Exit wound

      Языки пламени заполняют всё пространство. Синие и фиолетовые сталкиваются с жёлтыми и оранжевыми.       Гончая настороже. Она не сводит взгляда с Вепря, у которого остался лишь один глаз, и тот прикован к ней. Эти двое – враги. Кровь, окрашивающая морду Гончей тёмными полосами, свидетельствует о ярости их схватки.       В короткой передышке между атаками два Зверя смотрят друг на друга. В их взглядах почти не осталось человеческого — только звериное естество. Ни один из них не может существовать, пока жив другой. Они оба это чувствуют.       Вокруг них вертится сотня аберраций, стремясь покинуть этот карманный мир в теневом измерении. Они бегут, спасаясь от них — от Зверей, от того адского огня, что Гончая принесла, что способен стереть их из реальности.       Те, кто подбирается слишком близко к Гончей, сталкиваются с её гневом: пламя вспыхивает ярче и уничтожает Тени с невообразимой жестокостью.       Два Зверя огромны, и от их действий, кажется, зависит судьба мира.       Вепрь издаёт глухой рёв и с яростью бьёт копытами по земле перед собой. Где-то сбоку раздаётся голос, отдающий приказ, но теперь это уже неважно. Зверь пробудился, и теперь слова не имеют значения. У него осталась только цель — убить Гончую.       Из-под земли вырываются фиолетовые искры. Пламя поднимается от морды Вепря к спине, тело вновь начинает меняться, становится ещё больше, ещё чудовищнее. Из ран на спине и лице течёт чернота, которая, падая на землю, начинает шевелиться, будто живая.       Гончая тяжело дышит, пытаясь восстановить силы. Но, как только Вепрь делает шаг вперёд, она мгновенно напрягается. Когти впиваются в землю, тело замирает в готовности.       И вот две фигуры сталкиваются. Звук удара оглушает. Пламя смешивается вновь, языки огня переплетаются, сине-фиолетовое с жёлто-оранжевым, как если бы сама ярость стала стихией.       Вспышка жёлтого пламени, и воздух рассекает кровавый след. Клыки Могильщика вонзаются в тело Гончей, отрывая её от земли. Вой, скулящий и хриплый, прорывается из груди. Когти рвут плоть Вепря в отчаянной попытке освободиться.       Два чудовищных Зверя сцепились в бою, и кажется, будто победа вот-вот окажется за Вепрем. Гончая, вновь скуля, извивается в воздухе, а Вепрь трясёт головой, раскрывая пасть и испуская вопль. Их человеческие голоса давно исчезли. Но слова уже не имеют значения. Сейчас они сражаются за своё место в мироздании.       Наконец, после того как, кажется, прошло слишком много времени, Гончей удаётся вырваться. Она вонзает зубы в шею Вепря глубоко в мышцы. Сильные челюсти смыкаются, давя на связки и позвонки. Вепрь вздрагивает — его глаза вспыхивают синим, и прежняя белизна радужки превращается во что-то другое.       Не теряя ни секунды, Гончая запрыгивает на спину Вепря и вновь вцепляется в его шею, с яростной силой сжимая челюсти. Она пытается добраться до горла, до чего угодно, что могло бы остановить Вепря. Но это бессмысленно — они не нуждаются в воздухе, чтобы жить.       Пламя вокруг становится ещё яростнее, температура поднимается до невообразимой — ни одно человеческое существо не смогло бы выжить в этом аду. И тут Вепрь внезапно меняет форму. Он резко уменьшается в размерах, Гончая с грохотом валится на него сверху, теряя опору.       Пойманная врасплох Гончая рычит, её пасть раскрывается и из неё течёт чёрная слизь — кровь Искажённого Вепря. Пронзительный визг раздаётся, когда тело Вепря вновь трансформируется. Внезапно Гончая оказывается стоящей на гуманоидном существе, чьи когти глубоко вонзаются в бока.       Жалобный скулёж является признаком того, что всё идёт не так. Существо хохочет, и изо рта у него снова начинают прорастать огромные клыки Вепря. Могильщик изворачивается, отпускает Гончую лишь для того, чтобы в следующую секунду броситься на неё, вновь обращаясь в форму Вепря.       Гончая отлетает к противоположной стене. Она дезориентирована, сбита с толку. Жёлтое пламя, что горело в глазах, меркнет, уступая место синему взгляду, что когда-то принадлежал человеку. Осматривает комнату, пытаясь вспомнить свою цель. В поисках своего предназначения.       Она замечает его — своего Призрака, сражающегося с Пастырем. Два существа, подобные Жнецам, стоят напротив друг друга, и оба не могут позволить себе проиграть.       Спустя короткое мгновение Гончая с усилием поднимается на все четыре лапы, тяжело дыша. Из ран струится кровь, образуя лужу. Гончая делает шаг к Вепрю, трясёт головой, и брызги чёрного и алого разлетаются в стороны. Гончая обнажает зубы в оскале, демонстрируя пасть, способную разорвать Вепря в клочья, если только сможет крепко вцепиться в него.       Вепрь издаёт звук, отдалённо похожий на смех, разворачивается и переводит взгляд на Пастыря и Призрака. Когда Вепрь наклоняет голову и несётся вперёд, Гончая в последнюю секунду понимает, что сейчас произойдёт. Призрак не переживёт эту атаку. Не в нынешнем своём состоянии.       Каждая мышца в теле Гончей напрягается. Она срывается с места, почти летит по воздуху. В последний миг врезается в Вепря, сбивая его с курса. Могильщик с грохотом таранит стену, чудом не задев ни Пастыря, ни Призрака.       Несмотря на звон в голове из-за удара, Гончая успевает увидеть, как Пастырь взял Призрака в захват. Ещё один удар от Вепря, и Призрак будет уничтожен.       Они сделают это, если им позволить. Это недопустимо.       Но в тот самый момент Гончая поворачивает голову в сторону Вепря, который снова меняет форму. Четыре копыта превращаются в две ноги и две руки. Наполовину человек, наполовину кабан. Он указывает пальцем на Гончую, и из пасти вырывается крик:       — Ты ничем не лучше того первого!       Гончая рычит и оскаливается, вставая перед Призраком, чтобы не позволить Могильщику подойти ближе. Они застывают в противостоянии всего на мгновение. Голос Вепря звучит откуда-то из-под земли. Гончая опускает взгляд, тени под её лапами начинают оживать, чёрная жижа поднимается, цепляясь за плоть.       Это ощущение знакомо человеку внутри неё, и оно пробуждает панику. Гончая вскидывает голову и ищет пути к отступлению.       Но выхода нет.       Осознав это, Гончая снова поворачивается к Вепрю. Пламя на её спине вспыхивает с удвоенной силой. Она опускает голову, издавая низкое рычание — тяжёлый, глухой звук, резонирующий в груди.       Гончая готова стоять до конца, защищая своего новообретённого хозяина. Чего бы это ни стоило.       

***

      — Ты правда думаешь, что твой жалкий человечишка сможет устоять против моего зверя?! — рычит Пастырь прямо в ухо Призраку, пока они оба борются друг с другом.       Пастырь не прекращает целиться в рану Призрака на плече. Продолжает вонзать туда пальцы. Призрак отчаянно пытается сбросить с себя бывшего Жнеца.       — Думаешь, твоя шавка выдержит мою силу?!       Голос Пастыря становится зловещим.       У него на глазах Могильщик и Соуп схлестнулись в бою, который закончится смертью одного из них, и, судя по всему, Соуп — его Гончая — не может сравниться с Могильщиком, оружием Пастыря.       Призрак снова вцепляется в Пастыря когтями, прежде чем перейти к чему-то более примитивному — он вгрызается в руку, удерживающую его в удушающем захвате. Разворачиваясь, Призрак чувствует, как давление исчезает, почти теряет равновесие, но успевает удержаться и встать лицом к Пастырю.       — Твой Зверь – мерзость, которой не должно вообще существовать, Пастырь! Как и ты! — кричит Призрак, обвиняюще, глядя прямо в глаза Пастырю, который оскаливается.       На грани безумия и на пределе своих возможностей, кажется, и Могильщик, и Пастырь теряют контроль над своей силой и обличьем. Призрак знает почему — та мощь, которую они подчинили себе, слишком велика, и без совершенного контроля она начинает вырываться наружу, как кипящая вода из треснувшего котелка.       Пастырь хохочет, и этот звук пробегает ледяной дрожью. Призрак чувствует — его тело подводит. Он слишком истощён, слишком утомлён, слишком изранен. Он не выдержит этот бой. Но он и не может позволить, чтобы его Гончая погибла из-за его слабости.       — Твой прежний Зверь был слабым, Призрак, как и этот новый, — рявкает Пастырь. — Посмотри на него, одна жалкая схватка, и он уже хромает. Ты всерьёз думаешь, что он сможет выстоять против меня? Против него? — Пастырь указывает на Могильщика, который вновь принял форму Вепря.       Раны на теле Могильщика больше не кровоточат — из них теперь торчат чёрно-фиолетовые теневые щупальца.       — Ты мой, — рычит Пастырь и с яростью набрасывается на Призрака, утыкаясь лицом в открытую рану на плече.       Призрак срывается на пронзительный крик. Он не в силах сопротивляться, не может даже дёрнуться, когда Пастырь вгрызается в его плоть и начинает жадно высасывать божественную энергию, которой он питался последние недели.       Что-то резко отрывает Пастыря от него. Призрак падает на колени, обхватывая горло и плечо обеими руками, пытаясь подняться, но теряет равновесие и снова валится на землю. Поле зрения заполняется жёлтым пламенем, веки подрагивают, и всё на миг темнеет.       Раздаётся громкий, звериный вой. Но, прежде чем Призрак успевает обернуться, чтобы понять, что происходит, он чувствует, как клыки Вепря вонзаются в его тело. Призрак вновь кричит от боли, когда чудовище поднимает его в воздух.       Руки отрываются от раны на плече и хватаются за клыки, торчащие из груди. Призрак озирается в панике и видит, как Пастырь снова схватил морду Гончей, удерживая её под углом, готовый сломать шею одним резким движением. Призрак стонет, и теперь он ощущает, как не только тело, но и сама его суть начинает медленно угасать.       Этот бой они проиграли. Он не может ничего изменить.       Гончая трясёт головой и всем телом, её лапы всё ещё прочно захвачены аморфной чёрной жижей и тенями, тянущими её к земле. Призрак не видит выхода.       Он только-только вернул себе своего Зверя и уже теряет его.       Однако выражение ужаса на лице Пастыря говорит о том, что, может быть, ещё не всё потеряно. Гончая рычит, изо всех сил рвётся из хватки.       У Призрака осталась последняя попытка. Последняя уловка.       Это будет сто́ить ему всего. Но, судя по взгляду Гончей — по взгляду Соупа, — он понимает, что по-другому нельзя. Или он сделает это, или они оба погибнут здесь и сейчас.       — Только посмей! — слышит Призрак крик Пастыря, пока Гончая рычит и дёргается, всё ещё не в силах вырваться из хватки.       Призрак лишь улыбается. Он чувствует, как остатки света внутри него пылают, сжигая всё.       Обхватив руками рану на плече, Призрак кивает Гончей, едва ли на секунду обмениваясь с ней взглядом, а потом тянет за рану, разрывая её ещё больше.       Боль, пронзившая всё его тело, ослепительна — каждый нерв, каждая жилка кричат, умоляя остановиться. Но Призрак продолжает тянуть, рвать. Он разрушает физическую оболочку, которая удерживает его сущность в этом мире. Он уничтожает самого себя. Его глаза ярко сияют, Призрак открывает рот, чтобы закричать, но вместо этого выходит только луч золотого света. Форма Жнеца, в которой он существовал, распадается.       

***

      Свет, горячий как раскалённый шар солнца, вырывается из тела Призрака. Он поражает каждого. Из-за его мощи расширяется пространственный карман, в котором держали Призрака. Он разрастается до тех пор, пока его грани не начинают обгорать, а свет не вырывается за их пределы. Следующий за этим взрыв касается и физического плана мироздания.       Сила энергии столь велика, что сшибает с ног Могильщика, Пастыря и даже Гончую, выбрасывая их через измерения.       Прошло больше века с тех пор, как мир в последний раз видел истинного Целестиала во всей его красе, и теперь, когда последние физические узы, сдерживавшие Призрака, уничтожены, весь мир ощущает происходящее.       Свет выжигает теневые аберрации, которые всё ещё оставались на этом плане, пойманные в ловушку. Они превращаются в ничто. Истинная Смерть поднимается во весь рост. Для этого требуется каждая капля энергии и силы воли. Это будет стоить Призраку всего, из-за этого он снова исчезнет, когда свет угаснет. Но это не имеет значения.       Чудовищная фигура Могильщика пылает. Фиолетовые и синие языки огня становятся всё меньше под натиском света, исходящего от Смерти. Этот свет уничтожает то, что никогда не должно было существовать. Вепрь издаёт пронзительный вопль боли. Призрак в своей звериной гигантской ипостаси сминает его лапами, с рыком вгрызается в искажённые сущности перед ним.       Могильщик вопит от боли. Его тело судорожно изгибается, отчаянно пытаясь принять звериную форму вновь, но он слишком ранен, слишком слаб. Свет тысячи солнц выжигает его и слепит, а белые глаза превращаются обратно в человеческие – голубые и полные страха.       В пасти Небожителя даже Зверь Пастыря ничего не может сделать, чтобы спастись. Когда Призрак наконец выплёвывает его, он обращает взгляд к Пастырю.       Фигура Пастыря теперь окутана чёрными тенями, которые расходятся от него волнами, извиваются, как щупальца. Его руки превратились в лапы с когтями. На лице нечестивый оскал, но чёрные, как бездна, глаза выдают настоящий страх.       Прошли тысячелетия с тех пор, как Целестиал появлялся в первозданном облике. Теперь исход битвы станет ставкой: достаточно ли сил у Призрака, чтобы устоять против Пастыря, который, похоже, растёт и пылает Тьмой, что питает его изнутри.       Гончая, обожжённая и опалённая, делает прыжок и вонзает зубы в спину Могильщика, вгрызается глубоко, поднимает человеческое тело в воздух, словно куклу, и с яростью трясёт головой. Тело рвётся под мощной хваткой челюстей, и он вновь вопит, пронзительные крики боли разрывают воздух.       Небесная форма Призрака тянется к Пастырю. Они сходятся во взрыве силы, что сотрясает весь мир под ними.       Взгляд Призрака сосредотачивается на нём, и в этот миг само время, кажется, замирает. В глубине разума Пастыря шепчет голос, наполняет силой его тьму.       Призрак осознаёт, что, когда он разорвал грани измерений, чтобы вырваться из карманного мира, он, должно быть, ослабил врата между планами. Призрак отталкивает Пастыря от себя мордой, швыряя его назад, а потом сворачивается в клубок и свет вновь вырывается из него.       Он сжигает всё на своём пути, заливая небо таким ярким сиянием, что сама ночь обращается в день. А когда весь этот свет наконец угасает, Гончая стоит у входа на до боли знакомую военную базу, расположенную на столь же знакомых английских островах.       

***

      Вокруг Гончей вьются золотые искры, окружая её в ночной темноте, и собственное её пламя, кажется, горит ещё ярче. Она отчаянно оглядывается, ища своего Хозяина, но существо, сотканное из света, Целестиал, Призрак — теперь лишь шёпот. Золотые искры медленно парят вокруг Гончей, в то время как свет в небе постепенно гаснет, будто погружается в сон. Когда Гончая склоняет голову, чтобы коснуться носом растворяющихся искр, её тело пробивает судорога. Спина изгибается дугой. Звериное тело исчезает, пламя растворяется. Лапы и когти медленно обращаются в человеческие руки и ноги, а вскоре и острые клыки исчезают, уступая месту человеческому лицу.       Когда вихри света у его ног становятся ещё меньше, Соуп вновь обретает облик человека. Он опускается на колени, и в тот же миг небо разверзается, проливая дождь на землю. Руки впиваются в землю, поднимают её вместе с последним сгустком света, бьющимся, как маленькое сердце. Соуп прячет его от дождя, прижимая ближе к телу.       — Призрак, держись, — шепчет МакТавиш, прижимая к груди землю с бьющимся сгустком света. Он заставляя себя встать.       Соупу плевать, что он голый. Его волнует только слабый пульс света в его руках. Он такой тёплый, такой родной — совсем не похоже на холод, сопровождавший Призрака раньше.       Когда рядом с ним внезапно раздаются голоса, солдаты кричат ему, чтобы он оставался на месте, Соуп разворачивается на пятках в попытке понять, как он сюда попал.       Крохотное бьющееся сердце в его ладонях отзывается, зовёт его, манит ближе. Соуп опускает взгляд, и на этот раз уже не может сдержать слёз. Призрака почти не осталось. Он исчезнет, если его не укрыть. Дождь смоет его. Почему никто не делает ничего, чтобы спасти его?       — Соуп?       Джон вскидывает голову на звук в тот самый момент, когда охраняемые ворота базы открываются, и навстречу ему бегут его капитан и члены команды.       — Он… ему нужно… кто-то… он не может… — сбивчиво пытается объяснить Соуп.       Слова застревают в горле — их слишком много и все рвутся наружу одновременно. Соуп узнаёт Газa, Фару, Алекса, но смотрит только на Кёнига. Только он протягивает руки вперёд, как будто единственный здесь по-настоящему понимает всю серьёзность ситуации.       — Соуп, всё в порядке. Я заберу его, — доносится голос Кёнига.       Но Джонни мотает головой, не желая выпускать из рук бьющееся сердце Целестиала. Крупные сильные ладони накрывают его пальцы и вынуждают поднять взгляд.       На Кёниге другая маска. Не та, к которой он привык. Та, которую он никогда не видел раньше. Соуп вновь качает головой.       — Я знаю, Соуп. Я знаю, — говорит Кёниг так мягко, что МакТавиш понимает, что его отчаяние уже вырвалось наружу.       Прайс стоит чуть в стороне, сдерживая остальных, пока Соуп медленно поднимает руки. Золотой сгусток света принимают большие ладони Кёнига. Сияние обволакивает пальцы Провидца.       Как только руки Соупа оказываются пустыми, кто-то накидывает ему на плечи куртку и начинает осторожно подталкивать в сторону базы.       — Они должны… он… — Соуп всё ещё не может закончить фразу, взгляд блуждает, голос дрожит.       МакТавиш бредит. Он смотрит на свои руки — они чёрные от грязи и мокрой земли, но разум подсовывает ему образы черноты и извивающихся аберраций. Джон вздрагивает, отступая на шаг назад, будто голоса бывших товарищей, звучащие вокруг, режут по нервам.       — Все, отойдите от него, — раздаётся голос Прайса, громче всех остальных. И Соуп чувствует, как окружающие отступают. Он не ощущает под собой сырой земли, не замечает взглядов, прикованных к нему со всех сторон.       Он замечает только одно: Кёнига нигде не видно. Это осознание срывает его с места. Он вырывает руку из крепкой хватки Прайса, замирает, с глазами, распахнутыми, как у оленя в свете фар. Где-то в груди нестерпимо пульсирует чувство, молящее искать Призрака. Джона заполняет желание быть рядом с ним, быть с ним.       Соуп теряет равновесие и падает вперёд. Колени с глухим звуком врезаются в землю, сдирая кожу, но он даже не вздрагивает. Почти не реагирует.       — Мне нужно… он… Пастырь и Могильщик, они, — бормочет Джон путающимся в страхе языком.       Соуп смотрит на небо, затянутое тускло-серыми тучами, и ему хочется кричать.       Чья-то рука ложится Соупу на плечо, и он оборачивается, встречаясь взглядом с капитаном.       — Джон, всё хорошо. Ты в порядке. Ты в безопасности. Вы оба. Кёниг с ним. Он уже занёс его внутрь. Эй, смотри на меня. Сосредоточься на моём голосе. У тебя паническая атака.       Шорох сапог по земле раздаётся вокруг, наполняя пространство, пока Соуп не сгибается вперёд и его не начинает рвать. Ему кажется, что в нём и нет ничего, что можно было бы исторгнуть, он даже не помнит, когда в последний раз ел.       Но тело явно что-то в себе держало, потому что то, что выходит из него, — это смесь пепла, густой чёрной слизи и цветов. Прайс успевает отступить как раз вовремя, чтобы не испачкать ботинки этим тёмным потоком, и руки, державшие Соупа за плечи, исчезают, пока из его рта продолжает вырываться этот кошмар.       Это больно. Горло натужно сжимается. Соуп хочет, чтобы всё прекратилось. Лишь после того, как кажется, будто прошла целая вечность, его желудок наконец успокаивается. Он сплёвывает остатки желчи, вытирает рот тыльной стороной руки.       Лицо Прайса оказывается прямо перед ним, и Соуп, всё ещё не в силах понять, что с ним происходит, поднимает взгляд.       — Джон, слушай меня. Ты в безопасности. Ты на своей базе. Ты пропал больше полугода назад. Ты понимаешь?       Нет. Соуп не понимает. Но всё равно кивает. Прайс видит это — видит, что тот не до конца с ним, и качает головой.       — Кёниг с Призраком, ясно? А ты с нами. Тебе нужно подняться и зайти внутрь, слышишь? Эй, эй, сосредоточься на мне. Не смотри на других, они здесь на тот случай, если нам понадобится нечто большее, чем мой голос, чтобы заставить тебя зайти внутрь.       Соуп хмурится.       — Почему вообще кто-то для этого нужен?       МакТавиш откидывается назад, опускаясь на пятки, и оглядывается. Его окружают испуганные лица. Они держатся на расстоянии, не приближаются.       — Почему вы…       Джон опускает взгляд вниз. Потом снова смотрит на Прайса — единственного, кто подошёл близко и, кажется, не боится. Тело Соупа находится в мареве ярких всполохов пламени. Он сам источает их. Где-то глубоко в животе начинает пробуждаться нечто звериное, дикое.       Глаза Соупа вновь распахиваются в ужасе, и он смотрит на Прайса.       — Что происходит?       Прайс поднимает взгляд и отводит его от лица Соупа. Джон понимает, что он смотрит на Фару. Её шаги легче, чем у остальных, и, когда она подходит к Соупу, аккуратно обходя лужу чёрной слизи и сияющие белые цветы, он смотрит на неё так, будто у неё есть ответы, которые ему жизненно необходимы.       — Соуп, послушай меня. Ты пережил невероятные изменения, и мы пока не знаем, насколько всё серьёзно. Ты должен пойти с нами внутрь. Сможешь?       Её голос звучит успокаивающе, таким Джон его и запомнил. Фара всегда была доброй. Именно она спросила его — как будто целую вечность назад — знает ли он, кто он такой. Соуп кивает. Он не боится её. Она — Сфинкс. Ей можно доверять.       Соуп заставляет себя подняться. Рука Прайса снова ложится ему на плечо, и Джон смотрит на неё, пытаясь понять — игнорирует ли Прайс пламя или он действительно не чувствует его. Ни то, ни другое не похоже на правду, и у Соупа сжимается сердце.       Раскалывающаяся головная боль не помогает сосредоточиться, но Соуп готов поклясться, что температура его тела ненормально высокая несмотря на то, что он стоит под дождём, голый, прикрытый чужой курткой. Люди отводят глаза, когда Прайс жестом велит им это сделать, а Соуп оглядывается через плечо, пытаясь встретиться взглядом с Газом, но тот просто не смотрит на него. И только тогда Соуп замечает ещё две фигуры, появившиеся в их странной группе, и едва не вздрагивает при виде них.       Их лица скрыты масками-черепами, но они не похожи на ту, что носил Призрак.       В памяти всплывает образ Жнеца, собирающего души на поле боя в Ираке. Соуп кивает обоим. Те, не говоря ни слова, тоже кивают в ответ. Джон продолжает следовать туда, куда его ведут.       Вопрос вертится у МакТавиша на языке, и он не может его сдержать.       — Куда вы забрали Призрака? — спрашивает Соуп, едва слышно, почти шёпотом, и он знает, что, какой бы ответ ему ни дали — это не изменит сути. Он хочет увидеть Призрака. Ему нужно знать, что с ним всё в порядке.       Прайс тихо усмехается и похлопывает Джона по плечу.       — Благодаря тебе, похоже, он пережил это испытание. Ему нужен отдых, но за ним присмотрят. Кёниг с ним. Он и Жнецы знают, что делать.       — Они не работают на Пастыря? — спрашивает Соуп, почти рыча, обнажая зубы, и Прайс снова улыбается.       — Нет. Они ждали Призрака ещё до того, как ты родился, МакТавиш. И, похоже, всё это время ждали и тебя, — отвечает Прайс, а Соуп хмурится. Прайс замечает это и, продолжая идти вперёд, направляет его к какому-то зданию, которое Соуп смутно узнаёт. — Скоро ты всё узнаешь, парень. Просто держись и доверься нам.       Слова кажутся пустыми. Соуп не помнит, что произошло за последние месяцы, он даже не уверен, как оказался здесь. Но он помнит вспышки света, которые звали его, манили, как будто просили что-то сделать. Это был Призрак?       Он не помнит. Всё, что осталось — это ощущение необходимости куда-то идти. Найти что-то. И всё это время этим «чем-то» был Призрак.