Exit wound

      Когда Призрак снова приходит в себя, его встречает тьма. Он знаком со множеством её обличий. Видел и переживал немало тёмных ночей, тёмных коридоров, тёмных заброшенных зданий и многого другого.       Но это не та тьма. Это нечто иное. Когда Призрак делает глубокий вдох, пытаясь ощутить привычный мир — он не чувствует его. Всё неправильно. Он в другом месте. Там, где не был уже очень, очень давно.       — Вот и ты, — раздаётся голос слева, и Призрак морщится, узнавая вкрадчивый тон Пастыря. Бывший Жнец — предатель — смотрит с лукавой ухмылкой. — Ты выглядишь так мило в таком виде.       Призрак ощущает прикосновение к щеке и тут же дёргается, чувствуя, как что-то удерживает его руки. Пастырь усмехается, наклоняясь так близко, что, даже не глядя, Призрак ощущает леденящую ауру новой Смерти.       — О, ты никуда не денешься. Мы поймали тебя. Наконец-то ты там, где нужно, — говорит Пастырь, его ухмылка становится шире.        Призрак пытается вырваться, отстраниться от него. Боль пронзает запястья, и он шипит от внезапного удара. Пастырь хихикает.       — Мы позаботились о том, чтобы найти то, что сможет тебя сдержать. Не хотелось бы, чтобы ты повторил то, что сделал с некоторыми Тенями, которых отправили за тобой.       Призрак в ответ только рычит, снова дёргаясь, и тут же чувствует, как нечто острое вонзается в запястья. Это больно. Он ощущает, как лопается кожа, когда острые шипы пронзают её. Боль проносится эхом по всему телу. Несмотря на то что он был целестиалом, всё ещё существовали вещи, которые могли причинить ему страдания. Где бы он ни находился сейчас — в каком бы измерении ни оказался — Пастырь, похоже, нашёл новый способ причинить ему боль.       — У нас было целое столетие, чтобы поэкспериментировать на твоих Жнецах, на моих братьях, — говорит Пастырь, с насмешкой выделяя последнее слово, будто оно звучит, как шутка.       Призрак поднимает на него взгляд, зубы сжаты, он замирает, перестаёт рваться, тут же чувствуя, как немедленно ослабевает давление на его запястья.       — Нужно было придумать, как удержать тебя, если мы когда-нибудь, — Пастырь делает театральную паузу, подбирая слова, прежде чем расплыться в довольной улыбке, — поймаем.       От последнего слова по спине Призрака пробегает холодок. Пастырь, похоже, замечает немой вопрос во взгляде и лишь кивает сам себе, выпрямляясь во весь рост. В этот момент Призрак осознаёт, что стоит на коленях. Его руки прикреплены к чему-то позади так, что собственный вес тянет его вниз.       — Ты целестиал, всегда им был. Таких, как ты, поймать почти невозможно, но, к счастью, кое-кто в этом мире знает, как это сделать. Можешь поблагодарить… как же его зовут… Кёниг? И его маленького тигрёнка за это, — говорит Пастырь с ленивой ухмылкой. — Капитан сдался только в самый последний момент, потому что хотел найти своего сержанта. Которого, кстати, можешь не волноваться, мы держим именно там, где нужно.       Призрак снова дёргается в оковах, и те тут же впиваются в кожу. Больно. Слишком больно. Неестественно. Как будто эти шипы…       Призрак с усилием поворачивает голову, чтобы посмотреть на свои запястья и увидеть то, что впивается в его плоть. Это зубы. Острые, крупные зубы, вырванные из пасти. Он знает, чьи это зубы. Вспышкой проносится образ, и, когда Призрак медленно снова поворачивает голову к Пастырю, тот лишь кивает в ответ.       — Способности Могильщика превосходят те, что были у твоего Зверя, — объясняет Пастырь, театрально размахивая руками. — Он был достаточно щедр, а зубы отросли всего за пару часов, — Пастырь словно смакует каждое слово. — Если Могильщик мог крушить Жнецов своими челюстями, то кто сказал, что его силу нельзя позаимствовать и использовать иначе?       У Призрака нутро вздрагивает, когда до него начинает доходить весь ужас сказанного. Не только он оказался в таких условиях. Где-то там Соуп. Возможно, его удерживают точно так же.       Сил Могильщика было достаточно, чтобы разрушить физическую оболочку Призрака и лишить его энергии, превратив практически в ничто. Но выдрать клыки, чтобы сделать из них орудие? При других обстоятельствах Призрак, быть может, даже счёл бы это актом извращённого гения. Но сейчас он напуган.       — Сколько Жнецов тебе пришлось убить, чтобы довести эту идею до совершенства? — рычит Призрак сквозь стиснутые зубы, ярость снова закипает в нём. Он дёргает руками, подчеркивая каждое слово.       Пастырь лишь пожимает плечами.       — О, достаточно, — отвечает он лениво. — Понадобилось время, чтобы выяснить, в какой форме должен быть Могильщик. Большинство умирало долго и мучительно, но с каждым разом всё шло быстрее… пока мы не нашли подходящую форму. И они идеальны, — протянул Пастырь напевно, переходя через цепи, стягивающие ноги Призрака, и указывая на оковы на его запястьях.       Из мест, где зубы вонзились в плоть, сочится чёрная слизь. Пастырь медленно проводит по руке Призрака пальцем, зачерпывая слизь и поднося её к губам.       Внутри Призрака всё сжимается от этого прикосновения. Краем глаза он наблюдает, как Пастырь рассматривает чёрную слизь, а затем медленно, почти театрально, облизывает палец, довольно причмокивая.       — Ты на вкус совсем не как души, Призрак, — говорит Пастырь, прикрыв глаза. — У тебя вкус света и жизни. Несмотря на то, что поглощён скверной.       В одно мгновение Пастырь оказывается снова перед Призраком, сжимает его подбородок и резко поднимает лицо вверх, натягивая оковы. Стон боли срывается с губ Призрака. Это вызывает на лице Пастыря широкую, удовлетворённую улыбку.       — Знаешь, что я чувствовал, наблюдая, как ты истекаешь кровью целое столетие? — восклицает Пастырь, не отрывая взгляда. — Зная, каким ты будешь на вкус, и не имея возможности ничего с этим сделать? Даже когда ты оставлял за собой следы — они были совсем не такими.       Отвращение поднимается в желудке Призрака, холодной волной прокатываясь по телу.       Пастырь удерживает его взгляд, не позволяя отвернуться, а другой рукой тянется к ране Призрака и вонзает три пальца прямо в незаживающую плоть. Он медленно вытаскивает их, подносит ко рту, облизывает, смакует и громко сглатывает. Только тогда он отпускает подбородок Призрака и отходит в сторону.       — Ты скажешь мне, кто вернул Соупа из мёртвых. Я чувствовал его душу. Могильщик был готов принести её мне. Я ждал этого момента, мечтал заполучить эту душу, попробовать её, чтобы понять, чем он мог быть для тебя… — Пастырь замолкает, взгляд уходит в сторону, как будто собственная речь уносит его в воспоминания. — А потом его душа просто исчезает из этого мира и возвращается в мир смертных. Я никогда не чувствовал себя таким обманутым! — последнее Пастырь выкрикивает так, что каждое слово звучит подобно удару.       Резкий переход от спокойной речи к яростному крику ошеломляет Призрака. Он отшатывается назад, к цепям, и часть давления на его запястья ослабевает. Аура Пастыря меняется. От холодной невозмутимости не остаётся и следа. Теперь он как источник бури, растущей прямо в теле.       Призрак видит, как его почти скелетоподобная фигура становится больше, вытягивается. Видит, как тьма ползёт вверх, обвивая его тело, клубясь в складках одеяния. Обвиняющим перстом он указывает на Призрака.       — Ты скажешь мне, кто это сделал.       — Я не знаю, кто это сделал, — шепчет почти беззвучно Призрак.       Пастырь резко приближается, срывает маску с лица Призрака.       — Смотри на меня, — рычит Пастырь, зажимая горло Призрака, впиваясь чёрными когтями, сдавливая дыхательные пути.       Единственное, что радует, – Призраку не нужно дышать, чтобы жить. Но боль реальна.       — О, ты знаешь, кто это сделал. Всем в той комнате ты сказал, что не знаешь, — шипит Пастырь, подтверждая, что знает всё, что произошло на базе ОТГ 141. — Но я знаю, что это не так. Тебе просто нужно сказать мне. Сейчас, — голос Пастыря снова становится тихим, почти ласковым. Он отпускает горло Призрака, отступая назад, похоже, снова беря себя в руки.       — Пока ты не скажешь, кто это сделал, — произносит Пастырь, — мы будем держать тебя здесь. И будем медленно сдирать с тебя слой за слоем, — он вновь засовывает указательный палец в рот и смачно его облизывает. — Пока от тебя не останется ничего, кроме атомов.       Призрак знает — Пастырь говорит всерьёз. За его словами реальная угроза.       — Твои маленькие друзья, которых ты завел, — тянет Пастырь. — Те, кто удерживал тебя на их плане ровно столько, чтобы мы смогли тебя схватить… Если ты не скажешь, ты ведь знаешь, что мы с ними сделаем? — шипит Пастырь, подходя всё ближе и ближе, шаг за шагом, пока расстояния почти не остаётся. — Мы раздавим их. Одного за другим. И когда не останется никого, кто помнит тебя, Тьма сможет вернуться, а остановить её будет некому.       Пастырь замирает, пристально изучая выражение лица Призрака.       Губы Призрака же растягиваются в улыбке. Медленно, устало он поднимает взгляд прямо на Пастыря.       — Ты правда думаешь, что Тьма будет делить своё владычество над этим миром с тем, что произошло от меня?       Призрак чувствует, как когти Пастыря вонзаются ему в грудь ещё до того, как успевает договорить. Чернота заполняет горло, он ощущает вкус пепла и гари, но Призрак не перестаёт улыбаться.       — Он пообещал, — бросает Пастырь.       Призрак смеётся. Смех звучит глухо, хрипло.       — Он лжец, — выдыхает Призрак. — Всегда им был.       — Это мы ещё посмотрим, — бросает Пастырь, разворачиваясь и оставляя Призрака наедине с окружающей его темнотой.       Единственный свет, мерцающий вокруг, исходит из его собственного тела. И, по мере того как он гаснет, Призрак закрывает глаза.       Соуп тоже где-то здесь. Спрятан где-то на этом плане бытия. Он просто обязан здесь быть.       

***

      Это была агония.       Физические пытки Пастыря были ничем по сравнению с его играми с разумом. Через некоторое время Призрак сломался. Не сразу. Через время, наполненное мучением, через время, ощущавшееся вечностью.       На этом плане, где бы они ни находились, время не имело смысла. Минуты были равны часам, часы – дням. Дни, складывающиеся в месяцы, могли сравниться с годами.       Насколько Призрак мог судить, он и правда находился здесь целую вечность.       Игра за игрой, шаг за шагом, тончайшими движениями Пастырь вырывал из Призрака каждую крупицу надежды. Медленно. Хладнокровно. Он говорил, что 141-ой больше нет. Что одна за другой души были собраны и сожраны им.       Все, кто помнил Призрака, когда он был Смертью, теперь полностью исчезли.       Пастырь не уставал заботливо напоминать Призраку, что это его вина. Призрак слишком долго бродил по коридорам базы. Его присутствие привлекло Тени, а затем и Могильщика.       Пастырь рассказал Призраку, как кричала Фара, когда он собственными руками разрывал её, пока Могильщик удерживал Сфинкса. Её брат Хадир, вставший на сторону Пастыря, помогал. А значит, всё, что знала Фара, знал и он.       Знал об Алексе, который был добр к Соупу, который проявил несгибаемую волю к жизни и стремление стать лучше. О Кёниге — одном из последних настоящих Провидцев в мире, который нарушил все запреты, чтобы призвать Призрака вместе с оборотнем Хоранги, чьей ипостасью был тигр.       Разум Призрака был по-настоящему сломлен, когда Могильщик вернулся с физического плана с маской Кёнига. Маска была разломана пополам, трещина проходила через одно глазное отверстие и спускалась к щеке.       Могильщик бросил её к ногам Призрака.       А потом они начали приносить другие «доказательства».       Протез Алекса. Платок Фары. Перо Громско. Оберег Чуи, тот самый, что он всегда носил на груди.       Небольшая коллекция напоминаний о том, что когда-то в мире были люди, которые помнили времена, когда Смерть была милосердна.       А теперь Призрак потерял и их тоже.       Единственное, что у Призрака ещё оставалось — это физическое земное тело.       Пастырь не уставал предупреждать его снова и снова, что, если он ослушается, они отнимут всё. Сведут Призрака к ничтожной частице, к обломку, что будет собирать силы, медленно восстанавливаясь до тех пор, пока они не решат начать всё сначала.       Но вскоре они принялись и за него. Чаще всего это был Могильщик. Пастырь порой исчезал на дни или месяцы. Призрак терял счёт времени между его визитами.       Могильщик оказался педантичен. Он начинал с того, что вонзал клыки в тело Призрака. Вгрызался в кости, раздирал плоть и сосуды. Внутренности с хлюпающим звуком падали на землю, а Призрака трясло от ощущения, как тело отчаянно пытается снова собрать себя воедино.       Постепенно он исцелялся, собираясь по кускам. Все раны, кроме той, что связывала его со своим Зверем, затягивались, и всё повторялось опять.       Но потом пытки Могильщика изменились.       Медленно, мучительно медленно, Могильщик разбирал тело Призрака по кускам. Когти, наполненные чуждой силой, рвали кожу, вспарывали плоть одним лишь движением запястья, скользящим нажимом большого пальца. Из тела сочилась чёрная кровь, стекала вниз — и там, где она падала, земля пыталась прорастить ландыши.       Но в присутствии Могильщика цветы умирали. Они вяли и рассыпались в пыль в тот же миг, как только их свет пробивался сквозь мрак. А со временем они и вовсе перестали расти.       Призрак держался за этот свет как за последнюю нить. Его разум был сломан. Он больше не мог сражаться, потому что ему было не за что бороться. Если 141-й уничтожен — Тьма поглотит мир, и он не сможет её остановить. Этот мир, как и предыдущий, будет сожран во имя насыщения древнего, вечного всепожирающего существа, которое хотело только одного — уничтожить всё сущее.       Призрак не сможет сделать ничего.       Крик вырывается из его груди, когда он резко выгибается назад. Боль прожигает тело огнём, пока рука Могильщика копошится в ране. Он словно ищет что-то внутри. Призрак на грани потери сознания — состояния, которое он не думал, что вообще возможно для него.       Возможно, лучшее, что он ещё может сделать — бросить всё.       — Не думай, что я забыл, — шепчет Могильщик, его губы так близко, что Призрак почти чувствует дыхание на своей щеке. — Ты всё ещё не сказал нам.       — Сказал… что?       Вопрос — едва слышный рваный хрип. Призрак едва узнаёт свой голос. Во рту острые зубы, он чувствует, как кусает себя до крови каждый раз, когда боль слишком сильна. Границы между человеческой формой и зверем стёрлись. Призрак больше не помнит, где заканчивается одно и начинается другое. Он здесь так давно, что не может сказать, были ли его конечности всегда такими длинными или это свет, исходящий от тела, всегда был таким слабым.       Он тяжело дышит, пытаясь втянуть воздух, когда чувствует, как рука Могильщика давит на что-то внутри. Из горла вырывается звериный рык. Призрак сжимает челюсти и острые клыки снова врезаются в губы.       Призрак выглядит, как одно из тех отвратительных существ, что некогда бродили по миру до того, как Тьма была заточена. Сейчас он бы предпочёл, чтобы его тело было сломано окончательно, чтобы начать всё с нуля, чем пытаться вернуться из этого состояния.       Его пальцы заканчиваются остриём — неясно, когти это или ногти. Торс вытянут – не то кошачий, не то человеческий, изломанный и чужой. Когда Могильщик давит вглубь раны, изо рта Призрака вырывается пронзительный, раздирающий вопль.       — Скажи нам, кто вернул твоего дружка, — продолжает Могильщик, склоняясь ближе. Чёрная слизь размазана по его лицу, но глаза — мертвенные бельма без зрачков — пугают сильнее всего. Даже если они кажутся мёртвыми, они видят всё.       Призрак не может спрятаться здесь. Он никогда не сможет спрятаться от Могильщика. Единственное, чего он хочет, — чтобы боль закончилась.       Призрак пытается заговорить, но слова застревают в горле. Вместо этого он кашляет, захлёбываясь чем-то глубоко в лёгких, и с хриплым выдохом выплёвывает ещё порцию той самой черноты, что сочится из всех его ран.       Могильщик ухмыляется. Так, как будто видит всё, что Призрак чувствует. Улыбка у него мерзкая, кривоватая, удовлетворённая.       — Мы кое-чему научились с прошлого раза, знаешь ли, — произносит Могильщик, и Призрак закрывает глаза. Он не хочет смотреть. Он просто хочет, чтобы всё это закончилось. — Твоё тело… исчезло. Ты исчез, дружище, — мурлычет Могильщик у самого уха, выдёргивая руку из раны с влажным чавканьем. — Думаешь, мы позволим тебе снова испариться и скрываться целое столетие, м-м? Думаешь, мы настолько глупы, Призрак? — он хмыкает. — Мы учимся. Это заняло время, да, но мы усовершенствовали процесс. Например, вот так.       Крик Призрака разносится по камере, в которой его держат. Могильщик, в своей чудовищной форме, смыкает клыкастую пасть на плече, ломая кости, дробя их на множество осколков. Призрак пытается отпрянуть, Могильщик крепко сжимает свои челюсти.       И, словно наказывая за попытку отпрянуть, монструозное тело Могильщика дёргается, прижимается ещё сильнее и резким движением вырывает плоть. Боль — раскалённый огненный шар, опаливший каждый нерв. Призрак даже не уверен, что смог закричать. Он чувствует, как разум срывается в бездну.       Болит всё — каждая клетка.       Призрак падает на четвереньки, у него не хватает куска, а свет, ещё не затянутый скверной яда Могильщика, освещает всё вокруг. Это сбивает Могильщика с ног, отбрасывая его на несколько метров в сторону, и кусок физического тела Призрака, который он держал в пасти, падает на землю с влажным звуком.       Свет, рвущийся из тела Призрака, ярче всего, что он видел за тысячелетия — свет, которым он был тогда, когда ещё был Целестиалом. Небесным существом. Он заливает всё помещение, проникает в каждый угол, и внезапно становится ясно: свет, что горел в глазах Призрака — это тот же свет, что теперь рвётся наружу.       Свет продолжает гореть ещё несколько секунд, уничтожая всё, что в качестве доказательств скидывали к его ногам Могильщик и Пастырь. Всё распадается в пыль. Тело Призрака застывает, охваченное внезапным натиском небесной энергии.       А потом, так же внезапно, как появился, свет исчезает.       Призрак валится на землю.       Рядом стонет Могильщик. Его лицо обожжено, как будто ударила молния — кожа опалена, черты искривлены. Он медленно поднимается, садится и озирается в смятении. Смотрит на руки. Они человеческие. Такими они не были с тех пор, как он стал Зверем Пастыря. С тех пор, как вознёсся.       В его глазах мелькает вспышка паники. Могильщик судорожно встаёт на ноги, пошатываясь, тело кажется слабым. Он пытается вызвать своё пламя, но ничего не происходит.       Могильщик озирается, в растерянности, не понимая, что произошло.       Когда он приближается к бессознательному телу Призрака, вокруг него снова вспыхивает родное мёртвое пламя. Словно то, что случилось, было всего лишь коротким сбоем. Могильщик чувствует, как сила снова бурлит в нём, возвращается вкус поглощённых душ — тяжёлый, липкий, греющий его изнутри.       Его слабое, человеческое тело снова исчезает под обликом Зверя. Медленно, но неотвратимо.       — Что это было? — раздаётся голос.       Голова Могильщика резко дёргается в сторону, и он видит, как Пастырь входит в комнату, будто из ниоткуда.       — Ты… ты видел это? — спрашивает Могильщик с тревогой. Его дыхание сбивается, застревает в горле, когда их взгляды встречаются.       Пастырь кивает.       После короткой паузы тот подходит к телу Призрака.       — Это была вспышка света, охватила всё северное полушарие, — произносит он глухо. — Эпицентр здесь.       В его словах чувствуется тяжесть. Пастырь смотрит на Могильщика с настоящим беспокойством, а это бывает крайне редко. За всё время, что Могильщик служил Зверем Смерти, Пастырь почти никогда не проявлял страха.       — Что ты сделал?       Вопрос повисает в воздухе. Оба смотрят вниз, на тело Призрака. Могильщик выдыхает. Он всё ещё дрожит, но слова вырываются сами:       — Я думаю… я задел его Небесную Сущность, — он сглатывает. — Думаю, мы нашли способ убить его насовсем.       

***

      Призрак не знает, сколько времени прошло, прежде чем он пришёл в себя.       Золотые глаза, яркие, как рассвет, медленно открываются, оглядываясь по сторонам. Он один. Но что-то изменилось.       Он опускает взгляд на плечо и замирает.       Чернота, к которой он привык, всё ещё течёт из ран, растекается по полу. Но есть ещё что-то. Из разорванной раны на плече сочатся золотые частицы света. Те самые частицы, которые связывали его с Соупом. Те, что когда-то соединяли его со Зверем больше века назад.       Но теперь они не тянутся в определённом направлении. Они просто вытекают. Летят туда, куда несёт их ветер. Крошечные искры, парящие в воздухе, исчезают в пустоте, окружающей Призрака. Каждая светится всего пару секунд, а потом гаснет.       Он следит за их движением, пока не пытается поднять руку. Ничего не получается. Она закреплена жёстче, чем раньше. Слева раздаётся хихиканье.       Призрак замирает. Он не один.       — Это что-то новенькое, — раздаётся голос Пастыря, пронзая тишину.       Он стоит рядом с Могильщиком, который уже давно отбросил человеческую оболочку и теперь предстаёт перед Призраком во всей своей звериной славе. Белые глаза его светятся зловещим намерением, а клыки скрежещут друг о друга.       Рука Пастыря покоится на боку гигантского Вепря, чей рост превосходит даже его самого. Он медленно гладит его по горящему в синих и фиолетовых огнях боку. В обоих есть что-то новое, иное. Призрак не может понять, что именно.       Пастырь продолжает, не прерывая плавных движений ладонью:       — Мы думали, что тебя нельзя убить, — говорит он насмешливо.       Призрак хмурится.       Он хочет огрызнуться. Сказать им, что его нельзя убить. Что в этой вселенной нет ничего, способного по-настоящему лишить его бытия.       Но он больше не уверен. Его суть — сама его природа — вытекает из раны на плече золотым светом, капля за каплей. Точно так же, как чёрная, бесконечная слизь продолжает сочиться из старой раны на боку.       — Уверен, для тебя это такой же сюрприз, как и для нас, — продолжает Пастырь.       Вепрь издаёт гортанный вибрирующий звук, от которого у Призрака закладывает уши. Вероятно, это смех. Грохочущий, давящий, от которого темнеет в глазах.       Призрак чуть двигается, меняя позу, пытаясь сесть менее мучительно, и оглядывается. Он пытается понять, что произошло. В памяти только боль. Челюсти Могильщика, разрывающие его плоть. Потом вспышка. Свет. Пустота.       — Что… случилось? — невольно вопрошает Призрак и тут же жалеет об этих словах.       Пастырь слишком широко улыбается своей безгубой улыбкой. Это уже не усмешка, не хищный оскал.       Рука Пастыря соскальзывает с бока Зверя. Он подходит ближе. Медленно. И становится на колени перед Призраком.       — Более века мы поедали души, чтобы оставаться сильными, — говорит Пастырь мягко, почти шёпотом, как будто объясняет что-то ребёнку. Он медленно проводит пальцем по щеке Призрака, будто вытирает что-то, а затем подносит палец к губам.       Призрак морщится, рычит, но безрезультатно. Пастырь даже не реагирует.       — Но, похоже, мы просто зря тратили своё время. Жалкие остатки магии в существах, крошечные искры в душах. Опьяняющая сила твоего Зверя. Всё это связано с тобой. Всё это было в тебе самом, — заканчивает он и, как ни в чём не бывало, поглаживает Призрака по голове.       Ласково треплет золотые, светящиеся волосы. Как будто Призрак не более, чем домашний питомец.       Призрак резко дёргает головой в сторону, но пальцы Пастыря цепляются за волосы и тянут, заставляя Призрака поднять голову. Заставляя смотреть прямо в глаза, в чёрную пустоту, в которой нет ни конца, ни света.       — Твоя сущность — вот что нам было нужно, — голос Пастыря становится торжествующим. — Понимаешь, что мы сможем сделать, обладая твоей полной силой? Вот это, — Пастырь поднимает пальцы, на которых пульсирует магия. Магия, которую Призрак знал слишком хорошо, потому что когда-то она была его. — Это всего лишь крупица того, на что ты способен, — Пастырь улыбается. — Да, ты Целестиал, но я украду это у тебя. И тогда я стану равен самой Тьме. И вместе мы будем править этим миром.       Призрак сжимает челюсти, скрип зубов отдаётся в висках. Пастырь резко дёргает его голову вниз и вдавливает пальцы в рану на плече. Из неё течёт сияющая материя, и она прилипает к чужим пальцам, как блестки, как звёздная пыль.       Призрак не может отвести взгляд.       Пастырь медленно, с наслаждением облизывает каждый палец. Один за другим. Золотой свет тускнеет, исчезает — перетекает в него, в горло, в тело, в саму суть.       Вот оно. Вот что изменилось. Они больше не питаются душами. Они питаются им. Призрак чувствует, как его сердце разбивается вдребезги, разрывается и сжимается все сильнее.       Хуже всего то, что они ошибаются. Тьма не станет делиться своей силой с ними. Для неё Пастырь и Могильщик даже не инструменты и уж точно не союзники. Они ничто. Пешки в игре, которую они не понимают. Никогда не понимали.       Даже тогда, миллионы лет назад, когда Призрак предупреждал Пастыря. Когда пытался объяснить, что именно шепчет из пустоты. Тот слушал, но не слышал. Он принял этот голос за дар.       Пастырь отступает, и тут Призрак слышит тяжёлые шаги Могильщика. Запах гниющей плоти и разложения ударяет в нос — резкий, ядовитый. Чудовище смотрит на него белыми, лишёнными радужки глазами и вдыхает.       Навстречу внезапному порыву ветра летят золотые частички, и Призрак с ужасом наблюдает, как искры света впитываются в морду и тело Зверя, как он поглощает небесную сущность Призрака.       Если они будут питаться Призраком. Если истощат его до последней частицы. Что произойдёт тогда?       Раньше такого не было. Его физическое тело много раз разрушалось в прошлых битвах, но никогда его Небесная сущность не использовалась подобным образом. Никогда не становилась пищей.       Это по-настоящему страшно. Стоя на коленях и наблюдая, как Пастырь и его Зверь готовятся к пиршеству, Призрак хочет кричать и плакать одновременно.       Он не может справиться с этим один.       

***

      Под звездным небом начинает нарастать глубокий гул, сотрясающий землю, как будто проснулся спящий великан. Он накатывает волной, сначала тихо, еле заметно — не громче проезжающего по трассе автомобиля. Но затем с каждым мгновением гул становится громче, тяжелее. Словно сама земля раскалывается изнутри.       Где-то деревья начинают дрожать. Сначала покачиваются, как от лёгкого ветра. Затем раскачиваются всё сильнее. Кусты, трава — всё начинает колыхаться, будто под ними просыпается что-то древнее и живое.       От насекомых до зверей, снующих на поверхности, все слышат этот гул. Чуют. Они знают. Что-то идёт. Что-то огромное. И они бегут прочь, спасая свои жизни.       Птицы, дремавшие в предрассветной тишине, вскакивают в своих гнёздах. Многие в спешке бросают своих птенцов.       Ночная тишина, где царило стрекотание насекомых, ломается — наполняется звуками: стук копыт, шорох крыльев, рёв земли. Сотни, тысячи птиц взмывают в небо, словно единое живое облако.       Насекомые выползают из своих укрытий, из-под коры, из расщелин и трещин в земле. Вся поверхность оказывается покрыта личинками, червями, жуками, муравьями, тараканами — всеми, кто обитает внутри. Они шевелятся, ползут, натыкаются друг на друга, лезут друг на друга, их стрекотание, шелест крыльев, тысяченожий топот превращают землю в живое полотно.       Крупные звери тоже бегут. Ослеплённые, испуганные, они бросаются прочь. Гул становится всё громче, всё ближе. Что-то идёт. И всё живое слышит это.       Всё это время, в течение часов, дней, недель насекомые работали. Живущие в земле, они часами трудились, неустанно размягчая почву. Растаскивали горы грязи, старательно оттаскивали камни, в десятки раз превышающие их вес. Всё — ради одной цели: разрыхлить землю. Подготовить её. Чтобы она разошлась. Разломилась. Чтобы что-то могло выйти наружу.       На мгновение мир замирает в тишине — напряжённой, натянутой. А потом гул возобновляется, нарастает. Земля содрогается под этим звуком, и теперь, когда все животные уже сбежали, падает первое дерево. Массивный ствол раскалывается у основания с треском. Следом ещё один и ещё. Кроны грохочут об землю, ветви ломаются, с шорохом осыпаясь. Но даже этот грохот не может заглушить рёв, исходящий из глубин.       И тогда там, где были корни деревьев, земля начинает шевелиться.       Сначала вспучивается вверх, точно что-то толкает её снизу. Воронка, появляющаяся между корнями, дымится. Вскоре клубы дыма начинают сочиться из-под земли, точно здесь неожиданно ожил гейзер.       Земля продолжает грохотать. Глубже. Громче. И когда место, где почва выгнулась под давлением, взорвалось, разлетевшись на куски, из разлома вырвался огонь.       Пламя бьёт вверх, к небу. Взметается выше самых высоких деревьев. Оно рассекает ночь, как раскалённое копьё, освещая всё вокруг оранжевым, багровым и золотым.       За пламенем следует дым. Он поднимается клубами, густой, чёрный, жгучий. Внезапно гул стихает. А затем тишину разрывает рёв. Не просто крик, а нечеловеческий, звериный, древний рёв. Такой громкий, что им можно разбудить мёртвых.       Слышат его и живые, и те, кто застрял между.       Это был не грохот земли. Это было рычание того, что было под ней.       Сквозь дым и пламя, шипящее и испепеляющее всё на пути — деревья, животных, даже сам воздух — вырывается Зверь. Когти его вонзаются глубоко в разрыхлённую почву. Он вытаскивает себя наружу, его тело покрыто золотым пламенем, озаряющим ночь.       Пасть, усеянная зубами, раскрывается в зверином оскале. Зверь огромен. Больше любого живого создания, ступавшего по этой земле. Там, где его лапы касаются почвы, остаются опалённые отпечатки.       Зверь поднимает голову к небу. Ни облачка. Только сияющий лунный диск. Зверь воет. Протяжно, пронзительно, с силой, способной вывернуть реальность. Это зов — зов сквозь миры.       Зверь моргает, свет луны отражается в синих глазах. Чистых, как летнее небо. Сверкающих, как капли утренней росы. Спокойных и безжалостных одновременно.