Отпечатки сердца на ковре

      Оказалось, поход на этот новый фильм про Всемогущего не обошёлся без Урараки. —Какого хера она здесь? – пробурчал Кацуки, пока Киришима отвалил покупать билеты. Разве ты не смотришь такое с Деку? —Киришима-кун меня позвал! – выпалила она, вся сияющая. И вообще, обычно на такие фильмы я со всеми хожу, но... Иида-кун хотел этот фильм прям с братом посмотреть. Оставив её на растерзание Деку и Тодороки, Кацуки мрачно заключил: «То есть теперь что? Врываешься к кому-то на свидание?» – это он уже ядовито, потому что Киришима зачем-то им машет, и Кацуки это бесит. Слишком поздно он понял, что ляпнул, и его внутри накрыло волной раздражения. Урарака захихикала, прикрыв рот рукой. —Подумала, лучше уж я буду третьей лишней с вами. Вы же не держитесь постоянно за руки. Кацуки испепелил её взглядом. —Не поймите неправильно! Тодороки-кун и Деку-кун очень милые, но... – она снова улыбнулась, и эта её улыбка была просто до тошноты приторной. У Деку и его дружков, с раздражением отметил Кацуки, у всех одна и та же долбаная улыбка. Когда с ними рядом, такое чувство, будто вторгаешься во что-то очень личное, понимаете? Кацуки просто потерялся. —А Цую? Урарака залилась румянцем с невероятной скоростью.— Ц-Цую... мы нет... —Хватит нести хуйню, – отрезал Кацуки. Урарака вздохнула. —Я уже здесь, ладно? Извини, что влезла. —Да плевать, – буркнул Кацуки. Ну почему он не мог меня предупредить? —Кто... Киришима-кун? – Урарака заморгала, и Кацуки не понравилось то понимание, которое он увидел на её лице. Ты что... ревнуешь? Киришима – наконец-то! - подошёл к кассе, сияя во всю ширь кассиру. И нет – Кацуки вообще не ревновал. И не с чего, когда через неделю у них эта дурацкая конференция. И Урарака задолбала уже со своими домыслами об их отношениях. —Да боже упаси, – отрезал Кацуки. Он не ревнует, но ему очень хотелось, чтобы Киришима перестал лезть в каждую щель его жизни. Чтобы перестал дружить с его соседями, тусоваться и болтать с его коллегами. Он не хочет быть тем, кому придётся разруливать последствия, когда Киришима просто уйдёт. Скажем всем, что мы расстались. Проще простого. Неудачный финал, и все отстанут. Вот одна мысль об этом наполнила Кацуки звериной, дикой, беспощадной яростью. К тому времени, как Киришима вернулся с билетами, он уже кипел. И продолжал кипеть, когда они заняли свои места. Он кипел даже во время трейлеров. Поход в кино на премьеру Всемогущего означал, что придётся сидеть в зале, набитом людьми под завязку. Это не улучшало настроение Кацуки, который слушал приглушённый гул со всех сторон. Он сидел между Киришимой и Ураракой, которые, по каким-то понятиям, могли вполне спокойно разговаривать прямо у него перед носом. Когда начались логотипы киностудий, Кацуки схватил Киришиму за лоб и откинул его назад. Урарака хихикнула, прежде чем откинуться и сама на спинку кресла. Неудивительно, подумал Кацуки, что Киришима – это зритель с зашкаливающими эмоциями. Его руки были в вечном движении – барабаня по коленям, когда он подавался вперёд, сжимались в кулаки у рта во время битвы с Ному, а ещё его рука сжимала запястье Кацуки во время финальной схватки Всемогущего со Все За Одного. Кацуки видел это и раньше, вчера, но на большом экране и в зале, полном таких же увлечённых зрителей, всё было гораздо хуже. Он слишком тактильный, и это жутко отвлекает. Кацуки вышел из кинотеатра с ощущением, что его жестоко обманули. Потом он вспомнил, что платил Киришима, и его настроение стало ещё дерьмовее. Урарака предложила поужинать, прежде чем разойтись по домам. Якинику выглядело как их своеобразная традиция, потому что они снова оказались там. Дым, который заполнял ресторан, казался до раздражения точным отражением того, что творилось в душе у Кацуки. Ему хотелось что-нибудь взорвать. Киришима извинился и ушёл в туалет. Это было странно, потому что он практически ничего не пил во время фильма. Но Кацуки был уверен, что вид Киришимы вызывал у него спазмы. Он безучастно наблюдал, как тот удаляется. —Итак, – протянула Урарака, вытягивая ноги под столом и пихая его. Кацуки ответил пинком, даже не глядя. Он посмотрел на неё с отвращением. Она улыбнулась, рассеянно ковыряя мясо на гриле. — Киришима-кун хороший парень. Кацуки фыркнул. —Да забирай его себе. Урарака расхохоталась. —Правда, да? Нет, – часть Кацуки отрыгнула немедленно. Он с раздражением подавил этот импульс. —Забирай к чёрту, – сказал он вслух. Он готовить не умеет. И я только что узнал, что он открывает окна, когда я сплю. Урарака продолжала смеяться. Он говорил мне, что на самом деле у тебя не живёт. Кацуки нахмурился, уставившись в стакан с водой перед собой. — И не надо,- согласился он. — Но хорошо, что он рядом. Я знаю, как тебе тяжело, когда приближаются презентации. Урарака отпила глоток воды, задумчивая.— Я это проходила. Невесело. Если б не Деку-кун, моя квартира была бы в разрухе. —Я справлюсь,- сказал Кацуки, хватая щипцы и бросая куски сырого мяса на гриль. Урарака закатила глаза. Это выражение она, должно быть, переняла у Кацуки. Он не мог представить, чтобы кто-то из её других друзей – святош – так закатывал глаза.— А я говорю, что тебе и не нужно справляться, раз Киришима-кун рядом. — У меня кавардак в квартире именно из-за него... —Бакуго,- оборвала Урарака, резко поставив стакан. — Киришима-кун – хороший парень,- повторила она. Кацуки нахмурился, позволяя ей зафиксировать этот тезис. Когда она ничего не добавила, он отвернулся, подперев подбородок рукой и фыркнув. —Знаю,- пробормотал он, потому что это было правдой. И почему-то Урараку это удовлетворило. — Как тебе фильм? Кацуки вернулся, сбитый с толку переходом вопроса. — В смысле? — Я спросила, тебе понравился фильм? Вся эта говорильня заставила Кацуки схватиться за инстинкт встать и уйти. Он задался вопросом, почему не сделал этого раньше – потому что Киришима, вероятно, начал бы ныть, суетиться и утверждать, что он потратил так много усилий, чтобы притвориться неотъемлемой частью жизни Кацуки. Кацуки подумал, что нужно быть особенно тупым, чтобы сомневаться в вовлечённости Киришимы. —Киришима-кун очень понравился этот эпизод с камео Багрового Бунта,- радостно сказала Урарака. А тебе? Урарака задавала реально бессмысленные вопросы, и Кацуки просто молча смотрел на неё. Она улыбнулась в ответ. — Ты вообще помнишь фильм, Бакуго? На какой-то момент зрение Кацуки заволокло белым. Улыбочка Урараки снова проявилась, теперь уже самодовольная. И Кацуки понял, что нет, он, кажется, вообще не смотрел фильм. Он также понял, что Киришима подозрительно задержался в туалете. —Я и не хотел смотреть этот отстой,- огрызнулся он. —Деку-кун не единственный старый фанат Всемогущего, которого я знаю,- ответила Урарака, и её улыбка чуть не перетекла в самодовольную ухмылку. — И всё же, не думаю, что ты часто смотрел на экран... — Ты тоже, очевидно, не смотрела... —И вот раз,- раздался голос Киришимы, возник из ниоткуда. — Я возвращаюсь и вижу, как ты мило болтаешь с кем-то. Урарака захихикала. — Бакуго и приятный разговор не могут быть в одном предложении. — Действительно,- с усмешкой сказал Киришима и плюхнулся на стул. Что-то было не так, Киришима обычно был в движении, но никогда таким образом. Руки дёргались, а улыбка была немного лихорадочной. Он положил руку на спину Кацуки и оставил её там, это почти успокоило Кацуки. Кацуки нахмурился, пытаясь поймать взгляд Киришимы. Но, если Киришима и заметил это, то не подал виду. Он внимательно слушал размышления Урараки, предлагая варианты напитков, и взялся за решётку. Одна рука осталась на спине Кацуки. В какой-то момент на столе появился поднос с напитками. А потом весь вечер полетел куда-то к чертям. Он вдруг взял розовый напиток в отместку за Урараку, а в следующий момент его голова сделалась тяжёлой. На гриле лежали только обугленные кусочки мяса – мир рухнул и завертелся. — Я хочу домой,- заявил он. Ему показалось, что Киришима захихикал. Или, может, Киришима ничего не сказал. Но рука переместилась, чтобы обхватить его руку – слишком тёплая. Они ехали домой. — Придурок,- пробормотал Кацуки. —Это я,- ответил Киришима так же тихо. — Пойдём домой. Даже в своём помутнении Кацуки был уверен, что Киришима не выпил столько же, сколько и он. Но Киришима предложил сесть за руль. У него был ясный взгляд и более сдержанная улыбка. Урарака заняла пассажирское сиденье, а Кацуки развалился на заднем сиденье. Он заснул ещё до того, как они высадили Урараку. Когда Кацуки снова проснулся, Киришима толкал его с обеих сторон, бормоча Мы на месте, Кацуки. Он позволил Киришиме выбраться из машины, потому что так было проще, чем идти самому.                                     …..       Дождь колотил в окна так, словно кто-то решил отыграться на них за все свои беды. Кацуки проснулся от этого шума с ощущением, будто в голове поселилась целая бригада строителей, решивших одновременно испытать свои отбойные молотки. Похмелье давало о себе знать каждой клеткой, и в этот момент он вдруг понял: что-то теплое и мягкое у него под головой. Приподнявшись, он с удивлением обнаружил, что это колени Киришимы. Киришима каким-то чудом умудрился заснуть, сидя на самом краю кровати, откинув голову назад. Эта поза выглядела настолько неудобной, что у Кацуки от одного взгляда заболели собственные мышцы. Казалось, Ейджиро заснул в неестественной позе, словно застыл в танце дискомфорта. Но вот Киришима дернулся, когда Кацуки попытался аккуратно приподняться. Еле открыв глаза, Эйджиро посмотрел на него и слабо улыбнулся. Взгляд Кацуки зацепился за маленькую, почти незаметную деталь – тонкий шрам на щеке Киришимы. Он напоминал ресничку, упавшую на кожу, но в полумраке комнаты его было видно отчетливо. Кацуки невольно задержал на нем взгляд. Он никогда раньше не замечал этого шрама. Интересно, откуда он взялся?Размышления прервал холод, проникавший в комнату из всех щелей. Даже в одежде со вчерашнего дня Кацуки чувствовал, как ночной холод пытается украсть остатки тепла. Раздраженный этим ощущением, Кацуки схватил первую попавшуюся часть тела Киришимы, которой оказалось запястье. – Здесь, блять, холодно, – проворчал недовольно. Тихий смех Киришимы наполнил комнату. Сонный и немного хриплый, этот звук странным образом успокаивал Кацуки. Не то чтобы ему было некомфортно рядом с Эйджиро. Между ними почти всегда существовало негласное понимание границ; приглашения и разрешения казались лишними. Киришима легко опустился обратно, позволяя своему телу согреть пространство рядом с Кацуки. Вскоре теплое спокойствие разлилось по комнате, и на мгновение можно было забыть о внешнем мире с бесчисленными проблемами. – Поспи еще немного. Выглядишь просто ужасно, – сказал Эйджиро. Кацуки коротко взглянул на него и устало вздохнул. – Я, блять, пытаюсь Он перевернулся на другой бок и накрыл глаза рукой, пытаясь отгородиться от света, пробивающегося сквозь шторы. Среди обрывков мыслей, кружившихся в его усталой голове, вдруг появилась одна, неожиданно четкая. – Киришима... ты собираешься рассказать мне, кто за нами охотится, или это будет опять не вовремя? Пауза длилась недолго. Киришима лениво приподнялся, немного ерзая. Кацуки не мог понять, то ли он пытался устроиться поудобнее, то ли инстинктивно приблизиться к нему. – Прямо сейчас? И почему тебя это так волнует только сейчас? Ты же говорил, что не стоит беспокоиться, – сказал он осторожно, с насмешливой интонацией. Кацуки скривился. – Потому что следующей недели может и не быть. Его вдруг охватило странное чувство тяжести, словно что-то невидимое давило на грудь. Неужели Киришима что-то скрывал от него? Эта мысль кольнула его, как заноза. – Послушай, Кацуки… если бы я тебе врал, ты бы давно это заметил, дружище. Я уверен в этом. Кацуки, раздраженный недоверием и бессонницей, пробормотал: – Никто за мной не охотится. И никогда не охотился. Эйджиро снова засмеялся. Приглушенно и коротко, но в этом звуке Кацуки услышал уверенное тепло. – Ты серьезно? Тебе нужны доказательства атак прямо сейчас? Кацуки сонно пошевелился. – Может, мне нужна защита от тебя и твоего грёбаного... Сонный разум Кацуки бился в поисках ответа, но в голове маячил лишь Киришима. Вот он что-то напевает у плиты, потом голос доносится из душа, а вот теплая рука ложится на поясницу. —Детка, – говорит он это так, словно это прозвище придумано специально для него. Голова всё ещё гудит после вчерашнего. – Ты спишь, будто участвуешь в каком-то безумном заезде. Кацуки почти видит широкую ухмылку Киришимы. – Не надейся,детка – бормочет он, – я сплю как убитый. И тут же, как всегда, мягкое, но раздражающее: – Не называй меня так, блять. – Хорошо, хорошо. И уже почти погружаясь обратно в сон, Кацуки внезапно понимает, что так и не отпустил руку Киришимы. Она по-прежнему покоится в его ладони, такая тёплая и надёжная. И, возможно, именно поэтому ему так трудно окончательно проснуться. Он чувствует себя слишком… спокойно. Слишком уютно. Слишком правильно. И это его, чёрт возьми, пугает. Ведь Кацуки Бакуго не должен чувствовать себя правильно рядом с кем бы то ни было. Он всегда должен быть на взводе, готовым ко всему. Но с Киришимой всё словно переворачивалось с ног на голову. Тот словно нашёл какой-то секретный выключатель, отключающий вечное напряжение Бакуго. Это бесило. И одновременно… успокаивало. Поэтому рука Киришимы так и осталась в его руке. И Кацуки снова провалился в сон, на этот раз чуть глубже, чуть безмятежнее, чем до этого. Под бдительным, хоть и не осознанным присмотром того, кто, сам того не зная, умудрился пробраться под самую броню великого и ужасного Кацуки Бакуго. Кто бы мог подумать, что это окажется такой лучик солнца, как Эйджиро Киришима? Ну уж точно не сам Кацуки.                                     ….       Август подходил к концу, когда беда постучалась в жизнь Кацуки. Сначала кто-то решил поиграть в угонщика: разворотил машину, залез в бардачок, оставив паутину трещин на стекле. Кацуки, обычно взрывной, на удивление спокойно отреагировал. Позволил Киришиме уладить все формальности с полицией, а сам стоял в стороне, как будто все это происходило не с ним. Смотрел, как эвакуатор увозит его искореженную ласточку. На следующий день ситуация стала еще хуже. Кацуки чуть не оглушили посреди бела дня. Без машины им пришлось добираться до кампуса на метро – последний рывок перед выпуском, нужно было сдать бумаги. Едва они ступили на платформу, как чья-то рука грубо схватила Кацуки за плечо. Не дружеское касание Киришимы, а хватка незнакомца, который зажал ему рот и потащил в сторону. Перед глазами все поплыло, дыхание сбилось, обжигая горло. Паника накатила мгновенно. К счастью, Киришима не растерялся. Оттолкнул нападавшего, освобождая Кацуки. Тот задыхался, пытаясь набрать воздух, который вырывался из груди болезненным хрипом. – Кацуки, – прозвучал тихий, но уверенный голос Киришимы. Его рука осторожно коснулась руки Кацуки. – Я здесь. Дыши. – Ты,блять… – прохрипел Кацуки, замечая как вокруг них собирается толпа зевак, некоторые достали телефоны. Наверное, сейчас прибежит служба безопасности станции. Все происходящее отдавало чем-то до боли знакомым, и от этого становилось только хуже. – Это как в том кино про Всемогущего… Киришима крепче сжал его руку, переплетая их пальцы. Второй рукой он мягко отвел волосы со лба Кацуки – привычное движение, но сейчас оно почему-то особенно раздражало. – Да? – спросил Киришима, пытаясь разрядить обстановку. – Как думаешь, меня возьмут на камео в следующий фильм? Младший Багровый Бунтарь – назову себя Алым Бунтарем. – Ты просто грёбаный фанат, – выдохнул Кацуки. Слова давались с трудом. Киришима притянул его к себе – медленно, нежно, с опаской. Только тогда дыхание Кацуки начало приходить в норму. Он слышал, как громко и часто бьется сердце Киришимы, заглушая пульс в его собственных ушах. – Я здесь, Кацуки, – тихо повторил Киришима. – Я просто делаю свою работу, понимаешь? Кацуки чувствовал себя странно, словно во сне. Сердце болезненно сжималось, ладони онемели от того, что он впивался в них ногтями. Он снова забыл. Забыл, что есть люди, которым нужна информация, хранящаяся в его голове. Что вся эта суета, которую они устраивали вместе с Киришимой, – всего лишь приманка, мера предосторожности. Способ отвлечь внимание от опасности, которая была очень, очень реальна. Средняя школа вдруг показалась такой далекой и беззаботной. Киришима никогда еще не казался таким близким и нужным, и Кацуки почему-то не мог заставить себя отстраниться.                                     …. — Блин, Бакуго, залезай уже в тачку, — прозвучало не то чтобы грубо, но этот Яойорозу взгляд, скользнувший по Киришиме, а не по нему самому, заставил Кацуки едва заметно вздрогнуть от нарастающего раздражения. Ну вот, начинается. — Если ты хочешь что-то сказать насчёт этой хрени… — Кацуки, — тихо начал Киришима, стараясь сгладить острые углы. — Нет, блять, стоп! — Кацуки нахмурился, скрестив руки на груди. — Я хочу знать, что происходит. Или это тут секрет Полишинеля, а? Усталость накатывала волнами. Устал от ощущения, что этот их грёбанный финал где-то в другом измерении. Средняя школа? Казалось, это было вчера. И главное, от этого непонимания, от этого дурацкого желания просто вернуться в их тесную квартирку… вместе с Киришимой, разумеется. Где-то он свернул не туда, это точно. И хотелось это исправить, вот только как? Яойорозу посмотрела на него с выражением, до боли похожим на жалость. И Кацуки не мог понять, это отголоски того старого инцидента с заложником, которые преследовали его повсюду, или ей действительно его жаль. Бесполезное сочувствие. — Бакуго… сейчас тебе домой нельзя. — Она сделала короткую, почти незаметную паузу, словно подбирая слова или зачитывая что-то с невидимой карточки, прежде чем продолжить: — Они узнали, что Киришиму подкинул U.A. Каким-то образом они это выяснили. Может, кто-то ляпнул лишнего, может, в квартире стояли жучки, и они что-то записали. Сейчас точно сказать не можем. Это… экстренная мера предосторожности. Так или иначе, они облажались. У них был безупречный послужной список – ни единой утечки, ни одного подозрительного упоминания. Но стоило Кацуки закрыть глаза и прокрутить в памяти последние дни, как картинки – вот он, этот момент, вот этот – выскакивали одна за другой. Они обсуждали всё это, как будто стены имеют уши, но не слышат. Кацуки был очень, очень, очень уставшим. Интересно, заметил ли Киришима, как он замер рядом с ним? Да не может такого быть. Только люди, влюблённые до тошноты, как эти сладкие парочки вроде Тодороки и Деку, могли с такой точностью распознавать чужой, едва уловимый язык тела. Но Киришима поднял взгляд. Его шрам побелел на фоне кожи, залитой летним солнцем. — Это временно, — пообещал он. — Обещаю, мы вернём тебя домой, как только всё это кончится. Кацуки, если подумать, никогда толком ничего не обещали. Обычно он сам давал обещания – себе, другим. Негласные обещания всегда побеждать, всегда быть достойным похвалы, которой его так щедро осыпали. А тут Киришима обещает что-то сделать «для» него. Глупо, клишировано, но так в его стиле. И Кацуки давно уже растерял остатки той былой, непробиваемой агрессии, позволявшей ему всегда говорить Киришиме Эйджиро нет. — Три дня, Кацуки, — продолжал Киришима, не отрывая от него взгляда. В его глазах плескалась яркая, непоколебимая уверенность. — Всего-навсего пара деньков до презентации. Потом ты и твой профессор всех там уделаете, эта шумиха привлечёт внимание, и всё закончится. Лады? Это же звучало как невысказанное «Ты в порядке?» Кацуки сглотнул и отвёл взгляд. — А мероприятие… — Яойорозу выглядела неуверенно. Она стояла, плотно сжав колени, а её взгляд нервно метался между Кацуки и Киришимой. — Презентация – это вообще хорошая идея? — Нет, — ответил Киришима, а потом улыбнулся. Улыбкой, которую Кацуки уже научился распознавать – беспомощной, уязвимой, но в то же время решительной. Киришима не сдавался. Это была его самая раздражающая черта. И, как назло, самая лучшая. — Он у нас немного любит быть в центре внимания. Кацуки нахмурился. — Эй… вообще-то… — Его научный руководитель выступает на конференции, а Кацуки там будет ему помогать. Это всё показывают по телеку, да и газеты напишут. Они не смогут его – то есть их – выкрасть прямо под прицелом камер, — пояснил Киришима мягко, но уверенно. Яойорозу выглядела так, будто ей уже не раз приходилось сталкиваться с подобным, будто она привыкла к таким внезапным переменам планов. Кацуки почти со злостью хотелось рассмеяться. Взгляд Яойорозу был почти нежным… или, скорее, в нём сквозила снисходительная усталость. Кацуки… Ну, ему было сложно. Просто поднять глаза и посмотреть – уже проблема. — К тому времени, как конференция закончится, об этом будут говорить все. Они не смогут действовать, не предупредив нас – и весь мир – о том, что им нужно от Кацуки. Пока Кацуки слушал Киришиму, его сознание постепенно прояснялось. Так всегда и было. Так всегда, блин, бывало. С неохотой он добавил: — И одного можно поймать. Если они полезут за мной на конференцию. Я, конечно, ни хрена не знаю, кто на меня охотится, но… — Он отвернулся, медленно открывая дверцу машины. — Это сработает, да? — Мы сделаем всё возможное, — осторожно ответила Яойорозу. — Ладно, — пробурчал Кацуки. — Вы же всегда, блин, серьёзно относитесь к своей работе, так? Он хлопнул дверцей. Киришима и Яойорозу ещё минут десять простояли снаружи, о чём-то разговаривая. Кацуки не хотел смотреть. Не хотел видеть, как меняется лицо Киришимы, как хмурая озабоченность постепенно сменяется чем-то более конкретным, более выраженным. Кацуки уставился в противоположное окно.                                     ….       Кацуки прожигал уже вторые сутки в четырех стенах гостиничного номера. И, черт возьми, это оказалось в разы тоскливее, чем прохлаждаться дома, в своей берлоге. Там хотя бы все свое: вещи, привычный бардак, нажитые годами. В пятницу время будто тянулось в вязком киселе. Киришима куда-то запропастился по своим делам, оставив Кацуки наедине со старыми аниме-сериалами из девяностых. Сон не шел – все вокруг казалось чужим, каким-то неправильным: чересчур мягкое постельное белье, плотные шторы на огромных окнах, не сравнимых с его скромным жилищем. Казалось, Яойорозу вызвала подкрепление. Если прикрыть глаза и прислушаться, можно было уловить приглушенные шаги и обрывки фраз за дверью – туда-сюда сновали люди, словно муравьи, между его номером и апартаментами Дзениста. Кацуки провел всю ночь, как сторожевой пес, прислушиваясь к каждому шороху. Это все было похоже на шпионский роман или голливудский боевик, но в детстве Бакуго всегда больше тяготел к историям о супергероях. Киришима вернулся только утром в субботу, первого сентября. В руках он нес вешалку с костюмом для завтрашней презентации, выглаженным до хруста, и спортивную сумку, доверху набитую шмотками. Кацуки поклялся бы, что там валялась и его собственная зубная щетка. В глубине души он пытался разозлиться на Киришиму за то, что тот без спроса рылся в его вещах, но почему-то не находил даже намека на раздражение. От этого становилось еще паршивее. Завтрак в номер прошел в тягостной тишине. Кацуки просто ковырял ложкой в почти остывшем мисо-супе, мечтая о тамагояки, который можно было украсть из тарелки Киришимы, как в старые добрые времена. Киришима и сам был не в своей тарелке, какой-то мрачный и молчаливый. Даже его серая футболка казалась каким-то унылым пятном на фоне того пестрого образа, в котором он впервые предстал перед Кацуки в июле. Даже рис сегодня казался безвкусным и сухим. В конце концов, Кацуки молча отодвинул тарелку с отвращением. За окном шумел просыпающийся город – гудели клаксоны, доносились голоса, но внутри номера повисла давящая тишина. Для человека, который привык к одиночеству, эта тишина казалась особенно удушающей. — Ты готов? — наконец выдавил из себя Киришима, нарушив молчание. Голос у него был какой-то приглушенный. — К завтрашнему дню? «Готов?» – пронеслось в голове у Кацуки. – Да я к этому всю жизнь готовился. — Давай просто покончим с этим, — пробормотал он, и даже собственный голос показался ему каким-то измученным и глухим. — Ага, — так же тихо ответил Киришима. Его согласие повисло в воздухе, такое зыбкое, что его можно было коснуться рукой. — Почти все закончится. Почти все закончится. Но Кацуки не чувствовал ни капли облегчения или предвкушения. Он не мог заставить себя смотреть в будущее за пределы стен этого номера. — Это было испытание, знаешь ли, — вдруг сказал Киришима, поднимая на Кацуки тяжелый взгляд. В его глазах читалось что-то мрачное. — Все это. Это было проверкой. Кацуки машинально поднял взгляд и тут же пожалел об этом. Он увидел на лице Киришимы то самое выражение, что запомнил вчера возле машины – он снова прикусывал губу, хмурился, и казалось, что впервые за все время он не знал, что сказать, как подобрать нужные слова. Он выглядел потерянным, совсем не таким, как обычно. Язык Кацуки, как назло, онемел и отказывался складываться в простую, но такую трудную для него фразу: «Все в порядке?». Слова всегда были для Кацуки врагами, отказывались подчиняться, но Киришима каким-то непостижимым образом умел их у него вытягивать. И от этого вдвойне было больно видеть, как теперь сам Киришима беспомощно открывал рот и снова закрывал его, не в силах вымолвить ни слова. Кацуки сорвался с места и выпалил: — Что было испытанием? — Это, — немедля ответил Киришима, указывая на пространство вокруг. — Это задание. Ты. Все. В голове у Кацуки вспыхнули обрывки воспоминаний. Их первая встреча с Киришимой, собственный слова: «U.A». очень серьезно относится к своим задачам. Мир вокруг на мгновение замер, а затем начал вибрировать, словно натянутая струна, готовая лопнуть. Но Киришима вдруг поднялся, собирая их тарелки со стола с неестественной резкостью. — Я... я отнесу это вниз, — сказал он, избегая смотреть Кацуки в глаза. Голос у него все так же был чертовски тих и лишен привычной энергии. — Я... вернусь позже. Может быть. Невысказанное если захочешь повисло в воздухе между ними. Кацуки уже давно перестал задаваться вопросом, чего он хочет, когда дело касалось Киришимы. Это чувство стало настолько естественным, что не требовало анализа. Но его подсознание, всегда более быстрое и честное, чем он сам, яростно кричало: «Да!». Вслух Кацуки не произнес ни слова. Он лишь стоял посреди номера, сжав кулаки, и смотрел, как дверь закрывается за спиной уходящего Киришимы.                                     ….       Субботний день клонил в сон, и Кацуки провалился в дрёму. Обычно во снах его преследовали кошмары – теракты, огонь... Но сейчас ему снилось нечто совсем иное. Он видел себя, расслабленно сидящего на диване перед мерцающим экраном телевизора. А на кухне, залитой мягким светом, вовсю распевал Киришима. Что-то вроде: «Ты нашёл ключ к моему сердцу, и построил там дом». Звучало до глупости слащаво. Квартира во сне казалась чересчур яркой, просторной и солнечной – такой она никогда не была в реальности. Пробуждение было резким – в дверь постучала горничная с тележкой, полной еды. Сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная птица. Вроде бы и не кошмар, а тревога липла к коже, как пот. Кацуки зажмурился до цветных пятен перед глазами. Когда же он открыл глаза, то увидел над собой обеспокоенное лицо Киришимы. – Ещё поспишь? – тихо спросил тот. Кацуки вздохнул и перевернулся на бок, бросив взгляд на часы. Семь вечера. Незаметно подкрался вечер последнего дня перед его важной презентацией. Внутри царила какая-то пустота. Он сел, и Киришима одарил его понимающей улыбкой, расставляя привезённую еду на столе. — Будешь ужинать в постели? – спросил Киришима. — Сам дойду, как-нибудь, – пробурчал Кацуки. — Не ломайся, – весело отозвался Киришима. Он выглядел немного рассеянным, постоянно поглядывая то на еду, то на часы. Однако, когда Кацуки сел напротив, он широко улыбнулся, и взгляд его полностью сосредоточился на Кацуки. — Всё остренькое, как ты любишь. Ну, в удоне есть немного ситими. Но в целом – должно быть самое то, – объяснил Киришима. Кацуки нахмурился, хотя и принялся изучать предложенные блюда, беря в руки палочки. – Я только проснулся, – напомнил он. Киришима удивлённо моргнул. – Так, значит, не будешь есть? – Я, блять,такого не говорил. Улыбка Киришимы стала ослепительной, и Кацуки это раздражало. — Это твой последний ужин перед выходом на сцену, – сказал Киришима, и улыбка его немного потускнела. – Так что он должен быть особенным. Всё, как ты любишь. Кацуки фыркнул, накладывая себе рис. — И на скалолазание тоже меня потащишь? — В духе того, – отозвался Киришима мечтательно. — Я никогда не лазил в горах. — Мы, блять, – начал Кацуки, но мозг закончил за него фразу, которую лучше было бы не произносить вслух: «Сходим, пока учёба не началась». — Маловато остроты, – сказал он вместо этого, и критика его прозвучала вяло. – Главное намерение, – парировал Киришима, и это тоже прозвучало как-то неискренне. Кацуки ел, ел с аппетитом, потому что Киришима не сводил с него глаз, а он сам не хотел поднимать взгляд, не хотел видеть глаза Киришимы, не хотел видеть то, что в них скрывалось. Руки предательски зачесались, и лишь когда Киришима забрал у него последнюю миску с едой, Кацуки понял, что чешутся они по Киришиме. — Кацуки, – вдруг сказал Киришима, пока тот смотрел на свои руки, пытаясь усилием воли унять это странное желание. В итоге он сжал их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони резко и настойчиво, и поднял глаза. — Томура Шигараки. Это… это имя того, кто охотится за твоим исследованием. Он… он работает на кого-то ещё, на другого исследователя, но у нас нет… у нас нет имени. Или... у меня нет имени. Я не особо разбираюсь в химии, но они хотят внедрить разработки твоей лаборатории в военной инженерии. Это раньше использовали при изготовлении динамитов, да, или что-то вроде того? Это… это всё, что мне сказали, когда… когда меня приставили к тебе. «Приставили» – слово звучало холодно и отстранённо. Даже для парня, который последние дни только и делал, что зубрил термины типа RDX и изосорбида мононитрата. — И зачем ты мне это рассказываешь? – спросил Кацуки. — Потому что… – Киришима замолчал, и руки его безвольно опустились. По выражению его лица Кацуки понял, что Кишириме всё-таки не разрешали раскрывать так много информации. — Потому что я доверяю тебе, я… И я не хочу больше скрывать от тебя что-либо. Я не хочу лгать… и не хочу… утаивать то, что ты должен знать. Уже немного не вовремя, подумал Кацуки. Уже немного не вовремя, когда он не может даже назвать песню, которую Киришима вечно напевает. Хотя знает её достаточно хорошо, чтобы слышать во сне. Эта странная связь напрягала его. Киришима стоял напротив, выглядел неуверенно, а рот Кацуки отказывался произнести хоть слово. Пришли забрать посуду. Кацуки в полудрёме слушал, как Киришима смеялся и болтал о всякой ерунде с сотрудницей обслуживания. Кацуки с грохотом закрыл дверь в ванную и включил почти кипяток в душе. Когда он вернулся в номер, Киришима всё ещё был там, стоял спиной к нему и смотрел в окно. Он обернулся и посмотрел на Кацуки долгим, изучающим взглядом. Кацуки не двигался. — Эй, тебе ещё что-нибудь нужно? – тихо спросил Кацуки. На часах было 11 вечера. За окном всё ещё шумели машины, в коридоре было слышно шаги, на лице Киришимы всё то же выражение, и кожа Кацуки горела от душа, но его руки всё ещё зудели, желая коснуться Киришимы. — Здесь, блять, холодно, – вдруг сказал Кацуки, проходя мимо Киришимы к кровати и стаскивая с неё одеяло. — Что? – Киришима моргнул, наблюдая, как тот демонстративно заворачивается в одеяло. – Я могу настроить обогреватель… Он оборвал фразу, когда Кацуки резко выключил лампу на прикроватном столике. — Эм-м… — Здесь, блять , холодно, – повторил Кацуки. Он не силён в словах, но с Киришимой ему никогда и не приходилось красноречить. Киришима наклонился над ним, его глаза ярко блестели в лунном свете, проникающем из окна, и Кацуки не сразу понял, что Киришима проверяет, не поднялась ли у него температура. – Ты что, заболел…? – Нет, – ответил Кацуки вызывающе. – В номере холодно. И тут Киришима всё понял. Момент осознания отразился в его глазах. Он моргнул и всё понял, как и во все те бесчисленные разы, когда он просто, без лишних слов, понимал Кацуки. От этого у Кацуки пересохло во рту. — Ты действительно простой, Кацуки. – сказал Киришима, улыбаясь и поправляя одеяло, чтобы освободить место для себя. — Как ребёнок. —Да пошёл ты, – пробормотал Кацуки. — Да-да, – напел Киришима, слегка задрожав под одеялом. — Ты иногда такой милый, Бакуго Кацуки. — Ненавижу тебя, – сказал Кацуки, даже когда Киришима потянулся к нему, даже когда Кацуки позволил Киришиме притянуть его ближе, и тёплая, плотная тяжесть прижалась к его руке и плечу. — Конечно. Разбуди меня, если приснится кошмар, ладно? Кацуки не думал, что Киришиме вообще когда-либо нужна помощь, чтобы проснуться. С его работой он не мог спать чутко. Но у Киришимы была привычка говорить что-то исключительно для Кацуки. Впрочем, Кацуки мог не беспокоиться. Как всегда, когда Киришима рядом, ему ничего не снилось.                                     ….       Чёртов понедельник, день Х для презентации, начался с того, что Бакуго, Кацуки, не смог справиться с галстуком. Представьте себе – он, гроза лабораторий, повелитель колб и реактивов, чьи пальцы вытворяли чудеса на микро уровне, вдруг спасовал перед куском ткани! Это было унизительно до злости. Пальцы скользили по шёлку, завязывая какой-то несуразный узел, словно у новичка. Ещё и влажные, предательски дрожали. Больше всего Кацуки бесило именно это дрожание. Словно нервничает. Да с чего бы? Он, Кацуки Бакуго, рождён сиять, а не прятаться по углам! Тем более поводов нет: он выучил всё от и до, подготовился, как никто другой. Тут ещё этот , вошёл без стука, как к себе домой. Окинул его своим фирменным взглядом – холодным, оценивающим. Заметил растрепанные волосы и презрительно фыркнул, словно вынес безмолвный приговор. А конспект с тезисами ждет своего часа на идеально заправленной кровати. Спасибо Киришиме, кстати, сам бы Кацуки сейчас и к кровати не подошел. Руки словно чужие, годятся только для того, чтобы сжиматься в бесполезные кулаки. Горели странным огнём, а эта дрожь внутри...бесила! — Кацуки, – голос прозвучал прямо за спиной, тихо, но отчётливо. В зеркале, позади своего отражения, стоял Киришима. Серьёзный, никакой обычной улыбки. — Дай я, – это прозвучало не вопросом, а утверждением. — Сам, блять, справлюсь, – выдохнул Кацуки, больше уставшим, чем злым. Протест чисто для проформы. Он повернулся, позволяя Киришиме завладеть галстуком. Киришима был одет в свою неизменную униформу: белая рубашка, рукава закатаны. Как в тот самый первый день, когда они встретили Яёрозу. Но сегодня вид был другим, без жилетки, Киришима выглядел строже, даже незнакомым. Его пальцы, на удивление нежные, залезли под воротник Кацуки. — Петля...вверх...и продеть, – тихо проговорил он, его дыхание коснулось щеки Кацуки, пока руки быстро и умело колдовали с узлом. Кацуки замер, уставившись в пустоту перед собой. Каждый нерв на пределе. Чувствовал легкое прикосновение галстука к шее, тепло пальцев Киришимы. — Всё, – Киришима затянул узел, пригладил складки галстука и расправил воротник пиджака. – Вот видишь, совсем другой человек. Почти джентльмен. – В голосе промелькнула слабая попытка пошутить, но глаза оставались серьёзными. — Может, причешем? Сделаем причёску а-ля профессор Джинс? — Джинс пытался в первый год, – пробормотал Кацуки, глядя на свои руки, которые бессознательно повторяли движения Киришимы в воздухе, словно пытались запомнить мышечную память. — Безуспешно. Моя грива непобедима. Киришима нахмурился. –А почему ты вообще называешь его Джинсом? Это же не настоящее имя. — Потому что он ходит, блять, в тотальном дениме. Джинсы, куртка, всё джинсовое. Каждый день. Это уже не стиль, а диагноз. — Ну, знаешь ли, – Киришима позволил себе лёгкую улыбку, поигрывая пуговицей на рукаве. — Ты тоже не всегда блистал в моде. Кацуки бросил на него гневный взгляд в зеркале. — В отличие от тебя, ты явился в кроксах и носках с акулами в день знакомства. Это было преступление против стиля. — Зато удобно, – парировал Киришима задумчиво, но взгляд был прикован к Кацуки. Он замолчал. Атмосфера снова стала напряжённой. — Но...всё, что я носил после... – он запнулся, подбирая слова. — Это всё было твоё. Твои футболки, спортивные штаны. Каждую, блин, смену. Я жил в твоих шмотках, Кацуки. Внезапное осознание словно оглушило. Кацуки отвернулся, чувствуя жар на лице. Уставился на ковер в гостинице. — Так вот почему я ни разу и не видел твой чемодан, – выдавил он, голос прозвучал приглушённо. — Ты с самого начала устроился на всём готовом. В зеркале показалась виноватая улыбка на лице Киришимы. Ее серьёзные, почти испуганные глаза выдавали все его чувства. — Но я всегда вспоминал, когда стирал твои вещи. Всегда добавлял кондиционер, тот, что ты любишь. С запахом альпийских лугов. Горло Кацуки сжалось. Какой-то пустяк, деталь. Но она ранила его, отозвалась резкой болью в груди. Он вспомнил, как однажды ругал Киришиму за то, что тот использует слишком много его геля для душа. А этот идиот запомнил, какой кондиционер он любит. –Хочешь, блять, орден «За образцовое ведение домашнего хозяйства и бережное отношение к чужому имуществу»? – выпалил он, отчаянно пытаясь скрыть слабость привычной агрессией. Смешок Киришимы был коротким и каким-то вымученным. Не похож на его обычный, заливистый смех. Скорее, что-то формальное. — Может, потом, – он протянул Кацуки пиджак. — Надень. Кацуки взял его. Ткань вдруг показалась тяжелой. И в этот момент, глядя на сосредоточенное лицо Киришимы в зеркале, Кацуки с почти пугающей ясностью осознал нечто. Он научился его читать. Он видел разницу между его настоящей улыбкой и натянутой. Слышал ложь в его смехе, замечал тень в глазах, когда тот думал, что Кацуки не смотрит. Когда это произошло? Когда он, Кацуки Бакуго, который всегда смотрел только вперёд, начал разглядывать кого-то другого? --- Решили спускаться в лифте отдельно. Мера безопасности. Кацуки с Киришимой, Джинс со своим агентом, сдержанным типом в строгом костюме, которого представили как Сёрд. Вид Джинса в компании телохранителя вызвал у Кацуки странное, неприятное чувство. Это была не его паранойя, личная. Это была система. Огромная безликая машина, в шестерни которой он угодил. От этой мысли хотелось убежать. Они с Киришимой ждали своего лифта в пустом, отполированном холле. Молчание было густым. Кацуки чувствовал, как его напряжение передаётся Киришиме, и, посмотрев на него, понял, что тот не менее напряжён. Обычно расслабленный, сейчас он был сжат, пальцы нервно стучали по бедру. Вдруг Киришима положил руку ему на спину. Тёплая ладонь через ткань пиджака. Медленно, гипнотически, выводила круги между лопатками. Это прикосновение было словно якорь. Символ чего-то постоянного в его рухнувшем мире. Но сегодня Кацуки не позволил себе утонуть в этих чувствах. Он отстранился, сосредоточившись на сценарии презентации. — Ты молчишь, – тихо сказал Киришима. Кацуки промолчал. — Ты всегда затихаешь, – продолжил Киришима, – когда сильно думаешь. Уходишь в себя. Становишься тихим. — Это называется мыслительный процесс, – прошипел Кацуки. — Некоторые, когда сосредотачиваются, предпочитают не болтать без умолку, как сороки. Попробуй когда-нибудь. Он почувствовал, как ладонь на спине замерла. И тут динь – прибыл лифт. Рука тут же убралась, оставив пятно холода на разогретой коже. Они вошли в стерильную кабину с зеркалами. Двери закрылись, отрезая их от мира. Табло с красными цифрами начало отсчёт: 4...3...2... Каждый этаж отдавался ударом молота. Это был спуск не просто в зал. Это был обратный отсчёт до конца. До конца лжи, игры, странного лета, что они провели вместе. Перед тем, как двери открылись, Киришима вдруг схватил Кацуки за руку. Его ладонь была такой же влажной и холодной, как у самого Кацуки. От удивления Кацуки резко повернулся. Инстинктивно закатил глаза, пытаясь скрыть внезапный прилив адреналина. Но лицо Киришимы заставило его замереть. Не ухмылка, не игривый взгляд. Маленькая, сдержанная, но искренняя улыбка. И в глазах...то же беспокойство, что грызло Кацуки изнутри. Почему? Чего он нервничает? Работа почти закончена. — Ну что, мой дорогой? – произнес Киришима нарочито бодро. — Финальный акт. Выходим на сцену. И в этот момент, при свете лифтовых ламп, Кацуки увидел всё. Синие тени под глазами, обычно скрытые загаром. Лёгкое напряжение в уголках рта, неумело скрытое улыбкой. Киришима выглядел измождённым, словно нёс на плечах невидимый груз. Кацуки понял – Киришима тоже скрывал это. Свою усталость, напряжение, тревогу за бесконечными улыбками, завтраками и шутками. Но прежде чем Кацуки смог что-либо сказать, Киришима встряхнулся. Его фирменная улыбка вновь осветила лицо, словно включили свет. Тени исчезли, сметаемые энергией. — Ну что, готов? – он произнес вызов. И Кацуки, глядя в тёмно-красные глаза, почувствовал, как его сомнения отступают, сжигаемые яростной решимостью. — Всегда готов, – прохрипел он. Его пальцы сжались. Либо он так сильно вцепился в руку Киришимы, либо тот так сильно сжал его руку в ответ. Неважно. Дзинь! Звук разрезал воздух. Хватка ослабла. Двери лифта разъехались, открывая ярко освещённый коридор, ведущий прямо в зал, где решится судьба исследования. И возможно, чего-то большего.                                     ….       Если мы хотим хорошо взглянуть на это, то настоящая, единственная задача для Кацуки на этой напыщенной, блестящей сотней световой конференции была для самой простой, почти примитивной вещи - для его физического присутствия. Он был живым реквизитом, дорогой и сложной структурой, человеческим артефактом, обнаженным в глазах общественности. Он будет стоять там, застряв в своем неловком, неожиданном инопланетном костюме, в то время как Джинс играл вместе со своей речью, вел себя так, будто он был каким-то многообещающим помощником, что «представляющая надежду» фраза Джинса течет так естественно, что она кричала, что она поднялась прямо из жесткого, Неискренний пресс-релиз. Он должен был быть здесь, чтобы сделать осторожный, блестящий шепот в самых отдаленных рядах большого зала: «Смотри, он просто студент-бакалавр».Какое полное неуважение быть там наверху, с большими названиями в науке он должен был появиться, чтобы камеры, с их блестящим стеклом и постоянным, тихим напеванием, могли сломать ему лицо, а потом, в их историях и новостях, говорили: «Их, ты понял, что это тот же парень, Самая драма с заложниками в старшей школе... но чувак, время - волшебник» Интересно, как это повлияло на него? Он просто должен быть замечен, как реквизит в хорошо продуманном шоу, чтобы получить какое-то признание, чтобы быть совершенно очевидным как основная часть чьей-то вынужденной истории, как реальное доказательство идеи Джинса. Где-то еще, возможно, в Урараке, охлаждая одеяло на диване Изуку, наблюдая за живым потоком в туманном свете ее гостиной месяц назад, одна мысль об этом невидимом взгляде снаружи вызвала бы в нем сильное, почти злобное удовлетворение «смотри, Изуку, Посмотри, как высоко я поднялся, какой пьедестал стоит сейчас, пока ты... и сейчас.» Теперь эта мысль не оставила ему ничего странного, плоского, пустого, как кто-то выжг все свои чувства горячим железом даже это предполагаемое гордое чувство триумфа, потребность этого парня в пух и прах на спине - все пошло наперекосяк, оставив просто грязное ничтожество позади И где-то здесь, в том же гигантском лабиринте, Киришима бродит вокруг, в полной боевой готовности, вместе с непростительной Яойорозу и целой кучой других неизвестных агентов США, которые спустились сюда, как специальная операция, чтобы обеспечить ему, Кацуки, безопасность. В тот дикий июльский день, когда он появился у порога в своей сумасшедшей гавайской рубашке с аласопичными ладонями, и тот же, который был разгромлен крокетами, он чувствовал, что живет в совершенно другом мире, как странный сон с того времени, когда он даже воспоминания об этом школьном кошмаре, со всеми этими мерзкими дымовыми рекламами языка пламени, которые зажгли его первую лабораторию, плюс недавняя, жуткая атака в метро - все это было просто вытолкнуто на задний план, как будто это было что-то вроде Прямо сейчас, в этот самый момент, его мир просто один блестящий зал, эта холодная подиум, Неважно, где он смотрел, были ли это пустые лица толпы или спокойное выражение Джинса, он все время сталкивался с кучей людей, подглядывающих в глаза людей, как будто они проверяли образец под микроскопом, Ищут кого-то, кто прилип к гигантскому экрану за спиной, где они обменивались сложными формулами, диаграммами и графиками, но всегда возвращались к нему, живому, дыхательному человеку, который внезапно стал частью сухого научного представления. И все же, стоя здесь, замерз в неестественном положении, Кацуки, с почти физической тошнотой, почувствовал, что он снова взял золотую, неестественно тяжёлую чашку на первое место на каком-то школьном спортивном фестивале. Как будто эта эпическая победа была полностью разрушена какой-то глубокой, жуткой печалью.Он знал настоящую, уродливую правду: победа, которую он прибил, была просто глупой удачей, потому что Тодороки, его главный соперник, отвлекся в ключевой момент, пропустил А еще, и это чувство было как абсолютно худшее чувство стыда, полное кишечник, он чувствовал себя крошечным пятилетним ребенком, полностью испуганным, крича лёгки в деревенском пруду, «Я в порядке, я могу сделать это сам!» — и когда я стерла мокрые пятна волос с лица, Я видел, как Изуку стояла на пляже и смотрела на него не с восхищением, а с выражением в больших, зеленых глазах, которое в то время, в таком юном возрасте, угадывало какую-то странную, древнюю, невыносимую жалость, а не детскую. Жизнь Кацуки была посвящена одной вещи: победа после победы, каждая из них связана с личной потерей, которую просто нельзя свести на нет. Каждая победа, каждый скачок, всегда была немного громким или молчаливым беспорядком, каждый успех, каждый захватывающий пик, было длинное, отвратительное облако волнений и проблем с собой. Это, казалось бы, пиковая точка, вершина своего академического путешествия, направляющегося к крупнейшей глобальной конференции с самим профессором Джинсом, каким-то образом чувствовала себя точно так же, как не ясная, непобедимая победа, а просто еще одна петля в этой слишком известной, утомительной, бесконечной вихре, где тени всегда и точно следуют за яркостью.                                     ….       Кацуки тихо прикрыл дверь номера, чувствуя, как по телу пробегает дрожь – эхо пережитого дня. И вдруг замер, как вкопанный. В комнате был Киришима. Тот стоял спиной к двери, неотрывно глядя в темное окно. Вся его фигура была напряжена до предела, что мигом отрезвило Кацуки. Сердце рухнуло куда-то в бездну, оставив после себя одну лишь леденящую пустоту. Что он тут делает? Всё же закончилось. Миссия выполнена. — О? – обернулся Киришима. Улыбка выдалась натянутой, взгляд бегал, не задерживаясь на Кацуки. — Ты что, опять перебрал? В тоне слышалась фальшь, и это неимоверно злило Кацуки. Раздражало больше, чем следовало бы. — Люди не переставали, блять, подливать мне шампанского, – пробормотал он, стаскивая пиджак. Дорогая ткань вдруг показалась ему похоронным саваном. Он швырнул его на кровать, ощущая, как по телу разливается жар. И не от выпитого – от чего-то другого, тревожного и острого. — Что ты тут всё ещё делаешь? Он сделал шаг вперед, встав прямо перед Киришимой, словно вызывая на бой. Смотри на меня. Смотри в глаза, когда я говорю с тобой. — Да я… – Киришима отвел взгляд, и Кацуки почувствовал странное, мимолетное удовлетворение от этой маленькой победы. Но тут же все перечеркнула горечь. — Мы… Я жду подтверждения, прежде чем двинуть обратно в квартиру. Ну, к тебе. Они проводят финальный осмотр… и, кажется, меняют замки. И окна тоже. Так что… последняя смена? Каждое слово давалось ему словно через силу. Он запинался, и Кацуки видел, как напряжена шея Киришимы, как стиснуты кулаки. Он сам чувствовал то же самое. Это прощание. Официальное, окончательное. — Твоя работа окончена, – произнес Кацуки с ледяной четкостью, прожигая его взглядом. Хотелось причинить ему боль. Увидеть ее в этих всегда таких открытых глазах. — Верно? — Бакуго… Я… – Киришима сглотнул, и голос его дрогнул. —Послушай. Прости. За… за всё. За то, что был плохим… плохим соседом? За… В голове у Кацуки все перепуталось. Перед ним стоял не агент U.A., а все тот же придурок в цветастой рубашке, который когда-то ворвался в его жизнь и перевернул всё с ног на голову. Который мыл его посуду и орал дурацкие песни в душе. Который смотрел на него так, словно Кацуки – это вообще всё, что ему нужно. — За то, что заставил всех поверить, будто ты – часть моей чёртовой жизни, – выпалил Кацуки, и в этих словах не было злости. Лишь отчаяние и невыносимая правда. — Да ты и должен был ею быть, кретин. Он не собирался этого произносить. Оно вырвалось само, сокровенное и уязвимое. И, увидев, как глаза Киришимы наполняются настоящей болью, Кацуки понял – он попал в цель. Но почему от этого стало так паршиво? Почему он чувствовал, будто ударил самого себя? Кацуки с трудом сглотнул. — Будет тошно отвечать на их вопросы, – пробормотал он, отводя взгляд. На Урараку, на Деку, на всех, кто поверил в эту ложь. Но разве это все еще ложь? — Точно, – Киришима машинально дернул рукав, и Кацуки отметил, что рубашка сильно помята. Он представил, как тот метался по комнате, как ждал. И эта картина вызвала в нем острую, щемящую тоску. — Мы договорились на плохой разрыв, да? — Ага, – слово словно обожгло горло, как горячий уголь. Плохой разрыв. Расстаться врагами. Никогда больше не видеться. Ложь, которую они должны были рассказать миру, вмиг стала их реальностью. И это было ужасно. Киришима засунул руки в карманы, словно пряча дрожь. Он выглядел потерянным. Кацуки никогда не видел его таким. Да и не должен был. Он был солнцем, опорой, идиотским лучиком света в его упорядоченном, одиноком мире. А сейчас он был просто… человеком. Испуганным и израненным. Киришима шумно вздохнул. — Знаешь, Бакуго… И тут в Кацуки что-то оборвалось. Окончательно и бесповоротно. Он устал. Устал от этой лжи, от невысказанных слов, от этого невыносимого напряжения. Разум, всегда такой холодный и контролируемый, дал сбой. Остались одни чувства. Хаотичные, оглушительные, неуправляемые. Жгучий жар в животе, сдавило грудь, дрожь в пальцах. И одно-единственное, острое, неоспоримое желание. Он сорвался с места. Руки сами нашли щеки Киришимы, пальцы впились в красные волосы. Он не думал. Не планировал. Просто притянул его к себе и впился губами в его губы. Это не был поцелуй. Это было столкновение. Отчаянное, неумелое, переполненное одновременно гневом, страхом и тоской, что разъедала его изнутри все эти недели. Он промахнулся мимо губ, попав в уголок рта, чувствуя, как тело Киришимы напряглось, словно камень. «Прошу», – молил он про себя, хотя никогда ни о чем не просил. «Прошу, пойми. Прошу, не отталкивай». Кацуки не умел целоваться. Не умел быть нежным. Вся его жизнь была построена на силе, на агрессии, на взрывном характере. Но с Киришимой все было иначе. Тот никогда не пытался его переделать. Принимал его взрывы, его грубость, его колючки. И сейчас Кацуки не пытался стать мягче. Он лишь сильнее вжался в чужие губы, сжал запястья Киришимы, чувствуя под пальцами бешеный пульс, что отбивал: «Ты не один. Ты не один». Когда Киришима сдвинулся с места, прижимаясь ближе, Кацуки наклонил голову, пытаясь поймать его губы правильно. И тогда он почувствовал вкус. Вкус Киришимы. Немного соленый, с оттенком чего-то сладкого. Вкус пота, волнения и чего-то неуловимо родного. Этот вкус сводил с ума. Поддавшись слепому порыву, он провел кончиком языка по внутренней стороне его нижней губы – робко, вопросительно. «Это я. Это все еще я. Прими меня таким». И случилось чудо. Напряжение в теле Киришимы ушло, сменившись ответом – таким же отчаянным. Он ответил на поцелуй – горячо, яростно, безрассудно. Его ладони выбрались из карманов и прижались к Кацуки – одна легла на грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем, другая вцепилась в плечо, словно ища опору в этом рушащемся мире. Потом Киришима издал звук. Тихий, сдавленный стон, словно всхлип, эхом прокатился где-то в горле у самого Кацуки. И этот звук… он развязал тугой, болезненный узел в животе. Жгучее пламя, что тлело там все это время, вспыхнуло ослепительным пожаром, разливаясь по всему телу. В ушах стоял звон, и Кацуки уже не мог разобрать, чье сердце – его или Киришимы – колотится в одном бешеном ритме. Мир сузился до одной точки – до жгучих губ, до чужого вкуса, до пальцев, сжимающих волосы. Мысли Киришимы в этот момент: «Это происходит. Это по-настоящему происходит. Не во сне – наяву. Он целует меня. Кацуки Бакуго, который никогда ни в ком не нуждался, целует меня. Он целуется неумело, грубо, но это самый лучший поцелуй в моей жизни. Я так долго ждал этого. Как же я ждал. Я должен ответить, должен показать ему… но я боюсь его отпугнуть. Боюсь, что он опомнится и оттолкнет. Его пальцы в моих волосах… Я не хочу, чтобы это кончалось. Пускай это длится вечно.» И в этот самый момент, когда все внутри кричало и ликовало, в дверь постучали. Они отпрянули друг от друга, как ошпаренные. Дыхание перехватило. Воздух, секунду назад такой горячий и плотный, стал ледяным. — Да? – крикнул Киришима. Голос охрип, изменился до неузнаваемости. Кацуки сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой и отрезвляющей. Маска снова на месте. Представление продолжается. — Машина ждет, – прозвучал чужой, безразличный голос за дверью. – Можем отвезти Бакуго обратно в квартиру. Последняя поездка, и мы свободны. Последняя поездка. Слова прозвучали как приговор. Как ледяной душ. Кацуки вдруг с ошеломляющей ясностью осознал весь масштаб своей глупости. Он облажался. Раскрыл свои чувства. Выставил самое сокровенное. И теперь придется платить. — Хорошо, – тихо, почти шепотом, сказал Киришима. Он не смотрел на Кацуки. — Кацуки... В его голосе звучала такая надежда и колебание, что Кацуки не выдержал. Он не мог этого вынести. Не сейчас. — Поехали, – резко, почти грубо, оборвал он, срывая с кровати пиджак. Голос сорвался. — Давай просто… давай просто, блин, уедем. Он не смотрел на Киришиму. Не мог. Если он посмотрит сейчас, то не сможет уйти. А должен был. Это их плохой разрыв. И он начинается с того, что Кацуки трусливо сбегает, прикрываясь маской грубости. Стыд, жгучий и едкий, подступил к горлу, и он душил его, душил изо всех сил, пока внутри не осталась одна знакомая, холодная пустота.                                     ….       Киришима вёз его домой на своём чёрном авто, которое, казалось, было каким-то забытым пришельцем, попавшим в обыденную реальность. Слишком отполированным, слишком тихим, как стерильная комната. Скорее, передвижной саркофаг для того, что так и не раскрылось полностью между ними, а теперь точно мертво. Кацуки устроился на пассажирском месте, скрестив ноги так усердно, что бедра ныли, словно после изнурительной тренировки. Впрочем, это было лишь мелкой неприятностью по сравнению с тем хаосом, что бушевал в его душе. Он невидяще смотрел в окно, в отражении видел лишь своё осунувшееся лицо и нечёткий контур Киришимы, сосредоточенного на дороге. Каждая клетка его тела была напряжена до предела, как на взводе, но взрыва всё не происходило. И вот Киришима снова собирался заговорить. Кацуки заметил это мимолётное движение губ в полумраке салона. Но слова застряли в горле. Только тихий, сдавленный выдох. И Кацуки знал это ощущение – когда слова рассыпаются в пыль, язык становится непослушным ватным куском, а в горле ком, мешающий дышать. Он сам часто испытывал это. Знал слишком хорошо. И сейчас он ненавидел это знание, потому что видел его в Киришиме – в том, кто обычно так много говорил, кто был таким солнечным, таким полным жизни. В машине повисла тяжелая тишина. Не та уютная тишина, что раньше царила между ними, когда они просто наслаждались обществом друг друга. Эта тишина была зловещей, наполненной тенью невысказанных слов. Больше не было бликов фонарей, играющих на их лицах. Не было и дурацкого, вечно бодрого напева Киришимы, который раньше так раздражал Кацуки, а теперь казался необходимым как воздух. Только серый мрак за окном и могильный холод внутри. Когда они остановились у дома Кацуки, здание выглядело заброшенным. Чёрные окна – словно пустые глазницы. Ни света, ни намёка на жизнь. Казалось, весь мир уже оплакал их провал и отвернулся от них. Киришима заглушил мотор. Тишина стала просто оглушительной. Он вышел из машины, и Кацуки машинально последовал за ним, как приговорённый на эшафот. Они молча дошли до лифта. Киришима снова спрятал руки в карманы, и Кацуки вдруг заметил, что никогда не видел его таким подавленным. Таким маленьким и беззащитным. — Кацуки… – произнесённое почти шёпотом имя прозвучало как пощёчина. «Скажи спасибо», – пронеслось в голове у Кацуки. – «Просто скажи спасибо за всё. Это же так просто. Ты мог сказать это грёбанной Яойорозу, зная, что Джинс, этот аккуратный педант, уже отправил письмо с цветами от твоего имени в U.A.». Но ему… этому красному идиоту он не сможет. Если он откроет рот, то вместо «спасибо» из него вылетит что-то гадкое и жалкое, что поселилось у него глубоко в груди. — Я ничего о тебе не знаю, – выпалил он резко, почти грубо. В его голосе звучала отчаянная злость маленького ребёнка. — Ты месяц торчал в моей квартире. Ты пользовался моими тарелками, спал на моём диване, ел мою еду. А я… Я до сих пор даже не знаю, какой твой любимый цвет. Ты распевал вечно эти странные песни, а я понятия не имею, почему именно их. Рассказывал о своих друзьях, но никогда – о себе. Кто ты, чёрт возьми, такой? Лицо Киришимы дрогнуло. В его глазах, обычно таких открытых, появилась боль. Он искал слова, чтобы ответить, но, казалось, совсем запутался сам в своих чувствах. И тогда почти шёпотом он произнёс: – Прости. «Прости», – кричало в голове у Киришимы. «Прости за моё трусливое поведение. Прости за то, что лицемерил. Прости за каждую ложь, даже если она была из лучших побуждений. Прости за то, что ворвался в твою жизнь и всё испортил, не спросив разрешения. Я хотел тебе рассказать. О любви к ярко-красному цвету, потому что он напоминает мне о силе. О песнях, которые пела моя мама когда-то. О страхе, который я пытаюсь в себе заглушить. Но как? С чего начать, если всё уже кончено?». — Это грёбаный бред, – голос Кацуки сорвался, стал хриплым и чужим. Он сам себя не узнавал. — Вся эта… наша… эта сраная ситуация. Она была тупой с самого начала. — Да, – прошептал Киришима. В этом слове было столько усталости, что Кацуки почувствовал, как сжимается его сердце. — Но мне… Мне будет не хватать. Тебя. Твоих утренних криков. Твоей кухни, такой чистой, что я боялся к ней прикоснуться. Я не успел… попрощаться нормально. «Я не успел запомнить запах твоего шампуня», – билось у Киришимы в голове. – «Не узнал, как ты любишь яичницу. Не сказал, что твоё ворчание – самая приятная музыка, которую я когда-либо слышал». — Урарака теперь не даст мне прохода из-за тебя, – говорил Кацуки, потому что боялся, что, если замолчит, – развалится на части. Слова были его бронёй. — Она будет доставать меня до самого, мать её, выпускного. «А где этот милый парень с красной башкой? А вы не помирились?». И будет смотреть на меня своими всезнающими глазёнками. Киришима тихо рассмеялся. Но это был не привычный, заразительный смех. Это был горький, печальный звук, который пронзил сердце Кацуки острее ножа. — Надеюсь, что у неё и у Цую-чан всё получится хорошо. По-настоящему. — Ты… – Кацуки опустил глаза на свои руки. Руки, которые помнили каждую частичку его тела, тепло его кожи. Руки, которые сейчас, в этот самый момент, горели желанием прикоснуться к нему, вцепиться в него, не отпускать. — Тебе нужно поехать в горы. Как ты хотел. Встретить… посмотреть этот чёртов восход. — Может, – Киришима тихо напел какую-то мелодию. В этом было что-то жалкое. — Ты… Ты многого добился, Кацуки. Ты такой сильный. «Да, я знаю», – хотел крикнуть Кацуки. Это была чистая правда. Но в голове крутилось лишь одно: «Но только не в этом. Не в том, чтобы тебя удержать. Не в том, чтобы сказать то, что нужно. Здесь я терплю полный провал». — Тебе… тебе нужно, чтобы я поднялся с тобой? – голос Киришимы был настолько тихим, настолько полным надежды, что Кацуки не выдержал. Его словно ударило током. — Не нужно… – Он не смог закончить. Голос дрогнул. — Нет, – поспешно возразил Киришима, словно сам испугался своей просьбы. — Конечно, нет. Ты никогда… – он замолчал, собираясь с духом. — В конце я почти совсем тебя не защищал. Ты… был сильным всё это время, Кацуки. Настоящим героем. — Прекрати нести всякую чушь, – прорычал Кацуки, потому что в его груди творилось что-то неладное. Что-то горячее, острое и болезненное, будто тысячи иголок впились в горло, в лёгкие, в самое сердце. Он чувствовал, как по коже бегут мурашки. — Просто… замолчи. Просто… — Хорошо, – Киришима кивнул, глядя на индикатор лифта, словно там был ответ на все вопросы. — Это всё. На этом всё кончено. С тихим звоном лифт прибыл. Сердце Кацуки упало в бездну. — Пока, Кацуки, – прошептал Киришима, когда Кацуки, затаив дыхание, зашёл в кабину. И тут, прямо перед тем, как двери закрылись, Киришима поймал его взгляд. И улыбнулся. Это была та самая улыбка – широкая, искренняя, немного дурацкая, с морщинками у уголков глаз. Та самая, что он подарил ему в первый день. Но сейчас в ней не было ни капли веселья. Это была прощальная улыбка. Двери захлопнулись. «Пока», – это слово застряло у Кацуки в горле, как ещё один булыжник в той горе, что давила на его сердце. Он не смог его вымолвить. Вместо этого он просто стоял и смотрел на железные двери, за которыми исчезло самое яркое и раздражающее существо, когда-либо вторгавшееся в его жизнь. В глазах горело. Он смотрел, не отрываясь, даже когда лифт тронулся, в его ушах стоял оглушительный гул тишины. Он думал, думал, думал, пытаясь понять, почему эта ночь, эта долгожданная победа, пахнет не триумфом, а пеплом. И почему его пустая квартира внезапно показалась ему самым одиноким местом во всей Вселенной.                                     ….       Казалось, время застыло, когда Кацуки остановился перед своей дверью. В руке он держал новый ключ – холодный кусок металла с острыми краями, неприятно врезавшимися в кожу. Это был совсем другой ключ, не тот, к которому он привык за годы, не тот, что стал частью его руки. Или, может, дело было не в самом ключе? Возможно, виноваты были его собственные руки. Они дрожали, предательски и мелко, дрожь, которую он не мог остановить, сколько бы ни сжимал кулаки в ярости. И вот, он толкнул дверь плечом, почти в отчаянии. Дверь со скрипом поддалась, и он вошел в царство мрака и тишины. Тишина ударила, как физический удар – плотная, тяжелая, как будто сдавливающая горло. Он щелкнул выключателем, и яркий свет резко осветил прихожую. И все было… на месте. Как будто ничего и не случилось. Как будто чужие руки не перебирали его вещи в поисках чего-то, не нарушали границы его личного пространства. Каждая книга на полке, каждая мелочь на столе – все говорило о нерушимом порядке. Но этот порядок был фальшивым, стерильным, мертвым. Не было аромата кофе, который обычно готовил Киришима по утрам. Не слышно его тихих шагов, его бессмысленного напевания из кухни. Не было этого самого, раздражающего, но такого живого шума его присутствия. Все замерло. Все стихло. А в животе у Кацуки, под ложечкой, поселился тот самый холодный ком, который появился еще в лифте. Он не исчезал, не растворялся. Он становился только тяжелее, давя на внутренности и напоминая о пустоте, которая распространилась по всей квартире… и внутри него самого. Он не стал раздеваться или умываться. Автоматически, не осознавая до конца, он поплелся в спальню и рухнул лицом в подушку, которая все еще пахла чужим стиральным порошком. Ткань одежды казалась грубой, колючей, но он не мог пошевелиться. Не физически, а из-за глубокой, всепоглощающей апатии. Было ужасно тихо. Тишина была не просто отсутствием звуков. Она словно ожила, дышала вокруг него. Она обвивалась вокруг его горла ледяными кольцами, сжимая все сильнее и сильнее. Она заползала в уши, словно восковые пробки, заглушая даже стук его собственного сердца. Она давила тяжелее любого одеяла, прижимая к матрасу, не давая вздохнуть. Тишина заброшенного дома. Тишина тюремной камеры. Тишина могилы. Он лежал, уставившись в потолок широко раскрытыми глазами, в которых отражалась пустота комнаты. Мысли бешено метались, как раненые птицы, не находя выхода. Обрывки фраз, образы… улыбка Киришимы, его хриплый смех, его дурацкие шутки, его рука на его спине… и тот поцелуй. Этот грубый, отчаянный, неумелый поцелуй, который казался одновременно и надеждой, и концом всего. Сердце сжалось от острой, незнакомой боли. Он пытался злиться – на себя, на Киришиму, на всю эту идиотсткую ситуацию. Но злость не приходила. Вместо нее – только всепоглощающая, леденящая тоска. И стыд… Стыд за свою слабость, за свою уязвимость, за то, что позволил проникнуть кому-то так глубоко в душу. Сон не шел. Веки были тяжелыми, как свинец, но мозг отказывался отключаться. Он ворочался, пытаясь найти удобную позу, чтобы легче дышать, чтобы ком в животе перестал давить. Но повсюду его преследовала тишина. Оглушительная, беспощадная тишина, которая подчеркивала одно-единственное, невыносимое осознание: он снова один. По-настоящему один. И на этот раз одиночество было намного тяжелее, чем когда-либо прежде.                                     ….       Киришима просидел в этой чёртовой машине, наверное, целую вечность, даже когда двери лифта сомкнулись, похитив последнее, что для него хоть что-то значило. Его пальцы так впились в руль, что костяшки просто ныли, словно у старого деда, да только эта ломота – комариный укус по сравнению с тем штормом, что разбушевался у него в груди. Как будто кто-то своим грязным пальцем пробил ему дыру прямо сквозь глотку, оставив только жгучий холод и отвратительную пустоту. Он даже не пытался завести движок. Просто не мог. Мир по ту сторону стекла словно расплылся, стал каким-то чужим, точно кадр из старого фильма. Он глянул на тёмные окна квартиры Кацуки где-то высоко-высоко и представил, как тот сейчас там сидит один-одинёшенек, утопая в этой тошнотворной тишине, которую они теперь будут слышать по разные стороны двери. Мысли, словно стая диких птиц, метались в голове, царапали изнутри, цепляясь за осколки воспоминаний. Он вспомнил его лицо, когда он, Киришима, как идиот заявился на пороге в этих цветастых тапках для бассейна. Кацуки тогда ещё фыркнул и обозвал придурком, но всё равно не выгнал. А как он стоял у плиты, спина такая прямая, гордая. Запах его дурацкого шампуня, пахнущего дешевой карамелью. Звук его голоса, когда он, сам того не замечая, бубнил себе что-то под нос, копаясь в своих чертежах. Как он спал – неспокойно, с вечно нахмуренным лбом. И как однажды, всего один раз, он привалился к его плечу, и всё его тело словно разом обмякло. А поцелуй… Господи, этот их поцелуй. Такой яростный, отчаянный взрыв, опаливший губы и будто выжегший себя где-то глубоко в памяти. В нём столько всего намешалось – ярость, боль, все те слова, что застряли в горле и душили их неделями. Киришима ответил с той же животной страстью, потому что в тот момент это было единственное, что имело какой-то смысл. Единственный способ сказать то, что нельзя было высказать словами. А затем – этот чёртов стук в дверь. Как будто кто-то окатил ведром ледяной воды. И Кацуки отпрянул. Отпустил его. Потому что так было нужно. Потому что его миссия была закончена. Потому что он, Киришима, агент U.A., а Кацуки Бакуго был просто… заданием. Ложь. Всё это была чёртова, грязная ложь. Он зажмурился, пытаясь остановить предательские слёзы, которые вдруг навернулись на глаза. Нельзя раскисать. Он не мог себе этого позволить. Но внутри всё просто вопило от дикой боли. Он вспомнил их последний разговор. Слова, которые он говорил, и те, что остались невысказанными. «Тебе стоит съездить в горы». С какой стати он это сказал? Просто однажды ночью он рассказал Кацуки, как в детстве мечтал покорить самую высокую вершину. Кацуки тогда только хмыкнул, но, видимо, запомнил. Запомнил эту глупость. «Ты так силён». А сам он чувствовал себя сейчас самой жалкой, сломленной тряпкой во всём мире. Он, Красный Бунтарь, который всегда умел прошибать стены своей тупой упёртостью, сейчас даже не мог найти в себе сил просто завести машину и уехать. Он вспомнил взгляд Кацуки в лифте – одновременно тёплый и колючий, полный чего-то такого, что Киришима боялся назвать надеждой. И как он сам, как последний трус, наградил его своей самой натянутой улыбкой. Улыбкой на прощание. Он провалил самое важное задание в своей жизни. Не как агент. Как человек. Он ворвался в жизнь Кацуки, как ураган, перевернул всё с ног на голову, заставил его… почувствовать что-то настоящее. А потом просто смылся. Оставил его наедине с этим чувством. С этой дырой в груди, которая теперь зияла и в его собственной душе. Но он наконец завёл двигатель.Рёв мотора звучал оглушительно громко в ночной тишине. Он медленно тронулся с места, увозя этот неподъёмный груз вины, сожаления и этой чёртовой, невыносимой тишины, что отныне будет преследовать его повсюду. Он вглядывался в зеркало заднего вида на удаляющееся здание, и ему казалось, что он оставляет там часть своей души. Самую светлую, самую настоящую её часть. И он понял, что никакие горы, никакие новые задания, никакие победы не заполнят ту пустоту, что осталась после Кацуки Бакуго. Никогда.