Отпечатки сердца на ковре

      Знаете, Кацуки видит свою жизнь как череду побед и поражений, идущих рука об руку, как два сапога пара. Вот вам пример A: в шесть лет он умудрился свалиться в ручей, глубиной по колено, но Деку, этот трепло, разболтал всем, что его, видите ли, пришлось спасать. Герой, блин! Пример B: выиграл он как-то на школьных соревнованиях – и то, только потому, что Тодороки витал в облаках и не выложился и наполовину. Ну что за дела? Пример C: взяли его в исследовательскую лабораторию по химии сразу после первого курса универа – круто, конечно, но научный руководитель попался – хоть вешайся! Если так посмотреть, то получается, что победы-то и нет вовсе. Вечный баланс, где каждая радость тянет за собой ворох неприятных воспоминаний и людей, с этими воспоминаниями связанных. Тяжело, когда у тебя в крови – рваться вперёд и быть первым. И вот, в одно лето всё превратилось в бесконечную борьбу. В конце июля он совершает прорыв в лаборатории, к которой его приписали, как раз перед концом семестра. И у него была целая неделя, чтобы по-настоящему отпраздновать победу. Ну, сами посудите: внести вклад в науку, ещё даже универ не закончив! Да ещё и Бест Джиннист включил его в список участников сентябрьской конференции. Все вокруг только и говорили: Слышали про Бакуго?. И по телику он тоже засветился, и не из-за какого-нибудь происшествия, как в средней школе, а по делу. Он, конечно, и раньше-то слышал о себе всякое, с тех пор как научился читать сложные кандзи. Но тут его переполняло какое-то особое, непоколебимое чувство – заслуженное признание в том, в чём он действительно хорош. А потом, на последней неделе июля, кто-то вламывается в офис Джинниста, оставляет там жуткий бардак, и ни единого отпечатка. А ещё через пару часов все данные исчезают из компьютеров, а папки превращаются в гору макулатуры. Лабораторию Кацуки опечатывают, а его самого уговаривают пообещать полиции, что он не будет разглашать результаты исследований. Он что, дурак, что ли? Так и сказал Джиннисту. На этом и порешили. Но это ещё не всё. Утром сосед заявляет: – Эй, Бакуго, тут, кажется, кто-то пытался в твою квартиру влезть. Кацуки устраивает скандал с хозяином дома, требуя заменить замок. И зачем-то передвигает кровать подальше от двери своей однушки. Сам не понимает, зачем. С июля он перестал открывать окна настежь. Так, только для проветривания. То лето выдалось жарким. И не просто тёплым, а таким, что хоть вой. Дни, когда хоть как-то можно было дышать, сменялись удушающими утрами. В то лето в нём снова проснулась настороженность, знакомая ещё со средней школы. Как будто за ним кто-то следил. В то лето в мусорку полетели десятки пустых упаковок от лапши быстрого приготовления. Готовить что-то нормальное просто не было ни сил, ни желания. Тем летом у Кацуки отняли заслуженную победу и сделали это меньше чем за минуту. Он даже высчитал время до секунды. Двадцать секунд – пока стучали в дверь. Десять – чтобы, чертыхаясь, вылезти из кровати в три часа ночи. Пять – чтобы повернуть ключ в замке и открыть дверь. А потом в дверях появляется рыжий парень, успевает обернуться, улыбнуться, помахать рукой и сказать: – Привет! Я Киришима. Теперь я тут живу. Вот так, в кроксах и гавайской рубашке, Эйджиро Киришима ворвался в его жизнь.                                     ….       Кацуки отказывался верить во всё это безумие. Академия U.A. всегда казалась ему чем-то из области фантастики как секретный отдел ФБР из дешёвого сериала или эффектный сюжетный поворот в фильме про Всемогущего. Не может же быть, чтобы они и правда имели доступ к архивам Пентагона или отправляли тайных агентов на задания по спасению украденных шедевров с чёрного рынка? Кацуки не был дураком. Если бы у правительства Японии и правда существовало секретное подразделение, занимающееся особыми делами, о нём бы не трубили на каждом углу, как о U.A. в его школе. Когда-то Деку мечтал поступить туда – лет в десять. Кацуки тогда чуть не врезал ему за эту наивную глупость. И вот, пожалуйста: в его скромной квартире сидят двое и пытаются убедить, что U.A. – это не выдумка. Когда Кацуки прямо сказал, что это какой-то бред, одна из них сунула ему визитку. Обычная белая карточка с идеально напечатанным именем – Яойорозу Момо, как будто это что-то значило. Подобную штуку можно подделать за пару минут. — Проваливайте из моего дома, пока целы, — процедил он, закинув ногу на ногу. Если бы он умел взглядом поджигать предметы, визитка давно бы превратилась в пепел. — Иначе пеняйте на себя. — Да ладно тебе, — весело отозвался «гавайская рубашка» из кухни. — Ты же нас убьёшь! А мы, между прочим, пришли, чтобы никто не убил *тебя*. Взъерошенные красные волосы этого типа раздражали его до зубного скрежета – жалкое подобие причёски, с которой бы его научный руководитель сражался до последнего, вооружившись расчёской. И этот клоун ещё и роется в его холодильнике, напевая что-то себе под нос и вытаскивая пачку молока! — Эй! — рявкнул Кацуки во всё горло. И плевать, что он звучит грубо – он *всегда* так звучит. — Бакуго, — спокойно произнесла Яойорозу, будто ничего не происходит. На ней был строгий костюм, словно она только что со съёмок Людей в чёрном, и это тоже бесило. — Мы сюда не шутки шутить пришли. — Отлично, я тоже, — прошипел Кацуки. — Так что – на выход. — Ты, кажется, не совсем понимаешь, — продолжала она с ледяным спокойствием. — Тебе угрожает опасность. Тебя могут похитить. — Или убить, — добавил молочный вор. — Да пошли вы… — огрызнулся Кацуки. В школе он, конечно, вёл себя не идеально, но за отличные оценки и отсутствие скандалов ему многое прощали. Он не припомнил за собой никаких грехов, за которые на него стали бы охотиться. Да, он пару раз попадал на ТВ – один раз во время захвата заложников в центре города, остальные – благодаря своим научным достижениям, не более. Но похищение? Это же смешно! Хотя... ладно, возможно, пару раз он и нарывался сам. Но это же не повод для того, чтобы приставлять к нему телохранителя из какой-то правительственной шпионской организации, черт возьми! Всё это смахивало на комедию абсурда. Особенно, учитывая, что охранник сейчас стоит на его кухне и пьёт молоко в три часа ночи. Громкий звук бульканья раздражал не меньше, чем эта ледяная невозмутимость Яойорозу. Дерьмоволосый наконец уселся рядом с ним, всё ещё держа стакан в руке. — Мы серьёзно, чувак, — заявил он. — У тебя проблемы. А твои проблемы – это теперь и наши проблемы. Кацуки просто ненавидел саму мысль о том, что кто-то его защищает. Это слишком сильно напоминало Деку, его жалкий взгляд и протянутую руку помощи. Он еле сдержался, чтобы не плеснуть молоком в эту самодовольную ухмыляющуюся рожу. — Мои проблемы начались, когда вы сюда заявились, придурок. — Ну, знаешь, — протянул тот. — Можем оформить тебе официальную госзащиту. У тебя же диплом на носу, верно, дружище? — И что? — процедил Кацуки сквозь зубы. — К чему ты клонишь, Шипоголовый? — Киришима, — поправил он без тени обиды. — К тому, что если хочешь спокойно дожить до конференции, придётся потерпеть меня. Всего-то пару месяцев. — Скорее сдохну, — отрезал Кацуки. — Не вариант, — спокойно заявила Яойорозу, поднимаясь. — Дело в том, что и ты, и твои исследования в опасности. Наша работа – не допустить, чтобы они попали не в те руки. Её слова зацепили Кацуки, словно кость в горле. Не похоже, что она врёт, но от этого становилось только противнее. — Мне не нужна никакая защита, — прорычал он. — Может быть, — встрял Киришима, — но, если подумать, ты и сам как оружие массового поражения. Так что, хочешь ты этого или нет, я теперь с тобой, бро. Кацуки сжал кулаки. — Значит, ты собираешься следить за мной каждый раз, когда я выхожу из дома? — Не совсем, — Киришима расплылся в своей идиотской улыбке. — Я же говорил – буду жить здесь. — С какого хрена?! — Защитная мера, — напомнила Яойорозу. — Я. Лучше. Сдохну. Киришима расхохотался. — Не выйдет. Нам нужен доступ к тебе 24/7. На лице Яойорозу промелькнуло что-то вроде тени улыбки. — Киришима – один из наших лучших. — А выглядит он, мать его, как турист на пляже! — Маскировка, — пожал плечами дерьмоволосый. Всё это было настолько нелепо, что Кацуки потерял дар речи. — Отлично. Если это розыгрыш от Джинниста, мол, приди в себя, расслабься, попей молока – можете считать, что я оценил юмор. — Мы говорим правду, Бакуго, — устало вздохнула Яойорозу. — Мы просто хотим, чтобы ты остался жив, пока идёт расследование. Но нам нужна и твоя помощь. — А если я скажу нет? — Не советую, — вставил Киришима. — U.A. не шутит с подобными поручениями. Он говорил они, как будто сам к ним не относился. Кацуки только фыркнул. — Так будет проще для всех, — продолжала Яойорозу, кивнув. — Мы не мешаем тебе жить, просто делаем твою жизнь... безопаснее. — Конечно, — пробурчал Кацуки, глядя на пустой стакан. — Теперь у меня, блин, сосед. — Вот именно! — радостно согласился Киришима. Позже Кацуки подумает, что сам себе копает могилу, когда они начнут устанавливать правила: никто не должен знать, почему Киришима живёт здесь, всем говорить, что он его старый школьный друг, и вообще, не высовываться. На что Кацуки, конечно, ответит: да пошли они оба куда подальше. Но когда Яойорозу уйдёт, он обернётся – и увидит Киришиму, развалившегося на диване, с ногами на столе, переключающего каналы на экране телевизора в четыре часа ночи. — Ну что, сосед, где я сплю? — На грёбаном диване, — процедил Кацуки.                                     …. Кацуки подскочил, словно от удара током. Причиной всему это кошмарное пение. Он не разбирал слов, да и не горел желанием, но этот поток приторной бодрости резал слух. Это были какие-то безумные песенки, где сопливая любовь прикрывалась гитарными рифами. Урарака могла сколько угодно кричать, что это рок, но для Кацуки это была просто дешёвая попса. Но песня – это полбеды. Звук плещущейся воды из его ванной раздражал не меньше. Вдруг, вода стихла, но Киришима не унимался. Он продолжал орать – громко, что-то себе под нос, аккомпанируя перестановкой барахла в ванной. Вот с чего всё начинается! – заорал он, блин, так, что, наверное, весь дом слышал. – Тук-тук-тук в моё сердце… Что-то с грохотом полетело на пол, а за этим последовал довольный смешок Киришимы. Кацуки вылетел из кровати как ошпаренный, чуть не навернулся на простынях, и помчался барабанить в дверь ванной. Дверь тут же распахнулась, и в проёме возникла голова Киришимы. Его рыжие волосы торчали во все стороны, а улыбка была просто невыносимо яркой для десяти утра. – Доброе утро, Бакуго! – Проваливай нахуй из моей ванной,—рычит Кацуки, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Иначе я тебя сам вышвырную, придурок! – Конечно, – прощебетал Киришима, и Кацуки бесило абсолютно всё в нём. То, как он поправлял полотенце на вешалке, то, как он пинал дверцу шкафчика под раковиной, то, как он ухмылялся, протискиваясь мимо Кацуки и выходя из ванной. – Ой, Бакуго, у тебя такая забавная утренняя причёска! Кацуки с силой захлопнул дверь прямо перед его носом. Всё это было каким-то абсурдом. Абсурдно раздражало, что даже его родители не чувствовали себя настолько свободно в его квартире. И абсурдно, что этот тип, которого он встретил всего несколько часов назад, чувствовал себя здесь как дома – это было почти оскорбительно. Но на этом его страдания не закончились. Выйдя из ванной, с волос капала вода – он был слишком взбешён, чтобы нормально вытереться – Кацуки обнаружил Киришиму, восседающего на табуретке у кухонного острова. Выражение лица у него было ожидающее, и перед ним, а также напротив, аккуратно были разложены столовые приборы. Но на столе стоял только пакет молока. Кацуки, скривившись от досады, налил себе стакан. — А ты, блять, прям мастер на все руки, — Кацуки ядовито цедит, сжимая стакан так, что вот-вот треснет стекло. — Говноед ебаный. И охранять меня собрался, когда сам сраный тостер в руки взять не можешь? – Готовлю я не очень, – Киришима смутился, и это совсем не вязалось с его образом. Он был похож на переростка-охранника, который пытается изобразить щенячьи глазки – глаза навыкате и слегка выпяченная нижняя губа. – Я не силён в… домашних делах. Кацуки фыркнул. – А хоть в чём-то ты силён? – Конечно! – тон Кацуки был язвительным, но Киришима просиял, закивав и потянувшись к молоку. – Мне бы не поручили тебя, если бы я не мог тебя защитить, чувак. А в этом-то я реально хорош. — Мне не нужна твоя ебучая защита, — Кацуки скрипит зубами, сжимая кулаки так, что вот-вот костяшки треснут. — Если ты только для этого сюда приперся, можешь смело, блять, сваливать нахуй к такой-то матери. – Я хорошо схожусь с людьми, – не унимался Киришима, словно его и не перебивали. – Я ещё слишком молод для чего-то большего – опыта маловато, но для такой работы я подхожу идеально. Я типа просто… прикреплён к тебе. Но я тебя прикрою, чувак, не парься. Кацуки скривился от сомнения. Отставив ложку в сторону, он прищурился. – Значит, ты не учишьcя в универе? – спросил он и тут же пожалел об этом, когда Киришима повернулся к нему с сияющей улыбкой, явно польщённый вопросом. Но улыбка тут же померкла. – Мне нельзя разглашать личную информацию о себе. – Ты сейчас только что, блять, выложил всю свою никчёмную биографию, а теперь внезапно замолкаешь? – Кацуки это раздражало, сбивало с толку и оставляло после себя какой-то осадок. – Да похер, я и не хотел ничего о тебе знать. Киришима хмыкнул. – Ну, а мне вот о тебе нужно знать многое. – Хрен тебе, а не знать, – Кацуки налил себе ещё стакан молока. – Живёшь здесь – заткнись нахер. – Разве близкий друг может ничего о тебе не знать? – Киришима нахмурился, на лбу появилась искренняя морщинка. Кацуки вдруг захотел запустить в него чем-нибудь. – Оооо, а может, когда вокруг люди, мне называть тебя по имени? – Нет, – прошипел Кацуки. Он даже прицелился ложкой, умудрившись запустить её содержимое прямо вверх. Всё это расползлось по кухонному острову, и Киришима смотрел на беспорядок с улыбкой, слегка рассеянно. – Я попробую – Кацуки, да? – он произнёс имя легко, и Кацуки в уме уже рисовал, как его убивает. – А как это пишется? Типа, побеждать? Кацу в кацудоне? Может, буду звать тебя Кацу. Кацуки оскалился. – Попробуй только, я из тебя котлету сделаю. Киришима ответил ему той же ухмылкой. – Раз уж мы начали… Какая у тебя любимая еда, Кацуки? Кацуки ещё никогда в жизни так сильно не хотел кого-нибудь испепелить. – С какого хрена я тебе это скажу? – Сладкоежка? – Киришима прищурился, наклоняя голову то в одну, то другую сторону, чтобы рассмотреть Кацуки под разными углами. Его красные волосы почти не шевелились. – Нет, погоди… Острое? Точно острое! Угадал? Угадал? Кацуки издал неопределённый звук, сверля его взглядом. Киришима просиял так, словно получил твёрдое утвердительное да!. – Круто! – воскликнул он. – А любимый цвет? — Что это за ебучая хрень? — Кацуки с таким размахом отшвырнул табурет, что тот с грохотом ударился о стену. — Звучит как блядский сайт знакомств для ущербных дегенератов! Ты, мразь, мне анкету для психушки, что ли, заполняешь? – Точно! – Киришима щёлкнул пальцами и ткнул в него пальцем. – А ты в нём зарегистрирован? Кацуки схватился за пакет молока – возможно, чтобы запустить им в этого придурка, или выпить всё содержимое залпом – но пакет казался слишком лёгким, и при встряхивании внутри не было слышно плеска. Тара издала глухой, жалобный звук, когда Кацуки с силой поставил её на стол. – Дерьмоволосый, – процедил он. Киришима непонимающе захлопал глазами. – Я? — Ты, блять, допил всё молоко?                                     …. Короче, Киришима – та ещё заноза в заднице. Кацуки, видите ли, не собирался позволять каким-то там порядкам U.A. и прочей лабуде мешать ему пополнять запасы молока. Подскочил из-за стола прямо посреди завтрака, потому что этот прилипала даже не думал предложить купить новую упаковку. Но он и дверь толком открыть не успел, как Киришима уже тут как тут, руки в карманах, что-то себе под нос мурлычет и протискивается мимо. — Какого хуя ты делаешь?– буркнул Кацуки. – Круглосуточное наблюдение, – прощебетал Киришима. – Значит, куда ты – туда и я. Кацуки аж зубами скрипнул и захлопнул дверь так, что ключи от машины в кармане протестующе звякнули. Киришима, как ни в чём не бывало, ухмылялся, пока они спускались к парковке. Кацуки его вообще игнорировал, ему давно уже было плевать на его присутствие, но этого придурку хоть бы хны. Он даже перестал от вопросов увиливать, решил, что и так мозговые клетки теряет от одной только необходимости их слушать. – Любимый фильм? – спрашивает Киришима, усаживаясь в машину, как у себя дома. В голове промелькнул второй фильм про Всемогущего, но Кацуки процедил: – Нет у меня никакого любимого фильма. – И дверцу захлопнул так, что чуть стекло не вылетело. Машина завелась почти бесшумно, и это его ещё больше взбесило. Его собственная тачка вела себя спокойнее, чем он сам рядом с этим допросом. –Когда ты уже, блять, перестанешь задавать все эти ебаные вопросы? – Пока всего не узнаю, – промурлыкал Киришима, пристегиваясь. – А хобби? – Когда будет это «всего», а? – Кацуки был уверен, что никому в мире не нужно столько о нём знать. И как-то задевало, что Киришима вроде как искренне интересуется, переводит взгляд с пряжки ремня на него. Бесило, раздражало. Унизительно это было, а больше всего он ненавидел, когда его игнорировали, не оказывая сопротивления. У него времени на любопытных прилипал нет, поэтому он просто молчал и смотрел прямо перед собой, выруливая с парковки в сторону супермаркета. Киришима вроде как намёк понял, но это не значит, что он заткнулся. Просто открыл окно со своей стороны, впустил влажный воздух в идеально кондиционированный салон и высунул голову, как собака. – У тебя тут славный райончик, Бакуго, – выдал он. Он произнёс имя Кацуки так, будто они всю жизнь дружили, без той натянутости, с которой люди разговаривают в офисе Джиниста, или хотя бы той снисходительной вежливости, которую парень Деку выдавливал из себя при случайных встречах на лекциях. Он никогда никому из них не отвечал, и сейчас не собирался. Киришиму это ни капли не смутило. – Тут вон круглосуточный магазин прямо под боком. Зачем переться в другой конец города, чтобы купить… Кацуки чуть на красный не проскочил. – Заткнись, – прошипел он. Киришима на него посмотрел, моргая. – А, ты из тех, кто за рулём разговаривать не может? – Нет, – отрезал он. – Я из тех, кто на дух не переносит тупоголовых болтунов, которые трещат и трещат, и трещат… Киришима захихикал. Кацуки захотелось захлопнуть окно прямо перед его рожей. – Ты вообще когда-нибудь заткнёшься? – Неа, – ухмыльнулся Киришима. – Ну ладно, Баку… Кацуки, мы же друзья, разве нет? – Прошло всего, блять, день, — говорит ему Кацуки, трогаясь с места с большей агрессией, чем того требовала педаль. — Я тебя, блять, не знаю. – Не проблема! – Киришима заиграл с ремнём безопасности, всё так же ухмыляясь. – Просто придумай, что хочешь, а я подыграю. – Я всем расскажу, что ты сбежавший похититель произведений искусства. Киришима, кажется, искренне этим позабавился, расхохотавшись в голос. – Это лучшее, что ты мог придумать? – Кацуки видел в зеркале заднего вида, как он бровью шевелит. – Не мне же потом в одной квартире с преступником спать. Машину опасно повело в сторону, когда Кацуки резко повернул направо. – Спать где? – Куда ты, – прощебетал Киришима, и это начало напоминать раздражающую музыку из фургончика с мороженым. – Туда и я. – Будешь спать на грёбаном диване. – Ты злой, Кацуки. Поделись двуспальной кроватью… – Киришима прервался серией «охов» и «ахов», когда они подъехали к магазину, и Кацуки чуть не врезался в чью-то тележку. – Воу, полегче, чувак. – Ты что, в продуктовом никогда не был, придурок? – бросил Кацуки, глуша мотор. – Молоко тут дешевле, а ты мой последний пакет выжрал. Так что либо молчи, когда зайдём внутрь, либо оставайся снаружи. Киришима не сделал ни того, ни другого. Побежал за Кацуки, выглядя искренне очарованным магазином, и чуть не влетел в стеклянные двери. Застонал, и даже это прозвучало добродушно. – Они разве не должны автоматически открываться? – Наверное, не распознают бесполезных нахлебников., – Кацуки смотрел на него без малейшего впечатления. – Ты точно, блять, агент U.A? Киришима огляделся, глаза широко раскрыты, взгляд полон любопытства. Засмеялся после непродолжительной экскурсии и понизил голос до театрального шёпота: – Тсс, не так громко. – Уже поздно, – проворчал Кацуки. Он направился прямиком к молочному отделу, Киришима легко поспевал и умудрился столкнуться с кем-то, выходящим из прохода с заморозкой. – Ой… – Блять… – Что бы ты там ни собирался сказать, Бакуго… – Он посмотрел вниз, нахмурившись. Урарака Очако смотрела на него снизу вверх, держа в руках штук пять коробок с замороженным моти. – Это я должна сказать. – Какого хуя? – буркнул он, как приветствие. – Тут скидки! – парировала Урарака. Причин ненавидеть Урараку было много. Главная из которых – она лучшая подруга Деку, вечно оптимистичная и поощряющая его присутствие, которое бесило Кацуки все три года старшей школы. Но переезд из родного города превратил Деку в далёкую идею, случайную мысль, которая выбивала его из колеи, только если он сам это позволял. У них не было общих предметов, и, благодаря разным факультетам, он видел друзей Деку гораздо чаще, чем его самого. В отличие от них, научный факультет их университета был довольно закрытым местом, и Кацуки не мог избежать общих занятий по математике с Ураракой, нравится ему это или нет. Даже если её интересы – физика и гравитация – были далеки от его собственных исследований в химии. Она порядком ему надоела. Их достаточно часто ставили в пары на лабораторных, так что у него уже выработался условный рефлекс быть угрюмым, а не откровенно враждебным в её присутствии. Но это не отменяло раздражения, которое клокотало под поверхностью всякий раз, когда она смотрела так, будто собирала доказательства, чтобы доложить Деку. Глаза такие же любопытные. Как и сейчас. Её глаза с любопытством скользнули к… – Привет, – сказал Киришима. Кацуки ударил его локтем, прежде чем успел подумать, и попал в твёрдую массу, которая даже не шелохнулась. – Заткнись, – прошипел он. – Привет, – Урарака легко ответила улыбкой и, не раздумывая, представилась. – Ты друг Бакуго? Киришима открыл рот и наклонил голову, как делал раньше. Мелкая привычка, которую он не должен был замечать, но Кацуки кое-что понял в эти доли секунды. Они оба, похоже, решили, что он будет играть роль друга Кацуки из старшей школы, но он этого не допустит, пока существует Деку. Особенно, если собирается представиться кому-то, у кого есть доступ к 90% жизни Кацуки, как у Урараки, которая как пиявка присосалась к Деку. Ему плевать, ему действительно плевать, но слова Яойорозу о том, что «никто не должен знать, почему он здесь живёт», не выходили из головы. Ему плевать на людей и последствия, но ему не плевать на то, в чём он хорош, за что его хвалят, на его победы. Это всё, что у него есть, и всё, что ему было нужно. Сейчас это его исследование, которое в опасности, независимо от того, решил он в это поверить или нет. Он злобно вклинился, прежде чем Киришима успел хотя бы закончить приветствие: – Не твоё дело. Прошла секунда, но Киришима быстро сориентировался. Это было как-то слишком проницательно, и Кацуки не знал, что с этим делать. – Ага. Типа того, – ухмыльнулся он, пожимая плечами Урараке, будто они старые приятели. – Ты учишься с Кацуки? Она моргнула, беззвучно повторяя про себя «Кацуки». – Да, – сказала она через мгновение. – Один факультет и всё такое. Эм. Кажется, я тебя где-то видела? Ты учишься на… Киришима ловко ушёл от ответа, нахмурившись ровно настолько, чтобы выглядеть искренне заинтересованным. – Один факультет? Ты тоже химией занимаешься? Он поддерживал светскую беседу, слушая, как Киришима ахал и охал над кратким описанием Ураракой её занятий по физике. Он нахмурился. – Эй. Киришима закончил свои восторги и повернулся к нему, взгляд яркий и оживлённый. Он выглядел по-настоящему виноватым. – Прости, прости. Я не хотел тебя игнорировать. – Как будто мне не всё равно… – Насколько я помню, Бакуго, ты живёшь в двадцати минутах от кампуса, – вмешалась Урарака, не давая Кацуки закончить. – Что ты здесь делаешь? Он нахмурился ещё сильнее. – Я сказал, что это не твоё дело, ангельская мордочка. – Ему тут молоко дешевле, – подсказал Киришима. Для агента под прикрытием он слишком много болтал и двигался, толкаясь плечом о Кацуки, будто они только что поделились шуткой. Смущённо добавил: – Я всё молоко за завтраком выпил. Урарака вновь моргнула, фокусируясь на их плечах. У неё глаза слишком большие, решил Кацуки. – Вы, ребята, живёте вместе? С каких пор? – О, нет. – Киришима выбрал этот момент, чтобы вернуться к своему щенячьему образу, слегка нахмурившись. – Я просто… – Живу у него на шее, – буркнул Кацуки. Глаза Урараки выдавали все её мысли, и то, что он в них видел, бесило его. – Он просто у меня на шее сидит. И сейчас пойдёт и купит мне молока. Киришима тоже смотрел на него, моргая. Чтобы направить его, Кацуки посмотрел на ряд промышленных холодильников, выстроившихся под вывеской «Молочные продукты». Киришима отдал честь, сияя Урараке, прежде чем извиниться. Она не теряла времени. Никогда этого не делала. – Итак. «Кацуки», да? – Заткнись, – огрызнулся Кацуки. Он чувствовал, как в висках пульсирует. – Если ты хоть слово Деку скажешь… – Боже мой, я права? – воскликнула Урарака, выглядя слегка оскорблённой. – Ты всё это время встречался с кем-то из школы? – Блять, нет! – Кацуки кипел от злости, чувствовал жар, его зрение слегка расплывалось, когда он смотрел на неё. Он подумывал вывалить её коробки с моти на пол. – С чего ты взяла… – Он называет тебя по имени. Он завтракал у тебя, а значит, ночевал, а значит… – Урарака всегда была умна, больше, чем ей приписывали, когда видели её круглое улыбающееся лицо. Он был свидетелем, всегда получал места в первом ряду на то, на что она способна, даже когда не хотел и когда никто другой не замечал. Но её способность быстро соображать на месте в данный момент не вызывала симпатии. Кацуки чувствовал, как его охватывает жар предательской ярости. – Ты покраснел, Бакуго… Он уже целился в её коробки, но тут вернулся Киришима с двумя пакетами молока в одной руке. – Что тут происходит? – Мы просто разговаривали, – прощебетала ему Урарака. – Она говорит, что мы встречаемся, – сказал Кацуки, пытаясь вложить в это слово как можно больше отвращения. Получилось сдавленно, и Киришима выглядел скорее удивлённым, чем испуганным. – Я. Добровольно находиться рядом с твоей тунеядской задницей… – Ах, – сказал Киришима. Кацуки подумал, что у него определённо развивается чутьё, когда Киришима собирается нести чушь, потому что он чувствовал это сейчас, наблюдая, как парень делает то самое движение – пожимает плечами, улыбается и пытается выглядеть невинно. – Кацуки немного стесняется в таких вещах, знаете ли. Мы, вообще, никому не собирались говорить. Для пущего эффекта он закончил извиняющейся улыбкой. Кацуки требуется три целых секунды, чтобы это осознать — на секунду дольше, чем Урараке, которая уже поднимает палец и громко ахает. В её голосе звучит что-то торжествующее, и она уже перекладывает коробки под другую руку, отстраняясь от Кацуки, пока говорит: — Так и знала! Боже правый, не могу поверить, что мы не встречались раньше, Киришима-кун. Кацуки стиснул кулаки так, что свело скулы. Скрежет зубов от напряжения звенел в ушах, словно наждак по стеклу. – Заткнись, ты… – выдавил он сквозь зубы. – О, Урарака, я слышал о тебе… – протянул Киришима. На самом деле, он понятия не имел, о ком речь, но ухмылка растянула его лицо до предела. Парень, казалось, наслаждался тем, как ловко запутал Кацуки, который теперь тонул в этом вранье, как в трясине. Судя по выражению лица Урараки, выбраться ей оттуда предстояло нескоро. – Но сам Кацуки тебе об этом не расскажет, ты же знаешь, какой он… – Да-да, понимаю, – закивала Урарака, словно действительно всё поняла, и сияла при этом ярче, чем Деку, строящий глазки Тодороки. – Извини… если он такой… вау, я бы сказала то же самое о тебе, но он не… Киришима сочувственно кивнул. Кацуки чувствовал себя лишним на этом празднике жизни и стоял, сжав кулаки, готовый взорваться от злости. Он не знал, с чего начать, только открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег. И тут – вот ужас, вот позор – Киришима обнял его за плечи, притянув к себе. – Да ладно, всё нормально, я знаю, – произнёс он, а потом нахмурился, прикусив губу, словно о чём-то беспокоился, и повернулся к Кацуки, который смотрел на него так, будто собирался убить. – О, детка, да ты и правда горяч! «Детка?» – эхом пронеслось в голове у Урараки. Кацуки же процедил сквозь зубы, наполовину не веря, наполовину угрожая: – Детка? Детка? Я тебя, блять, убью… Киришима расхохотался, словно эта фраза была невероятно смешной. – Конечно-конечно. – Ладно, мне пора, но… – Урарака чуть ли не светилась от радости. Кацуки видел это – видел, какое сообщение она отправит Деку, как только дойдёт до кассы. Сам он видел только красный туман перед глазами. – Было очень приятно познакомиться, Киришима-кун, – сказала она, и искренность в её голосе звучала просто отвратительно. – Если будешь у Кацуки – я там тоже буду, – ответил Киришима, и его голос был противно искренним. – Удачи тебе с твоими научными штуками. Задай им жару! Она засмеялась, хлопнула его по руке и упорхнула прочь. Краем глаза Кацуки заметил, как она достала телефон. Киришима наконец отпустил его из объятий, но ухмылка так и не сползла с его лица. – Ну вот. – Какого хрена? – взревел Кацуки, толкнув его. Парень даже не пошатнулся, только тихо хихикнул, перекладывая пакеты из одной руки в другую. – Моя задача была – подыгрывать тебе. А ты совсем забил на свою отмазку про школьную подругу, – пожал плечами Киришима, понизив голос и наклонившись ближе, хотя в этом ряду, кроме них, никого не было. – Она сама предложила идеальный вариант, разве нет? – Мы ходили в одну, блин, школу, – зашипел Кацуки. Голова у него раскалывалась. Он определенно потерял несколько лет жизни. – Ты вообще подумал… она сейчас всем расскажет… – Отлично! – воскликнул Киришима. То ли он был тупой, то ли Кацуки чего-то не понимал, но ничего хорошего в этой ситуации он не видел. – Слушай, но нам нужно продержаться только до сентябрьской конференции, верно? – Он замолчал, пропуская мимо женщину, которая шла к молочному отделу, и продолжил, как только она прошла: – Потом скажем, что расстались. И всё. Неудачный разрыв, и больше никто не будет гадать. Кацуки злобно посмотрел на него, но Киришима заглянул ему за плечо, помахал рукой и громко крикнул на весь магазин: – Пока, Урарака! Она вряд ли их видела, но всё равно помахала в ответ у выхода, и стеклянные двери автоматически распахнулись, пропуская её и её дурацкие моти из микроволновки. Кацуки кипел от злости, а этот придурок Киришима стоял перед ним, сияя самодовольной ухмылкой, как начищенный пятак. Уверенность так и сочилась из него. Он как будто специально испытывал его терпение. — Слушай, чувак, ну правда, прости, если я как-то вклинился в ваши там отношения с друзьями... Кацуки демонстративно закатил глаза. Да что этот болван вообще понимает? Его и без того паршивое настроение рухнуло в тартарары. — Какого хуя? Ты о чём несёшь? Улыбка Киришимы немного потускнела, стала не такой наглой. Он даже слегка отступил, словно пытаясь сгладить острые углы. Как будто это что-то изменит! — И ещё раз, прости за молоко. В качестве компенсации – я беру на себя все обеды и ужины на этой неделе. Сам буду покупать, сам приносить, никаких хлопот. Честно! Кацуки выхватил у него из рук пакеты с продуктами так резко, что чуть не порвал их. Он отвернулся, сканируя взглядом очереди к кассам – надо было найти самую короткую, чтобы не тратить лишние секунды на этого идиота. — И чем ты собрался меня кормить? – процедил он сквозь зубы, не глядя на Киришиму. – Ты же толком даже яичницу пожарить не можешь! — Да, знаю, – спокойно отозвался Киришима, не отставая ни на шаг и, кажется, абсолютно не обращая внимания на его злость. Он бесстрашно поспевал за его быстрым, раздражённым шагом. – Но я же и не говорил, что сам буду готовить. Кацуки аж вмер посреди магазина, словно в него гром грянул. Что, блять, этот уёбок сейчас ляпнул? Этот долбоёб снова ухмылялся своей идиотской рожей, и сейчас в его ухмылке читалась какая-то ёбаная хитровыебанность. Он явно что-то, задумал, пидорас криворукий. — Снова ты со своей самодовольной улыбочкой, – проворчал Кацуки себе под нос. Ему уже порядком надоела эта клоунада. – Ладно, выкладывай, что на этот раз придумал. Кафешка какая-нибудь? Или решил заказать доставку пиццы на неделю вперёд? Киришима пожал плечами, как будто это было самым очевидным решением в мире. — Ну, типа того. Я подумал, что в городе полно классных мест, где готовят намного круче, чем я. Почему бы не попробовать что-нибудь новое каждый день? И ты сможешь отдохнуть от готовки, и я тебя угощу, и... – Он замялся, виновато улыбнувшись. – И я попытаюсь загладить свою вину за молоко. Кацуки тяжело вздохнул. Этот парень был неисправим. Он одновременно раздражал и восхищал его своей настойчивостью и неунывающим оптимизмом. Иногда он просто не понимал, как Киришима умудряется оставаться таким жизнерадостным, даже когда он ведёт себя как полный мудак. — Ладно, – сдался Кацуки. – Только никаких суши. И никакого острого карри. И чтобы никаких соплей потом, если тебе не понравится, как я выбираю места. Улыбка Киришимы снова вспыхнула во всю ширь, освещая всё вокруг. — Договорились! Это будет лучшая неделя в твоей жизни, чувак! Я обещаю! И Кацуки, несмотря на всё свое раздражение и скептицизм, почему-то поверил ему. Может быть, это и правда будет интересно. Может быть, ему даже немного понравится, что кто-то заботится о нём. Хотя признаваться в этом он, конечно же, никогда не станет.                                     …. Ночь окутывает город, а Кацуки опять видит этот сон. Он вскакивает, весь мокрый от пота, будто пробежал марафон. Дыхание сбито, спина липнет к футболке, а сердце колотится, как бешеный барабан. Странный сон, больше ощущение, чем картинка. Обрывки воспоминаний, как осколки разбитого зеркала. Садится, а в лёгких словно песка насыпали, горло дерёт, будто наждачкой прошлись. Воздуха не хватает, сердце скачет, и он жмурится. Темнота. Сплошная, густая чернота под веками. Но он слышит… чувствует. Крик толпы издалека, вспышки камер за ограждением, воздух, выбитый из лёгких… Он ведь выжил тогда, давно это было. Все видели, как он выбрался. В последний раз этот кошмар про тот случай с заложниками снился ещё в первый год старшей школы. Он открывает глаза, и комната словно выныривает из тумана. Свет фонаря за окном, поломанные жалюзи, кухонный островок с табуретками, часы на тумбочке – 5:27 утра. А на диване спокойно спит Киришима. Грудь поднимается и опускается в ровном ритме. Удивительно, как он может так спокойно спать. Будто скала, не шелохнется, не вздохнёт лишний раз. Один только ровный, тихий вздох нарушает тишину квартиры. Кацуки снова ложится, пытается подстроиться под дыхание Киришимы, выровнять своё. И снова проваливается в сон. На этот раз – в пустоту. Без снов.