенно умиротворенный, на эту реплику скосил глаза — сначала на святого отца, потом на дьякона. На счастье, дьякон либо ничего не заметил, либо вообще не слушал, сосредоточенный на том, как подобострастно смотрят на молодого святого отца деревенские девушки. Старый хрыч. — Радуйся, Мария, не потому, что смирилась, но потому, что приняла тяжесть предназначения, — билось между стен хрипловатым голосом Антония. Павел и Димитрий мельком переглянулись и синхронно поджали губы — похоже, священник опять заигрывает с дозволенным, и это их слегка даже веселило, — В каждой душе, что ищет путь свой — отзвук Твоего рождества. И да не постыдимся огня, зажжённого в сердце, ибо, как Ты взрастила плоть Божественную, так человек растит в себе искру — и держит её, пока жив. Не ради послушания, но ради творения… Тут уже дьякон проснулся и воззрился на Антония, пытаясь понять, послышалось ему или нет, но следом началась новая молитва, подключились Павел с Димитрием, и Феодор уже ничего не мог поделать. Арсений откровенно сдерживал смешок, даже тень улыбки, ощущая, как скребется в груди злое веселье — потрясающий все-таки этот чертов священник, так ловко и безрассудно ходить по грани ещё надо уметь. Шлифануть концовку литургии Антонию удалось блестяще. Сверкнув взглядом, кажется, с коварством и весельем, он доверительно наклонился к своей пастве и проникновенно произнес: — Благословенна Женщина, что сказала «да» не из страха, но из понимания. И благословен всяк, кто выбирает с открытыми глазами. Аминь. — Аминь! — с готовностью подхватили слушатели. — Ну это «аминь» уж сто процентов, — одобрительно, еле слышно пробухтел рядом с Арсением Илья. Паства начала веером разбредаться по залу, к свечам и иконам, — Слушаю его каждый раз и удивляюсь, как он все так понимает и объяснять умеет. — Ты согласен с ним? — полюбопытствовал Арсений. Илья непонимающе посмотрел на него, и Арс поспешно разъяснил: — Просто интересуюсь. Я смотрел всю службу на дьякона, так вот он, похоже, не очень-то согласен с позицией вашего отца. — А ты всегда ориентируешься на мнение окружающих, прежде чем выработать свое? — неожиданно строго спросил Илья, и Арс аж рот захлопнул от неожиданности и — судя по жару в щеках, залился краской до самых ушей — впервые за очень долгое время. Даже вчера, после всех ужасных слов и резких действий, он как-то достойнее, пожалуй, держался, не превращаясь в красный мак. Илья, видимо, сообразив, что получилось грубовато, извиняясь, неловко заулыбался и легко ткнул Арсения кулаком в плечо: — Прости. Ты, наверное, наши порядки ещё не понял до конца. Дело было не в порядках — Илья все верно сказал, абсолютно верно, вернее попросту не бывает; и Арс бы рад это признать вслух, но сил и смелости хватило лишь промямлить что-то невразумительное, переведя глаза подальше от Ильи, куда угодно — и натыкаясь на отца Антония, который смотрел, кажется, прямо на него из глубокой тени. Распятый деревянный Иисус над ним уже совершенно точно улыбался — в агонии и ярости. *** Свободное время после литургии все, кроме Арса, к счастью, решили провести в стенах монастыря — во всяком случае, никто к нему в поход в Кладбище не присоединился: он несколько раз это параноидально проверил, но продуваемая насквозь сосновая роща надежно укрыла его от всего мира, позволив спокойно и благополучно добраться до дупла с тайником — разум просил смены обстановки, а глаза скучали по печатному слову. Все электронные книги на телефоне оказались уже прочитанными, либо не по настроению. Сатанинская Библия, с ее знакомо затертыми уголками и ломкими страницами, легла в руки тепло, по-родному — Арс, откинувшись на ствол дерева, раскрыв книгу на случайной странице, по-детски прижался носом, вдыхая запах — уже не такой, как у новой книги, менее насыщенный, но более богатый, домашний… Арс скучал по своей съемной квартире с большой кроватью, застеленном постельным бельем со Скуби-Ду на повседневной основе, и обычным стильным белым — на случай приятного вечера с кем-то из круга очень близких знакомых; скучал по французскому окну в спальне, ради которого пришлось покупать отдельный моечный агрегат, скучал по вечно заедающим конфоркам, по разномастным плиткам кухонного фартука, по таблице Менделеева на шторке в ванной, по забавным магнитам на холодильнике и ещё более забавным чашкам. Скучал по своей в общем-то неплохой работе, по пятничным посиделкам с коллегами, по лазанию на скалодроме по настроению, по созвонам со старшей сестрой и племянниками, по походам в театр с флягой коньяка, по мелким мошенничествам на пару с товарищем-исскуствоведом ради бесплатных билетов в музеи и галереи, по полным ругани пробежкам до поднимающихся мостов. По сходкам в церкви тоже скучал. Он опустил книгу и, проведя пальцем наугад, выбрал строчку. «Чтобы манипулировать человеком, нужно научиться привлекать и удерживать его внимание. Три метода, которыми приказ «смотреть» может быть реализован, следующие: использование секса, сострадательности, удивления, либо любая комбинация из них» Книга Белиала, ну конечно. «Белиал» значит «без хозяина»… руководство по обладанию собой и первые шаги к управлению другими. Арс перечитал абзац без удивления — смирившись со вчерашним, в глубине души он уже обстоятельно признавал, что отец Антоний удерживает внимание и вынуждает с собой соглашаться с помощью двух аспектов из трех. Потому что сострадание очевидно ниже его достоинства и интересов. Он удивляет своими взглядами, цепляет, тащит за собой, завлекает, интригует; и он же — слишком хорошо для человека своего сана осознает свою мрачную, пугающую, топкую, затягивающую привлекательность. А вот это, как говорится, «прекрасно понимаю, но доказать не могу». Конечно, Арс скрепя сердце не исключал, что сам себя накрутил — снова: выдумал невесть что о вполне себе обычном священнике, наделил его не приличествующими духовному сану качествами. Было бы куда приятней, конечно, фантазировать о порочном святом отце, но он так уматывался каждый день в монастыре, что даже такая тривиальная вещь как самоудовлетворение начинала казаться пыткой, ради которой приходится жертвовать силами и временем, которое можно потратить на сон; и все же, настоятель монастыря в его представлениях продолжал обрастать целым ореолом всего того, что нравилось Арсу в мужчинах. Отличное же время ты выбрал для легкой и игривой влюбленности. А, учитывая события вчерашней исповеди, уж какого подходящего человека… Арсений досадливо захлопнул книгу и сунул ее обратно в пакет, звякнув бутылкой вина. За несколько дней сравнительного затишья мышление казалось болезненным процессом — особенно при обработке явно неутешительных данных. Самообман не входил в список добродетелей ни в одной нормальной философии мира, оставаясь средоточием факторов, отвлекающих от действий, способных что-то изменить по-настоящему… Или это о молитвах говорилось? Какая разница, что одно, что другое… Сжав напоследок в ладони крест, оставив на коже четыре болезненные вмятины в напоминание, Арс спрятал пакет с вещами, вернулся на тропу и, сверившись со временем, припустил в деревню, надеясь вернуться в монастырь как раз к завтраку. Поймав сеть на пригорке и немного помучавшись с заедающей отправкой сообщений, он прогуглил Тёплые Овсени, чтобы убедиться, что Олеся правильно его поняла и что он правильно понял Олесю, а затем коротко написал в «Котёл» о своих планах на Яму и сторожа-старовера. Про потенциальное сборище язычников при монастыре решил пока коллегам не сообщать — до конца ситуация не ясна, да и вряд ли это важно для их общего дела. Умолчал он и о все более и более беспокоящем его душу священнике и вчерашней мозговыносящей исповеди. Напоследок лишь поздравив их с Мабоном, он скачал себе пару книг, и бегом спустился по тропе обратно, надеясь не заплутать, как в прошлый раз. Повезло — дорожка вывела его точно к деревне, почти к березе, где находилась нужная развилка; Арс пробежал мимо домов и дворов, заросших по пояс, без особого любопытства разглядывая сто лет как заброшенные постройки и срубы. Вымирает глубинка… оттого и, опять же, странно, сколько здесь молодежи. Олеся сама рассказывала, что почти все они местные — что-то он не додумался спросить и о пожилых, или хотя бы людях среднего возраста. Ага, сразу «Дети кукурузы» вспоминаются… Обычно ведь молодые стараются в городе прижиться, развиваться, семью завести, работа, опять же, вся там. Что их в этом монастыре так держит? Где-то далеко захрустела по колдобинам машина, фырча мотором — пока Арс добрался до березы, заинтересованно озираясь в поисках гостей на автомобиле, его как раз нагнал «Патриот», залепленный грязью по самую крышу. Арсений отступил было в сторону, пропуская машину и сомневаясь, стоит ли тормознуть, чтобы подкинули до монастыря — явно туда направляются — как «Патриот» сам остановился совсем рядом. Боковое стеклом опустилось, и оттуда вместе с волной грохочущей музыки выглянул странный тип с внимательным лицом южного торгаша на овощном рынке, со странной прической с хвостиком и выбритыми боками. На голой коже над ушами плелась вязь татуировки — Арс даже не разглядел с первого взгляда, к какой культуре она имеет отношение. — В святого Луку? — гаркнул мужчина с хвостиком, даже не пытаясь убавить музыку. Арсений, не веря своему счастью, кивнул, радуясь, что не стал перед уходом переодеваться из рясы в толстовку и джинсы, — Запрыгивай! С зеркала заднего вида свисала, болтаясь на каждом ловком прыжке «Патриота», целая горсть брелков — Арс сквозь тряску признал в них какие-то обереги, причем совершенно разных направлений: и кресты, и полумесяцы, и синие камни от сглаза, разноплановые медные и бронзовые бляшки с символами, плетеные из тонкой кожи замысловатые знаки, глаз Фатимы из какого-то молочно-белого камня, волчий коготь с перьями и бусинами, пентаграммы, гексаграммы, звезды Давида и Эрцгаммы, и вообще черт знает что. Если этот человек действительно суеверен, то он боится вообще всего. Помогает такая связка амулетов, интересно? Арс с интересом покосился на водителя, который, покачивая головой в такт Powerwolf (что за восхитительный плейлист для поездки в монастырь), внимательно следил за дорогой, привычно крутя руль и практически не застревая. Любопытно, есть ли среди его талисманов оберегающий от ям и бездонных луж в дороге?.. Вязь татуировки на его голове начиналась над ушами, уходила к затылку, там объединяясь замысловатым узором — и все же Арсений не мог в нем признать ни славянский, ни восточный, ни ещё какой-либо знакомый ему орнамент. — Уехала комиссия? — неожиданно спросил водитель, и Арсений быстро отвернулся обратно к дороге. Он, кажется, догадался, кто это, и по вопросу только сильнее убедился: это и есть тот Сергей, который уехал на время, который наказал передать староверу Алексею сахар, и возвращения которого во время пребывания комиссии отец Антоний очень не хотел. Ну ещё бы, если сейчас во двор монастыря въедет «Патриот» с ором на латыни под метал, и оттуда вылезет этот диковатый черт с татуировками и странной стрижкой… о, Арс бы многое отдал за лицезрение подобной картины. — Нет, все еще мотают нервы, — ответил Арсений, стараясь перекричать музыку. Сергей тут же прикрутил динамик. — Замечательно, значит, есть ещё шанс попортить нервы в ответ, — хмыкнул он, — А ты давно у нас? — Неделю. — И ещё не сбежал? — усмехнулся Сергей, но как-то беззлобно, и при этом без сочувствия — Арс даже не сразу сообразил, какую эмоцию использовать. Уж больно много за это время свалилось на него нового и странного — сбежать, конечно, хотелось, но не стоило затраченных усилий, — Как звать-то тебя? — Арсений. — Сергей, — подтвердил тот его догадки, всматриваясь вдаль, где за прыгающими деревьями уже белели стены монастыря, — А что это сейчас за праздник? Знамя вон подняли. — Рождество Богородицы, — недоуменно ответил Арсений. — А, точно, — тот рассеянно хлопнул себя по лбу, — В днях запутался. Ну и отлично, значит, бесконечную ночную службу я пропустил? Да? Во как! Одни хорошие новости! Еще на подъезде Сергей начал сигналить, и Лёшка, расторопно среагировав, открыл ворота — «Патриот» въехал истинно по-царски, распугивая отвыкшую от крупных автомобилей живность. Арс не успел выбраться из салона, когда увидел, как из кухни уже бежит через весь двор радостная Вика, сжав кулаки от нетерпения и радости: — Серега! Наконец-то! Они с выпрыгнувшим из машины Сергеем с разбегу, крепко, восторженно обнялись, будто сто лет не виделись, расцеловавшись в щеки, тут же засыпали друг друга вопросами и ответами — Арсений ускользнул от них незаметно, чтобы не мешать. «Патриот», оглашая двор звуками тревожного органа перед вступлением в мощную гитарную партию, шумно фырчал мотором, отдыхая после многокилометровой встряски. По коридору ему навстречу попалась святая троица — хмурый Антоний, разгневанный Димитрий и ожидающий возможности безнаказанно поугарать Павел, которые явно шли на звуки пришествия Сергея. — А музыка-то хорошая, — сказал им Арсений, проходя мимо. Брат Димитрий дернулся было к нему, чтобы что-то рявкнуть, но священник не глядя ухватил его за плечо и развернул на прежний маршрут, поторапливая. Арс задержался на минутку, дождался, пока музыка утихнет, и со спокойной душой отправился в трапезную, чтобы наконец утолить ворочающийся в слипшемся желудке голод. На этот раз, видимо, в честь праздника, в тарелках их ждали тушеные овощи из тех, что они на днях собирали в поле, и по несколько тонких кусочков жареной рыбы. Рыбу он не ел, поэтому ее и даже те кусочки овощей, которых она касалась, он отдал сидящему ближе всех к нему Илье. Впрочем, овощи все равно оказались приятным разнообразием после бесконечной ежедневной каши: от такой разительной перемены в питании у Арса даже слегка развязался язык — хоть в трапезной и царило строгое правило «когда я ем, я глух и нем», он негромко спросил довольного двойной порцией рыбы Илью, косясь на чинно завтракающих за дальним столом членов комиссии: — Как вы тут без мяса вообще живете? Вы же физическим трудом занимаетесь, животный белок надо получать. — Ну творог же, яйца едим. И то это отец Антоний настоял, он вот как ты говорит, что пашущим в поле жрать нормально надо, — напомнил Илья, так же тихо. Кажется, напряженный он какой-то, из-за бессонной ночи, видимо, — А пища в монастыре должна быть смирительная… ой… смиренная. — Ну мясо-то точно не запрещено, — Арс был совершенно точно в этом уверен, потому что у него была очень набожная прабабушка, и она весьма много времени уделяла воспитанию в потомках богобоязни и послушания. — Сейчас же пост, — неуверенно ответил Илья, — Еще и эти вон приехали, — он неодобрительно указал рыжей бородой в сторону дьякона, — Вот и пост. Показуха… — Молодые люди, — сурово окликнул их дьякон, видимо, заметив жест послушника, — Уж если вам так не терпится побеседовать — бесы, верно, через пищу легче вас слышат. Ешьте — им в удовольствие, говорите — им в помощь. Илья тут же уткнулся в тарелку, что-то неразборчиво буркнув, Арсений смерил дьякона раздраженным взглядом, прежде чем последовать примеру соседа. Сегодня людей в трапезной было битком, осталось всего несколько свободных мест, потому что на завтрак пришли все деревенские, кто присутствовал на литургии; пустые места предназначались, по всей видимости, пока не вернувшимся со встречи прибывшего Сергея — священнику, братьям и Вике. Лица у всех, кого видно с ракурса Арсения, уставшие и серьезные, какие-то обеспокоенные, что ли, спины остальных выглядят напряженными; а ведь это только начало дня, впереди ещё трудовые послушания и долгие праздничные молитвы. Надо бы им порекомендовать купить кофемашину, как в офисе, для поднятия командного духа и уровня энергии… До самого конца завтрака так никто из отсутствующих к ним не присоединился; по причине сбившегося графика, Арс не знал, какое у него сейчас будет послушание, и ему все равно надо разыскать Димитрия для этой цели, так что, убрав тарелки, через дверь кухни он выглянул во двор. К его удаче, искать монаха ему не придется, у «Патриота» так и стояли те же пятеро, о чем-то разговаривая. Не хотелось бы лезть в беседу, но придется. Его заметили ещё на подходе и замолчали, устремив взгляды в его сторону. Арс быстро просканировал лица, надеясь хоть с прибытием нового действующего лица не вляпаться в неприятные приключения: Антоний выглядел невозмутимым и чуточку утомленным, как обычно (но вроде бы без проблесков гнева, что уже хорошо), Сергей — весьма довольным и вдохновленным, как и дружески закинувшая руку ему на плечо Вика, Димитрий казался привычно мрачным, но уже чуточку оттаявшим, а Павла явно в принципе веселила вся эта ситуация. Интересно, куда ездил этот Сергей? И какую должность он занимает в монастыре? Ах да, ещё почему его приезда, во всяком случае на время гнездования комиссии в монастыре, так не хотели святой отец Антоний и почему-то старовер Алексей? Новая серия сериала «Арсений в монастыре» вышла, одним словом, смотрите на всех площадках. — Брат Димитрий, можно Вас на пару слов? — Говори, — позволил он, подходя ближе. Он тоже почему-то показался Арсу обеспокоенным, но теперь он куда быстрее понял причину — сегодня церковный праздник, в монастыре рыщут представители епархии, и все должно пройти идеально. — Я забыл уточнить, какая у меня сегодня задача. Послушание, то есть. — Послушание? — переспросил Димитрий, — Олух, сегодня праздник. Нет у тебя задач, выходной. Сегодня только службы и легкий труд, а он уже почти весь распределен. Кстати, — он оглянулся на священника, — Трапеза, вижу, закончилась, чтение благодарения через… — над их головами гулко прозвенел колокол, и Димитрий, запрокинув голову, одобрительно сощурился, — У Лёши не голова, а атомные часы. Точность совершенная: чтение благодарения через пятнадцать минут. — Ещё успеем быстро поесть, — кивнул отец Антоний, — Сереж… брат Сергий, идем с нами. Сегодня единственный день в постный сентябрь, когда позволено есть рыбу. — Какая удача, — довольно зафырчал, как еж, Сергей, и они впятером быстрым шагом отправились в сторону кухни. Арсений, во всей этой спешке только сейчас окончательно сообразивший, что сегодня им придется проторчать в душном зале целый день вместо всего нескольких часов, всерьез задумался, не выпросить ли себе хотя бы мойку посуды, или подметание двора… — АНТОН! Арс, узнав голос, обернулся даже быстрее, чем тот, кого, собственно, позвали — с противоположного края двора в их сторону бежала Оксана, запыхавшаяся и взволнованная, но до ужаса целеустремленная; выбившиеся из-под платка длинные светлые пряди развевались на ветру, точно змеи Медузы Горгоны. Ах да, конечно, сегодня ведь Овсени, о которых она так много говорила… день икс, не иначе. И раз она так взъярена — вряд ли игумен позволил им провести праздник. Пятеро практически одновременно предупреждающе зашипели на нее, напоминая о режиме тишины. Пролетев мимо «Патриота» и Арсения, даже не взглянув на них, Оксана подбежала к Антонию и почти вскричала — даже натужным шепотом это звучало пронзительно: — Хватит от меня убегать! Ты обещал… — Оксана! — метнув на Арсения осторожный взгляд, Антоний поймал ее за локоть и уволок за собой в кухню — остальные, как живой щит от чужих глаз, тревожно оглядываясь, просочились следом, и шедшая последней Вика, на мгновение скрестив с Арсом нечитаемый взгляд, захлопнула за ними дверь.