Exit wound

      Гончая застыла, прижатая к земле мордой и клыками Вепря, буквально вбитая в грязь между жизнью и смертью. Тело Могильщика и облик Вепря непрерывно менялись — его умение изменять форму стало олицетворением его порчи.       Скулёж вырывается из пасти, но тут же сменяется низким рычанием, когда Гончей удаётся вырваться на свободу. Когти оставляют глубокие борозды в грязи. Гончая обнажает клыки, и пламя, охватывающее её тело, разгорается ещё сильнее. Жар такой, что дождевые капли, падающие сверху, испаряются ещё до того, как касаются шкуры, а земля под лапами трескается от высушенной влаги, превращаясь в иссохшую пустошь.       Гончая прожигает себе путь вперёд. Вепрь, удивлённый внезапной волной жара, пятится назад. Гончая снова бросается на врага. Вот она, та самая брешь.       Мощные челюсти снова смыкаются на горле Вепря. Могильщик начинает метаться, пытаясь сбросить Гончую, но та держится крепко. Она рычит, когти задних лап глубоко вонзаются в иссушенную жаром почву, фиксируя тело, не позволяя себе ни на миллиметр отпустить добычу.       Вокруг них взрывается огненный шар — яркий и горячий, как само солнце.       Киган, один из недавно прибывших Жнецов, отступает назад, едва успев отпустить задние ноги Могильщика, за которые он мёртвой хваткой удерживал Вепря, чтобы обездвижить. Меррик делает то же самое, отскакивая прочь, когда пламя вздымается вверх, вырываясь из тела Гончей.       Даже Охотник за Мраком взмывает в небо, прочь от жаркого эпицентра. Здесь ему нечего делать. Это битва между Зверьми. Они не могут помочь Гончей своего Повелителя.       Гончая вгрызается ещё глубже в Вепря. По горлу течёт тёмная, грязная кровь. Она жжёт. Она живая. Гончая чувствует, как в ней что-то движется, шевелится.       Человеческое сознание внутри Гончей вспоминает, что подобное уже было. Именно это ощущал Соуп, когда Могильщик выкрал его с базы. Прямо перед пытками. Прямо перед болью. Прямо перед…       Хватка ослабевает. Совсем чуть-чуть. Этого хватает.       Вепрь резко вздрагивает, использует шанс, поднимает переднюю ногу и с силой бьёт Гончую в грудь. Та отлетает на несколько метров. Гончая, задыхаясь, находит в себе силы снова зарычать, поднимая голову. Она смотрит на Вепря. Оба Зверя пылают пламенем. Но если пламя Гончей яркое, ослепляющее, очищающее, то пламя Могильщика тёмное, искажённое. Порча вырывается из-под его кожи, из рассечённой плоти, пульсируя в воздухе.       Могильщик открывает пасть, чтобы завыть, вновь сотрясти всё поле боя, как в прошлый раз. Но вместо этого наружу льётся волна густой, чёрно-красной жижи, зловонной, нечистой, отвратительно живой.       Жижа брызжет на землю и смешивается с грязью. Вепрь встаёт на дыбы, бешено мотая головой, глаза вспыхивают мертвенно-белым — смесь ярости и паники.       Он потерял голос.       Гончая должно быть, разорвал голосовые связки.       Гончая скалится, обнажая клыки, поднимается. Жёлто-оранжевый огонь разгорается ещё ярче, несмотря на заметную хромоту.       Под ногами Вепря земля начинает гнить. Из неё лезут личинки, могильные черви и жуки. Из глубокой раны на шее вываливаются белые опарыши. Вскоре они начинают сочиться из всего тела Могильщика.       Вепрь делает шаг вперёд и пытается снова завыть. Но из его пасти вырывается лишь хриплый, беззвучный поток: кровь, грязь, личинки. Он мотает головой в бессильной ярости.       И вот — взрыв, не звука, а действия: личинки, насекомые и прочая нечисть разлетаются по полю боя, накрывая всех без разбора. Хатч, Фендер и группа Стилетто оказываются прямо под этим гниющим дождём.       Их крики боли разрывают воздух — личинки вгрызаются в кожу, проникают под доспехи. Если их не снять — они начнут есть плоть.       Но на этом поле боя нет времени на крики. Нет времени на страх.       Глаза Гончей вспыхивают ярко, и она делает шаг вперёд — прямо в самое пекло, пламя вокруг полыхает всё сильнее, словно отвечает на гниль и тьму, исходящую от Могильщика. Когда жар от Гончей достигает членов 141-й, Гончая с силой ударяет передней лапой, вспарывая когтями почву, и раздаётся рёв, настолько мощный, что кажется, будто сама земля содрогнулась.       Жар пронизывает всё. Он невыносим для человека, но личинки — эти мерзкие существа, вгрызающиеся в плоть — вспыхивают и лопаются с громким хлопком, разрываясь изнутри, заливая кожу и броню мёртвой слизью. Могильщик издаёт глухой рык, отступая. Тени, державшие Хатча в захвате, скрутившие Фендера и пытавшиеся добраться до глаз Стилетто, взвизгивают, прежде чем исчезнуть во вспышке.       Могильщик смотрит на Соупа — на Гончую — и яростно мотает головой, высекая из своей плоти новый рой личинок… но они не долетают. Пылающее поле Гончей слишком горячо. Всё, что проникает в него, сгорает.       Теперь это бой только между ними.       Соупом и Могильщиком. Гончей и Вепрем.       

***

      Жнецы, сражающиеся против Алехандро, смеются, в то время как Руди наконец осознаёт: его напарник заражён скверной. Через поле стремительно приближается Валерия и встаёт рядом с ним.       — Мы знаем, оно здесь? Ты прячешь его, человечишка, — бросают они с издёвкой.       Алехандро делает шаг вперёд. Его руки озарены зелёным светом, они покрыты порчей, а в ладони скапливается сгусток энергии.       Улыбка Спаркса расширяется под маской Жнеца, которую он носит, обнажая не зубы, а пустоту.       — Мы чувствуем, — говорит он и указывает на Руди, всё ещё сидящего на земле.       А в следующую секунду оба Жнеца бросаются вперёд, чтобы выхватить шкатулку.       Их рывок прерывается, когда массивная фигура Кёнига врезается в Вашингтона, а Алехандро выпускает зелёную вспышку из ладони в Спаркса, отбрасывая обоих назад. Тени вокруг них приходят в движение.       — Защити осколки! — рявкает Кёниг. — Не дай им…       — Руди! — раздаётся крик.       Крик Алехандро прерывает Кёнига, и все оборачиваются — другой Провидец держит нож у горла Руди, зажав его голову и вцепившись в волосы. Лезвие уже коснулось кожи, тонкая струйка крови медленно стекает вниз по шее.       Руди резко вдыхает, сглатывает. Кадык упирается в лезвие, и оно вновь режет плоть.       — Осколки нужно восстановить, — произносит незнакомец.       — Это безумие, Крюгер! Отпусти его!       Но Алехандро уже ничего не может сделать, он смотрит, как глаза Крюгера вспыхивают ярко-голубым — тем самым оттенком, каким светились глаза Кёнига, когда он Видел.       — Мне жаль, но так надо, — тихо говорит Крюгер.       Спаркс и Вашингтон отталкивают Валерию и Алехандро в сторону. Их лапы тянутся к жилету Руди, чтобы извлечь шкатулку с осколками из кармана, спрятанного под подкладкой.       Ничего нельзя поделать ни когда шкатулку достают, ни когда Крюгер откидывает голову Руди ещё дальше назад, и тот издает стон.       Пальцы Спаркса смыкаются на шкатулке и сминают её.       Изысканная резьба Кёнига, тонкая, почти ювелирная работа, не выдерживает силы Жнеца.       И всё это несмотря на боль, которую явно испытывает Спаркс, едва касаясь этой коробки.       — Вы не понимаете, что делаете, — выплёвывает Руди, несмотря на давление лезвия у горла. Крюгер рычит, склоняясь ещё ниже — настолько близко, что его маска почти касается кончика носа Руди.       — Не думаю, что хоть кто-то на этом поле боя, кроме меня и Кёнига, вообще знает, что делает, — произносит он с тем же акцентом, что и Кёниг. Руди пытается пошевелить руками, сделать хоть что-то, но бесполезно – он бессилен.       Шкатулка взрывается, и ярко-зелёные осколки выпадают в руки Спаркса. Тот широко улыбается как раз в тот момент, когда Вашингтон разворачивается и взмахом когтей прорезает воздух — удар отбрасывает Алехандро и Валерию назад.       Киган мчится через поле боя, к Кёнигу, скользя в грязи, пока не достигает Провидца.       И тогда время будто замедляется.       Спаркс разворачивает ладонь, позволяя осколкам выстроиться, соединиться — и голос, глухой и вездесущий, проносится по полю, звучащий в головах всех, кто в радиусе тридцати футов. Он благодарит их за то, что нашли его, укоряет за столь долгое ожидание, просит выпустить его снова.       Спаркс наклоняется, зачерпывает горсть грязи другой рукой и смачно размазывает её по осколкам — скрывая их из виду.       И на несколько мгновений, в темноте поля боя, под ливнем, заливающим всё вокруг, не происходит ничего.       А затем осколки сливаются вместе, как будто недостающие части больше не имеют значения. Осколки превращаются в кристалл ярко-зелёного цвета, того самого зелёного, который окутывает фигуру пантеры Валерии, того самого зелёного, который появился на ладони Алехандро, когда он выпустил энергетический заряд.       Кристалл, окружённый зелёным свечением, продолжает расти. Вашингтон кидает простую деревянную заготовку для рукояти Спарксу.       Прошло не больше трёх секунд. Но Спаркс подносит рукоять к кристаллу и тот начинает расти ещё больше.       Смех и какофония голосов становятся всё громче и громче.       Вспышка зелёного света вырывается наружу, когда кристалл завершает свою форму.       Зелёное сияние освещает всё. Огонь, охватывающий Гончую и Вепря, белый свет Фары, даже Призрака и Пастыря, продолжающих сражение.       Свет разрастается, охватывает всю базу, ширится, ширится, пока не достигает предела, и тогда замирает. На одно мгновение. А потом со свистом возвращается назад в эпицентр, к точке начала.       Вашингтон стоит, держа сформированную булаву в руках. По рукояти пробегают зелёные искры, кристалл сияет изнутри ядовитым светом. Это не просто оружие. Оно дышит. Живёт. И голос внутри рычит в адрес Валерии, Алехандро и Руди.       Взрыв отбрасывает Крюгера от Руди и в тот же миг на него набрасывается Кёниг, прижимая к земле, в отчаянной попытке сорвать маску, как когда-то Крюгер сорвал её с него.       Зелёный свет заливает всё вокруг, окрашивая воздух и землю в зловещий, чуждый оттенок. Валерия с криком хватается за голову.       Руди помнит.       Он помнит слова, что начали заполняли его голову в джунглях Мексики. Шёпоты. Хвалу.       Зарагоса — имя, образ, судьба, даже если он не понимает, что оно значит. Он помнит.       Руди кричит от ужаса, присоединяясь к Валерии, обе руки прижаты к вискам.       Спаркс и Вашингтон двигаются в унисон, глядя через поле боя туда, где Пастырь не сводит глаз с булавы.       Алехандро бросается к Руди и Валерии, сердце вырывается из груди — он не может выбрать, он не знает, кого спасать первым. Его взгляд мечется, и он замирает, увидев, как тело Валерии разрывается между формами. Когти пантеры появляются и исчезают, клыки выдвигаются и втягиваются, шерсть проступает сквозь кожу и тут же исчезает. Она борется с тем, что шепчет булава.       — Руди! — кричит Алехандро, делая выбор.       Его напарник. Его друг. Его любимый. Он бросается к нему, опускается на колени, руки судорожно обхватывают тело.       — Что мне делать? Как помочь? — шепчет он, будто тихий голос может унять боль.       Руди открывает рот, пытается сказать что-то, но лишь хрип срывается с губ.       — Пастырь убьёт Призрака, — удаётся выдавить Руди. Всего три слова. И он смотрит Алехандро в глаза — паника, отчаяние, невозможная боль, рвущая разум изнутри.       Три слова, из-за которых мир вокруг замирает.       Призрака нельзя убить. Пастырю не удалось тогда… Разве он сможет сейчас?       Голова Алехандро резко дёргается в сторону — туда, где Призрак и Пастырь. Туда, где последний уже начал движение в сторону Спаркса и Вашингтона. К булаве. К своему оружию. К своей победе.       — Руди… Руди, они не могут… Призрака нельзя убить…       Но Руди лишь качает головой.       — Они убьют Призрака, и тогда придёт Тьма, — выдыхает Руди, сгибаясь на коленях, лбом упираясь в землю, будто поза эмбриона способна защитить его хоть от чего-то. — Они убьют Смерть… а потом уничтожат весь мир… — продолжает он уже по-испански, и слова начинают сбиваться, терять смысл, превращаться в бессвязный поток, в набор звуков, чуждых, нечеловеческих.       Алехандро никогда ещё так не боялся за Руди, за Призрака, за весь мир, как в этот момент. И всё же он не может пошевелиться. Ужас от осознания того, что произошло, парализует его изнутри. Им не выиграть эту битву. Что бы они ни делали.       Они в меньшинстве, их превосходят по силе. Они разобщены, разорваны на куски, каждый сражается в своей части поля. Даже сейчас — Хеш и Логан застыли, смотрят в небо, заворожённые, потерянные. Логан даже больше не держит флейту — руки прижаты к телу, будто он сдался.       — Руди, слушай мой голос… Пожалуйста, послушай, Руди! — взывает Алехандро, отчаянно. Он падает на колени перед ним, склоняется, обнимает его, прижимается лбом. Даже если завтра всё сгорит, даже если придёт конец света, они будут вместе.       

***

      Как только зелёный свет озарил поле боя, у Призрака подкосились колени. Хватка, которой он удерживал Пастыря, ослабла. Призрак потерял равновесие и тут же рухнул на землю, не понимая, что происходит, пока зелёный свет не схлопнулся обратно в яркой вспышке, а ударная волна окончательно сбила его с ног.       Вокруг раздаётся эхо выстрелов. Прислушиваясь к какофонии поля боя, Призрак видит, как Пастырь несётся в сторону эпицентра зелёного взрыва.       — Нет!       Слово срывается в сдавленном выдохе. Призрак поднимается на ноги, но ничего не может сделать, ему остаётся только наблюдать, как Пастырь добирается до извращённых скверной Жнецов. Призрак узнаёт их — Спаркс и Вашингтон. Спаркса так звали из-за искр, возникавших у него на пальцах при сборе душ, а Вашингтон обычно собирал души в одноимённом штате.       Призрак видит Алехандро, прижимающего к груди тело Руди, видит Валерию, корчащуюся на земле. Он срывается с места, мчится изо всех сил, пытаясь добраться до Пастыря раньше.       Калисто, Роуз и Клео пытаются перехватить Пастыря, когда тот пересекает их зону, но тот отшвыривает их одним ленивым движением руки.       — Не дайте ему добраться до булавы!       Но уже слишком поздно. Всегда было слишком поздно.       Рука Пастыря сжимает рукоять булавы. Зелёная энергия начинает ползти вверх, оплетая его руки. Ядовитые искры создают ореол вокруг, это зрелище было бы завораживающим, если бы не знание того кошмара, что оно несёт. Оружие признало Пастыря. Он усмехается, поднимая булаву в воздух, усиливая тьму, сгущающуюся над полем боя.       Призрак чувствует, как отчаяние вновь наполняет его сердце. Это из-за воздействия тёмной магии булавы. Они были так близко и всё равно не смогли ничего сделать, чтобы остановить это.       Пастырь ударяет булавой по земле. Брызги грязи и комья почвы разлетаются в стороны. Сначала кажется, что ничего не происходит, но потом поверхность вспухает и выворачивается на месте удара.       Подняв булаву, Пастырь разворачивается и направляет оружие на Призрака. Его смех не перекрывает шум дождя. Он звучит прямо у Призрака в голове.       — Я убил твою семью, — говорит Пастырь с улыбкой. — Я убил твоего зверя, — он смеётся снова. — И я сделаю всё это снова. Всё, лишь бы уничтожить тебя!       

***

      Клыки Гончей рвут сухожилия на задней ноге Вепря, вгрызаются снова, нещадно сдавливая в попытке переломить кость пополам. Гончая тяжело дышит, там, где Могильщик снова достал её, сочится кровь. Но этого оказалось недостаточно, чтобы вывести Гончую из боя.       Райли мрачной тенью занял позицию на спине Вепря, вонзив когти в мясо под собой. Он рвёт и кусает, пытаясь выдрать куски плоти.       Киган, пересёкший поле вновь, чтобы прийти Гончей на помощь, оказывается под передними копытами Вепря. Он смотрит в белые глаза Зверя Пастыря, однако не боится, в этом можно не сомневаться. Киган слишком упрям, чтобы отбросить надежду дожить до рассвета. С тем, что поставлено на карту, в случае поражения смысла жить не будет.       

***

      Из дыры в земле, созданной Пастырем, начинают выползать руки. Кёниг делает шаг в сторону, пересекает короткое расстояние до Призрака и становится справа от него, чуть позади — плечом к плечу.       — А теперь позвольте моему генералу помочь закончить начатое, — заявляет Пастырь, вновь поднимая булаву. В небе раздаётся раскат грома, и зелёная молния бьёт вниз.       Из грязи вырывается фигура, знакомая Призраку. Он не видел его с тех пор, как пал. Тот был заточён после того, как нарушил клятву, когда-то будучи одним из генералов Смерти. Теперь он пугает ещё сильнее, потому что Призрак слаб. Потому что он больше не занимает должное место во вселенском порядке.       — Что нам делать? — спрашивает Кёниг.       Призрак не отвечает.       — Почему бы тебе не напомнить нам, кто он такой? — ухмыляется Пастырь. — Или, может, он должен напомнить сам? В конце концов, он был в изгнании очень долго, не так ли?       Существо принимает облик человека, и Призрак хмурится, вытягивая руку, чтобы остановить Кёнига, когда тот делает шаг. Фигура хватает Алехандро за горло и поднимает его в воздух, заставляя отпустить тело Руди.       Новоприбывший держит Алехандро на вытянутой руке, без усилий.       — Ты и правда думал, что нож может ранить меня? — выплёвывает он, предотвратив попытку Варгаса напасть.       — Вернон? Тогда это значит… — изумлённо выдыхает Кёниг.       — Вернон! — выкрикивает Призрак.       Тот поворачивается и ухмыляется, отведя взгляд от Алехандро.       — Думал, избавился от меня… О, как тебя теперь зовут? Призрак? Жалкое имя для такого же жалкого существа. Скажи, — добавляет он, притягивая Алехандро ближе, заглядывая ему прямо в глаза, — где держат капитана Джона Прайса? Уверен, Призрак ещё не рассказал, почему на самом деле нам нужно его убить.       Алехандро мотает головой, стонет, задыхаясь под сжимающими горло руками. Вернон закатывает глаза раздражённо и швыряет его прочь, словно тряпичную куклу, надоевшую игрушку. Затем разворачивается к Призраку и, щёлкнув пальцами, исчезает с поля боя.       Алекс встречается взглядом с Призраком. Тот кивает. И тогда Келлер срывается с места, бежит через всё поле к медотсеку.       Победный оскал Пастыря стирает сдавленный, захлёбывающийся звук, ставший неожиданно оглушительным.       Пальцы Пастыря разжимаются, и булава падает на землю. Он, как подкошенный, валится на колени и прижимает руку к груди. Вскидывая голову, он смотрит в сторону, где шла схватка между двумя Зверьми, он видит, что сражение окончено.       Гончая стоит над Вепрем, из пасти хлещет кровь, и смотрит она прямо на Пастыря.       

***

      Из пасти Гончей течёт тёмная, густая кровь, когда она наступает лапой на Вепря. Она вырвал глотку сопернику целиком, вместе с голосовыми связками, артериями и венами, по которым текла жизнь. Пурпурное и синее пламя мерцает на теле чудовища — то вспыхивая, то исчезая, на израненном теле Вепря, который умирает.       Оскалившись, рыча, Гончая выплёвывает кусок мяса, выдранного из врага, и бросает взгляд прямо на Пастыря — того, чьи руки больше не держат булаву.       Это оружие опасно — Гончая знает это. Но Соуп, глубоко внутри него, чувствует, что настоящая угроза – тот, кто появился на поле боя недавно. Он ощущает страх Призрака в себе. Связь между ними наконец-то бьётся и пульсирует в полную силу.       Гончая рычит, вонзая когти передних и задних лап в Вепря, продолжая рвать его. Её рёв наполнен яростью и удовлетворением от одержанной победы. Рык заставляет замереть Тени, которыми управлял Могильщик, а затем они начинают распадаться на месте.       Из тела Вепря вырывается хрип — лёгкие ещё борются за жизнь.       Гончая опускает голову и вонзается пастью прямо в морду. Она низко рычит и наконец хруст черепа под челюстями становится единственным звуком перед тем, как грудная клетка Вепря замирает навсегда. Синие и пурпурные языки пламени гаснут. Гончая поднимает голову и снова пронзает взглядом Пастыря. Пламя, окружающее тело Гончей, охватывает тушу вепря. Огонь выжигает скверну и плоть, очищает, прогоняя гнилостный запах. Пламя пробирается глубже, прожигая тело Вепря. Постепенно изнутри начинают исходить частицы света. Сначала по одной, по две, а потом это превращается в поток.       Этот свет не уходит в землю.       Пока почти все на поле боя заворожённо наблюдают за происходящим, Гончая вонзает когти ещё глубже в плоть под собой, и частицы света, вырывающиеся из Вепря, вливаются в бушующее на теле Зверя пламя.       Почти все застыли на месте. Все, кроме Крюгера. Крюгер, который бежит к булаве. Райли замечает движение и мчится следом.       С каждой секундой пламя Гончей становится всё сильнее и ослепительней. С каждой секундой Пастырь сгибается всё ниже, прижимая руки к груди, к сердцу, вопя от боли. Связь между ним и его Зверем разорвана окончательно.       — Этого не может быть, — с трудом выдавливает из себя Пастырь. Он рыдает, раздирает собственную кожу когтями, будто сам начинает гореть изнутри. — Могильщика нельзя было убить! — кричит он.       Гончая снова рычит и резко вцепляется в клык, торчащий из пасти Вепря. Она тянет, рвёт, пока клык не вырывается из челюсти с куском кости.       Гончая спрыгивает с туши поверженного чудовища, и в тот же миг пламя, сжигающее остатки Могильщика, взрывается огненным столбом, взмывая в небо. Свет настолько яркий, что даже облака окрашиваются в пурпур и золото.       Шаг за шагом Гончая идёт вперёд, пересекает поле битвы. В её пасти клык врага — трофей. Она приближается к Призраку, в ожидании протянувшему руку.       

***

      Когда рука Призрака касается Гончей, мир озаряется светом.       Сила, запечатанная в теле Вепря, вырывается наружу ещё более мощным потоком, вспыхивая, словно фейерверк. Свет ослепляет всех, Тени в панике разбегаются, теряя контроль.       Рука Призрака, лежащая на плече Гончей — на плече Соупа — теперь сияет ярче всего. Он чествует завершённую связь. Осознаёт, что теперь они одержат верх.       Пастырь потерял своего Зверя. А без него он никто. Даже булава больше не сможет его спасти.       Рука Призрака с каждой секундой становится всё ярче. Его облик постепенно меняется: мрак, бывший частью его сущности, отступает, заменяясь бледным, почти мраморным светом. Украденная и запертая в Вепре сила теперь освобождена.       Дождь прекращается. Вместо капель с небес опускаются частицы света.       Призрак сразу же чувствует перемену. Ему больше не нужен солнечный свет, потому что теперь он стоит рядом с ним. Зарываясь пальцами в мех своего Зверя, своей второй половины, он ощущает, как тело начинает меняться, как становится тем, чем всегда должно было быть.       

***

      Райли пикирует вниз и обрушивается прямо на Крюгера, рыча и обнажая клыки. Он сбивает Провидца с ног, нависая над ним с угрожающим шипением. Алехандро ползёт обратно туда, где лежит Руди, раскачивающийся взад-вперёд и шепчущий слова, которых Алехандро не может понять.       Кёниг чувствует чью-то руку на плече и оборачивается. Перед ним Киган, один из вновь прибывших Жнецов. Он протягивает что-то. Их взгляды встречаются, и Кёниг принимает дар, надевает маску Жнеца с черепом, чтобы скрыть метки Зверя на лице.       — Хватит, — резко говорит Киган, и Райли раздражённо взмахивает хвостом в воздухе, но, повинуясь, отступает, вновь угрожающе шипя на Крюгера напоследок.       — Дело сделано, — произносит Кёниг, и Киган кивает в ответ. К нему присоединяются Хатч, Фендер и Стилетто, даже Громско, Деклан и Зимо уже поднялись на ноги. Громско прижимает к груди раненую руку, а вот Деклан, похоже, почти не пострадал.       Даже Юрий и Николай появились — они стоят вместе, держась друг за друга, наблюдая за тем, как огонь поглощает останки гигантского Вепря.       Но внимание всех приковано вовсе не к огню. А к тому, что происходит рядом с ним.       Гончая нашла своего Хозяина. Энергия, высвобожденная из Могильщика, изменила их обоих. Киган вновь хлопает Кёнига по плечу.       — Дело сделано, — повторяет он, и Кёниг отвечает кивком.       Призрак — Смерть — меняется.       Свет, исходящий из тела мёртвого Могильщика, переливается в Гончую и в него самого. Тучи над полем боя начинают медленно рассеиваться, с каждой секундой становясь всё тоньше, пропуская сквозь себя первый проблеск чистого неба.       Смерть прекрасна.       Это величественное существо соткано из света. Совершенная противоположность Тьме. Смерть ещё не вознеслась вновь, но теперь это лишь вопрос времени.       Все, кто ещё стоит на ногах, делают глубокий, облегчённый вдох, когда Призрак — Смерть — приближается к Пастырю.       — Пастырь, отзови своих Жнецов. Всё кончено, — говорит Призрак. Говорит Смерть.       У Кёнига по коже проходит дрожь, волосы на руках встают дыбом. Он чувствует близость развязки.       Но вместо того чтобы смириться, Пастырь поднимает голову. Чёрные глаза впиваются в Смерть, а затем его безгубый рот растягивается в улыбку. Слишком много зубов блестят в этом жутком оскале. Пастырь смеётся. Запрокидывает голову назад, хлопает себя по коленям, смеётся взахлёб.       Кёниг хмурится, наблюдая, как хвост Гончей мечется из стороны в сторону. Уши Зверя подёргиваются, затем поворачиваются — назад. К краю поля битвы. В сторону казарм и медблока.       — Ты правда думал, что всё кончено? — произносит Пастырь, всё ещё смеясь. — Могильщик мёртв, да. Но и тебе предстоит заплатить свою цену. Ты спас Провидца. Ты спас Гончую. Но на этом поле был ещё один. Тот, кого ты не спас.       Прайс.       Кёниг резко поворачивает голову к зданию. В памяти всплывает вторая фигура из тени, которую Пастырь вызвал с помощью булавы.       Рорк.       Его не было на поле. Он направился в медотсек… разве нет? Хадир приподнимает голову, хрипит сквозь кровь, собирающуюся у него во рту, и делает знак Алексу.       — Она с ним. Ей нужна твоя помощь, — выдавливает он с трудом.       Они думали, что выиграли бой.       А теперь стояли на краю перед бездной, в которой могут потерять всё.