Отпечатки сердца на ковре

      Кацуки, с виду такой напористый и уверенный, на самом деле никогда ни в ком не нуждался. Ему хватало самого себя. Он всегда был самым ярким событием в своей жизни, центром вселенной, даже когда обстоятельства требовали учитывать других. Он прекрасно осознавал, что чаще всего зациклен на одной-единственной цели, но это никогда не имело значения. Именно эта целеустремленность сделала его тем, кто он есть – победителем, тем, кто добивается своего, кто смело смотрит опасности в лицо и выходит из них с триумфом. Победы – вот что действительно важно для него, но не любой ценой. Победа не считается честной, если за неё заплатил кто-то другой. Он подпитывается вниманием, признанием. С самого детства это было единственным подтверждением его значимости. При этом личный мир Кацуки невелик, воспоминания аккуратно разложены по полочкам, а в памяти хранятся только те имена, которые могут пригодиться в будущем. Ему плевать на чужое мнение. Успех, достигнутый благодаря тому, что он оставался верен себе, всегда был единственным звуком, который ему хотелось слышать. И тут в его жизнь врывается Киришима Эйджиро. Он повсюду, черт возьми, постоянно! Кацуки выходит на пробежку – Киришима тут как тут, заходит в магазин за жвачкой – и там торчит Киришима, просыпается утром – и вспоминает, что квартира теперь не принадлежит одному ему. Кацуки привык быть единственной волной на поверхности океана, привык к взглядам и надоедливым вопросам, но Киришима – это целое цунами. За первую неделю он успел спалить сковородку, разбить три яйца, порвать занавеску в душе и потерять пульт от телевизора в квартире, в которой даже отдельных комнат нет! К выходным он перезнакомился со всеми соседями по этажу, растрезвонил на весь дом об их отношениях, непонятным образом проломил дыру в дверце шкафа и, что самое ужасное, выпил весь ебучий шампунь. Кацуки всегда выплескивает наружу всё, что не может сдержать внутри. Учителя называли его гениальным, но неуправляемым, Бест Джиннист отзывался о нём как о гребаной ходячей бомбе. Но бомба же не взрывается постоянно, без перерыва, она накапливает энергию, прежде чем взорваться. А Кацуки просто не представляет, как можно что-то сдерживать в себе. Ему плевать, если считают его неуправляемым. Главное – гениальность, признание его таланта, подтверждение, что никто не ошибся, когда еще в четыре года предсказывал ему великое будущее. Он достигал, достигает и будет достигать, и всё это благодаря ему самому. Иероглиф победа в его имени определяет его мировоззрение куда сильнее, чем чьи-либо слова в его адрес. Киришима рушит это мировоззрение к чертям собачьим. Киришима тоже ничего не сдерживает, но он не взрывается. Он накатывает волна за волной, постоянно, стойко. Он не похож на дикого быка в посудной лавке, он просто непоколебимое присутствие, с улыбкой такой же несгибаемой, как у Урараки, и с таким же отвратительным музвкусием. Ко вторым выходным августа Кацуки был на пределе. Киришима навис над плитой, что-то уверенно стряпая и напевая себе под нос: «Я хочу узнать тебя — то, как ты знаешь меня, не сравнится ни с кем, и моё сердце хочет, хочет, хочет...» Он хватает лопатку и использует её как микрофон, то отводя её ото рта, то приближая, пытаясь взять высокие ноты. Кацуки почти не слышит фильм, идущий по телевизору. «Ты улыбнёшься — и я тут же беру тебя за руку! Ну и простак, зато мой, всё равно мой!» Кацуки швыряет в него пультом. Тот не долетает, с грохотом падает под кухонный остров – случайно именно туда, где Кацуки его и нашел после двух часов поисков по всей квартире, пока Киришима давился от смеха над какими-то розыгрышами по телеку. Сцепив зубы, Кацуки встает, чтобы поднять пульт, игнорируя Киришиму, который возвращается к своему напеванию и помешиванию. – Да нахуя, блять, тебя вообще сюда прислали? – Я же говорил! Потому что я со всеми лажу! – отвечает Киришима, сверкая своими острыми зубами и поднимая палец вверх. Кацуки фыркает. – Ой, ну, Кацуки, – тянет Киришима, растягивая последний слог. Его помешивание почти не прерывается. – Мы же ладим, да? – Нет? – Кацуки подходит к плите, хмурясь. – Что это за хуйня? – Рамэн?—Он звучит искренне озадаченно, и Кацуки закатывает глаза. – Ты что, пытаешься меня прикончить? – Вообще-то, иногда можно есть и обычный рамэн, – обиженно замечает Киришима. – Я добавил овощей. – Ага, блять,целых два куска брокколи, – ворчит Кацуки. – А я-то думал, ты один из этих ёбнутых сектантов-ЗОЖников. – Я ожидал, что ты будешь таким… – Киришима замолкает и пытается скорчить рожу для пародии, но всё, что у него выходит, – это как будто кто-то поставил видео с его лицом на паузу во время челленджа с корицей. – «Нахуй твои овощи, говёные волосы!» А оказалось, ты ешь овощи и следишь за питанием… Кацуки тычет в него пультом. Ругательства как-то странно звучат из уст Киришимы, но от того, что он их произносит, у Кацуки возникает одновременно раздражение и какая-то неопределённая досада. – Завали, блять, – от всей души произносит он. – Чувак, – смеётся Киришима. – У тебя вообще есть нейтральный режим? – Ты меня за кого, блять, принимаешь, мудило? – Кацуки смотрит на два зелёных куска, плавающих поверх лапши. – Какого хуя ты вообще продолжаешь пытаться готовить? – Я справлюсь, – настаивает Киришима. Кацуки стонет и отворачивается, топает обратно к дивану и тяжело плюхается на него. – Бакуго? – Чего тебе? – Ты что… Ты плохо спишь? Кацуки замирает на полпути к переключению каналов и хмурится через плечо. – Чего,блять? – Ну как… – Киришима колеблется всего две секунды и добавляет в рамэн еще один кусок брокколи. – Тебе… Тебе снятся сны? Плохие? Кацуки отворачивается и смотрит на экран телевизора. Киришима, как Кацуки неохотно признавал, отнюдь не невнимателен. Кацуки хмурился и фыркал достаточно, чтобы Киришима понял, что восторженные возгласы обычно означают, что он ищет скрытые камеры или проверяет всё на наличие угроз. И что он дружит с людьми не просто так, потому что он такой надоедливый общительный. Это несколько обманчиво, но также означает, что Киришима достаточно проницателен. Его улыбка – не фальшивка, а скорее удобный рефлекс. Он не похож на эталонного агента – слишком болтлив, слишком беспокоен, слишком легко отвлекается. Но, может быть, в этом-то и вся суть, может быть, именно в этом Киришима и хорош. Кацуки никогда не волновало, в чём хороши другие, если это не представляет для него угрозы. Но он старается не слишком много думать о том, почему Киришима Эйджиро так бесит. – Не твоё ебаное дело, – отвечает он. Ответ вылетает на секунду позже, чем обычно. Киришима уже хорошо изучил манеру речи Кацуки и умеет находить трещины, чтобы пролезть в образовавшиеся щели. – Это… Это из-за того? – Он размахивает лопаткой. – Ну, ты знаешь. Из-за той истории. Они по негласному соглашению не упоминают Юэй в квартире. Кацуки видел достаточно фильмов про Всемогущего, чтобы знать, когда есть риск прослушки или прямой записи. Но он делает вид, что не понимает, о чём говорит Киришима. Киришима вздыхает и позволяет звукам телевизионных новостей заполнить квартиру. Он приносит кастрюлю к кофейному столику и протягивает Кацуки миску. Выражение его лица хмурое. Ему это не идёт, так же как не идёт выражение брошенного щенка. Нет, дело не в том, что оно кажется фальшивым. Просто оно становится слишком настоящим, слишком открытым. А Кацуки ненавидит, когда сталкивается с проявлением душевной слабости. Кацуки никогда не приходилось отвечать на такое, даже в средней школе, и тем более сейчас, когда единственное, что хоть немного напоминает человечность на научном факультете – это бесстрастное рассуждение студентов-медиков, вроде Тодороки, о трупах. Киришима – не труп, и Кацуки ненавидит, когда люди чего-то от него ждут. Чего-то, что не связано с победой, чего-то, что не является путем к ней. То, чего просит Киришима, и чего он не в состоянии понять – это поражение для Кацуки. Потому что та история с заложником никогда не была победой. Не тогда, когда вор схватил его прямо в переулке по дороге из школы. Не тогда, когда он закрыл ему рот и нос и не давал дышать. Не тогда, когда Деку пришлось звонить в полицию, вырываясь вперёд с криком «Кацуки, тебе плохо, я вижу!». – Я не отравлял его. Кацуки моргает и поднимает взгляд от своей пустой миски. Киришима в задумчивости жует лапшу, выглядя слегка довольным. – Я не травил её специально, Бакуго, – повторяет он. И почему-то у Кацуки вырывается: – Почему ты такой, блять, любопытный? Киришима хмурится. – Что? Он хочет знать слишком много, постоянно. И это бесит Кацуки. – Я же не хожу и не спрашиваю тебя, что тебе снится. – Э-э… – Хмурый взгляд Киришимы становится ещё мрачнее. Выражение его лица полностью захватывает его. Улыбки просто ослепительные, а хмурые взгляды – до раздражения чёткими. – А ты хочешь узнать? – Ты же, блять, всё равно не скажешь, – шипит Кацуки в ответ. – Личная информация и всё такое. Что-то меняется в выражении лица Киришимы. Кацуки ненавидит этого больше всего: взгляд Урараки, когда речь заходит о Деку, выражение лица Деку каждый раз, когда Кацуки его видит. Только Киришима смотрит иначе, у него взгляд задумчивый, словно он что-то понимает. Одно это начинает выводить Кацуки из себя. Он почти уверен, что Киришима сейчас что-нибудь скажет, но тот молчит. Он лезет палочками в кастрюлю, берёт порцию лапши, кладёт ее в миску Кацуки и, на удивление, не расплёскивает бульон по ковру в гостиной.       Кацуки почти жалеет, что этого не произошло. Было бы приятно иметь ещё одну причину ненавидеть Киришиму. Вместо этого он кипит от злости, пока Киришима ест молча, даже не смотрит на него, а потом встаёт и моет свою посуду. Кацуки не думает, что сделал что-то не так, но от того, как Киришима моет посуду, Кацуки становится немного не по себе. Той ночью ему ничего не снится. Его разум не умолкает, даже если он не смеет прислушиваться к нему. Он лежит в кровати, смотрит в потолок и слушает ровное дыхание Киришимы. Он не засыпает всю ночь.                                     ….       Утро выдалось на удивление обычным. Киришима, как заведенный, распевал свои песни в душе, пока Кацуки возился с завтраком. Этот утренний тандем стал чем-то вроде традиции. Кацуки первым нырнул в ванную. Он, конечно, ворчал себе под нос, но пока он там плескался, Киришима уже вовсю колдовал над рисом. Как только Кацуки вынырнул из ванной, Киришима, не теряя времени, принимался жарить яйца и готовить остальной завтрак. А затем наступала очередь Киришимы, и ванная оглашалась его бодрым пением. Когда Киришима наконец заканчивал свои водные процедуры и выходил, завтрак был уже на столе, готовый к употреблению. Это был какой-то странный, но работающий ритуал. Каждое чертово утро. И, признаться честно, это начинало Кацуки раздражать. Но, с другой стороны, Киришима оплачивал продукты со своего загадочного счета, и благодаря этим совместным завтракам у Кацуки не оставалось лишнего риса, который мог бы испортиться. Ему не нравилось, что он больше не мог наслаждаться тишиной за завтраком, но он понял, что проще просто игнорировать Киришиму, чем пытаться заставить его замолчать. Но сегодня что-то пошло не так. Киришима, уткнувшись в телефон, что-то строчил кому-то под столом. Кацуки исподлобья наблюдал за ним, пока тот наконец не поднял глаза. -Ой, прости, – виновато сказал Киришима. – Это Урарака. Кацуки продолжал сверлить его взглядом, не говоря ни слова. Она хочет встретиться на бранч после… Она же, оказывается, ходит на летние курсы! Я не знал. Кацуки тоже не знал, да и знать, честно говоря, не хотел. -И что? Она хочет пообедать с тобой? -С нами, – поправил Киришима, кладя телефон на стол и подмигивая. – С нами, детка. Кацуки почувствовал, как у него закипает кровь. Я тебя, блять, ненавижу, – процедил он сквозь зубы. -Ну ты и романтик, дорогой! Как у тебя это только получается… Кацуки, недолго думая, стащил один из трех оставшихся у Киришимы тамагояки. Киришима пару секунд смотрел на пустеющую тарелку, а потом перевел взгляд на Кацуки. -Эй, чувак, это же был… Я тебя чертовски ненавижу, – повторил Кацуки, вставая из-за стола. – Мне пора в офис. Киришима нахмурился. -Разве ты не говорил, что тебе вообще не нужно возвращаться в лабораторию? Формально он был прав, но Кацуки ни за что в этом не признается. -Нужно кое-что забрать. Бумаги для конференции. Так сказал Джеинист. Бумаги для конференции, которая казалась такой далекой и нереальной. -Заберешь их после нашей встречи. – Киришима с обидой смотрел на свою единственную оставшуюся пиалку с рисом. – Я, кстати, уже согласился. Кацуки сглотнул и стащил еще один тамагояки. -Бакуго, – трагическим голосом произнес Киришима. – Мои омлетики… - У тебя еще один остался. – Кацуки ткнул в него пальцем и скрестил руки на груди. – Сам виноват, что согласился на… На лице Киришимы снова появилась хмурость. В его взгляде читалось: Яойорозу сказала избегать подозрений. Кацуки в ответ одарил его суровым взглядом, недвусмысленно намекая: -Ты привлекаешь слишком много внимания. Он вдруг задумался, когда они успели научиться так ясно общаться без слов. Эта мысль заставила его вздрогнуть. В висках застучала кровь от раздражения. Он резко встал из-за стола и вышел из кухни, оставив Киришиму наедине с последним кусочком омлета и полной пиалой риса. Да плевать, мне все равно. Киришима открыл рот и протянул: -Нууу…?, ковыряясь палочками в мисо-супе. - Правда? -Плевать, – повторил Кацуки, плюхаясь на диван и закидывая ноги на журнальный столик. – Это же просто встреча с Рыбкой, да?                                     ….       Кацуки бросил взгляд на Урараку и скривился. Вот уж чего он точно не ожидал – компания. И его раздражение, несмотря на все попытки утаить, норовило вырваться наружу. Он изо всех сил старался сохранить привычное выражение каменного спокойствия на лице. Ресторанчик якинику оказался небольшим, но довольно уютным. Едва они вошли, их ноздри защекотал дразнящий аромат жарящегося мяса. Внутри их уже поджидали. Кацуки невольно засмотрелся на Урараку. На ней был её любимый легкий сарафанчик, который он видел уже не раз за последние пару лет. Её веселое настроение несколько контрастировало с его собственным. Подруга Урараки выглядела высокой и стройной, с длинными волосами, собранными яркой лентой в хвост. Эта деталь сразу бросалась в глаза и могла поспорить по экстравагантности с прическами Киришимы. Урарака тут же повернулась к лучащемуся энергией Киришиме и, мягко улыбнувшись, представила свою подругу -Киришима, знакомься, это Асуи Цую-тян. Мы с ней часто ходим на лекции вместе.—Имя прозвучало обычно, как будто она давно была частью их компании. Цую подняла глаза и спокойно поправила -Просто Цую.— Её голос был тихим, но уверенным, и сразу давал понять, что она не любит лишних церемоний. Кацуки демонстративно фыркнул, опускаясь на стул. Ему всё ещё было непонятно, зачем понадобилось раздувать компанию. Всё происходило слишком быстро. Киришима плюхнулся рядом, как всегда, излучая неукротимый энтузиазм. Его рубашка c пестрым узором моментально приковала к себе взгляды. Эта вещь настолько выделялась на фоне простого деревянного стола. Каждое движение Киришимы дышало энергией, а его улыбка, словно солнечный зайчик, озаряла всё вокруг. С радостью взяв на себя роль хозяина вечера, он принялся знакомиться с новыми участниками за столом. Впрочем, Кацуки его уже не слушал. Внимание Кацуки целиком и полностью захватила эта кричащая рубашка. В этот момент Цую спокойно сделала заказ, слегка отвернувшись к официанту. Её спокойствие неожиданно контрастировало с суетой за столом. Кацуки, воспользовавшись моментом, толкнул Киришиму локтем и с видом нескрываемого раздражения... Киришима озадаченно моргнул, оглядывая одежду Кацуки. — Эй, а кто вообще наряжается как новогодняя ёлка в разгар лета? Что за прикид? Урарака резко вскинула голову, будто ее только что разбудили. — Вообще-то, это твоя рубашка, — выпалила она, словно внезапно вспомнила все обстоятельства. — Я же пошутила тогда, подарила тебе ее на Рождество! Теперь уже Киришима в полном недоумении перевел взгляд с рубашки на Урараку. Урарака тут же прикрыла рот рукой, стараясь сдержать смех, и наклонилась к Асуи. Кацуки заметил, как она изо всех сил пытается не засмеяться в голос. Вот же… Недовольно нахмурившись, Кацуки приготовился огрызнуться, но Киришима как будто прочитал его мысли и опередил. — Да ладно тебе, это же тебе Урарака подарила, дружище. Ты чего? Кацуки толкнул его локтем, даже чуть сильнее, чем собирался. — Потому я эту чушь и не ношу, идиот… Киришима только усмехнулся в ответ, ничуть не обидевшись. Кацуки привык огрызаться и давно выучил, как люди обычно реагируют на его колкости и резкие замечания. Вчера, например, Киришима ясно дал понять, что ему не по душе такое поведение. Но сейчас – ни намека на те эмоции: ни раздражения в уголках губ, ни даже искры недовольства в глазах. Парень смотрел на него открыто, уверенно, не пытаясь избежать зрительного контакта. Будто и не было никакого толчка локтем. Кацуки никогда не стремился к всеобщей любви – просто не считал это важным. Он вообще считал бессмысленным тратить время и силы на попытки угодить всем вокруг, быть милым и приветливым, как Урарака. Так же не выйдет. Агрессивность – это часть его самого, и он никогда этого не скрывал. И уж точно не считал это слабостью. Для него недостатки – это то, что мешает двигаться вперед, достигать целей. А его злость, наоборот, служит топливом, помогает сконцентрироваться и добиться своего. Он контролирует эту черту своего характера и не видит причин меняться ради чьих-то ожиданий. Кацуки никому ничего не должен, тем более Киришиме, который появился в его жизни внезапно, словно ураган налетел. И как теперь от него отделаться? Он демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди. — Ты же говорил, тут будет только Урарака. Я не обязан торчать тут и общаться со всеми подряд... — Кацуки. — Киришима нахмурился, но тут же взял щипцы и ловко добавил мяса на гриль. Он всегда так делал. — Не груби. Кацуки демонстративно закатил глаза. Во взгляде Киришимы всегда была какая-то прямота, открытость, в искренности которой невозможно было усомниться. Кацуки видел, что его слова и поведение раздражают Киришиму. Уже при первой встрече тот показал, что умеет обходить его словесные выпады, но закрывать глаза на явную грубость тот явно не собирался. Принципы, похоже, были для Киришимы важной штукой, и распространялись абсолютно на всех… кроме него самого. — Он всегда такой, — прокомментировала Урарака после долгой, напряженной паузы. — Ага, а сегодня утром он еще и мой тамагояки стащил! — жалобно добавил Киришима, с нарочитым усердием переворачивая курицу на гриле. Кацуки проигнорировал поток жалоб, который Киришима почему-то направлял в сторону Урараки. Что это вообще такое? Асуи спокойно, почти не моргая, изучала его взглядом. Это начинало раздражать. Ее пристальный взгляд вызвал у него еще больше неприязни. Он нахмурился. — Вы давно вместе? — внезапно спросила она, нарушая тишину. Киришима опешил, замер и уставился на Асуи, так и застыв с щипцами в руке. Кацуки почувствовал, как внутри поднимается волна раздражения; сложно было понять, связано ли это с ситуацией в целом или с конкретно с Ураракой. В повисшей тишине наконец раздался задумчивый голос Киришимы. Его красные, изучающие глаза встретились с взглядом Кацуки. Киришима явно ждал, что тот скажет. — Даже и не знаю… А ты как думаешь? Кацуки нахмурился еще сильнее и тут же выпалил: — Да бред какой-то! Нет! Ответ вырвался как-то автоматически – вроде бы правильный ответ, но почему-то заставивший Кацуки на секунду усомниться в себе. Одно дело – забыть про глупую шутку с рубашкой, и совсем другое – так инстинктивно реагировать на совершенно невинные вопросы… Что вообще происходит? Нахмурившись, он уставился на пустую тарелку перед собой, пытаясь понять, что его так взбесило. Киришима залился смехом, легонько почесывая щеку, а взгляд у него был такой виноватый, что хоть святых выноси. Повернулся он к Асуи и говорит: – Да мы как-то... ну, не то чтобы следим за этим особо, прости уж. Асуи только задумчиво кивнула, будто все поняла. Это ее спокойствие, знаешь, доставало Кацуки похлеще, чем невозмутимость Яойорозу. Может, потому что у Асуи был вид, словно в голове у нее уже целый список вопросов созрел, и она только ждет подходящего момента, чтобы их вывалить. Урарака вообще во все глаза смотрела, ей явно было жутко интересно, что тут происходит. Киришима, как ни в чем не бывало, улыбался обоим сразу, да еще и умудрялся аккуратно переворачивать кусок мяса на гриле. Как только убедился, что все прожарилось как надо, потянулся, чтобы переложить его себе на тарелку. Асуи вдруг издала короткий такой звук, типа хм, словно что-то прикидывала в уме. У нее глаза, отметил про себя Кацуки, какие-то слишком большие. Даже больше, чем у Урараки, и, блин, выразительные до жути. – И сколько вы уже вместе живете? – вдруг спросила она. Киришима чуть кусок обратно на гриль не уронил от неожиданности. – Неделя и пять дней, – выпалил он, не подумав. А Кацуки в это же самое время пробурчал: – Около двух недель. И тут они взглядами, естественно, встретились. – Ты говорил... – начала было Урарака. Но Кацуки ее, как обычно, перебил: – Я сказал, что это не твое дело. – Так ты же говорил, что вы вообще не живете вместе, – надулась она, видно, что обиделась. Вообще-то, Кацуки выходил из дома совсем не ради таких разговоров. Ему все это было как серпом по одному месту, и он надеялся, что в его жизни такого больше не будет. А Киришима, такое ощущение, прямо кайф ловил от подобных моментов. Как рыба в воде, умело успокаивал Урараку, убеждая ее, что они, вообще-то, не врут. Хотя врут же, черт возьми! И ладно бы Киришима хоть как-то выдавал себя, но нет же, он хмурился точь-в-точь как собеседник, смеялся легко и непринужденно, наклонял голову с простой улыбкой и добавлял: – Да мы действительно не живем вместе... Просто как-то так получилось. Все это просто бесит. Киришима никогда не скрывал, что ему легко с людьми сходиться. Я со всеми лажу, – говорил он, и трудно было с ним поспорить. Это его умение находить общий язык с окружающими всегда перекрывало любые мелкие недостатки, вроде неумения готовить ужин или путаницы со средствами для стирки. Вместо того, чтобы навязывать свое мнение, он будто подстраивался под каждого в разговоре и в жизни. И, видимо, это работало – Асуи моргнула в ответ на его фразы, Урарака расслабленно улыбнулась и кивнула в знак согласия с шуткой про Кацуки. Но для Кацуки все выглядело иначе. Он снова моргнул и увидел просто Киришиму, корчащего рожи поднимающемуся пару от гриля, шипящего от боли, случайно коснувшись раскаленного края рукой. Парня, которого ни за что не взяли бы на серьезную работу в правительстве. Ему, в лучшем случае, доверили бы себя накормить, чтобы он пожар не устроил, но вот от грёбаного гриля он точно никогда себя защитить не сможет. – Ты чего уставился, детка? Волна раздражения накатила мгновенно. Кацуки нахмурился так сильно, что брови почти слиплись на переносице. Он издал гортанный звук и выхватил щипцы прямо из рук Киришимы. Те, что лежали рядом с ним на столе, остались забытыми и нетронутыми. – Почему ты никогда не можешь нормально поесть? Киришима опять засмеялся, но при этом отодвинулся назад, глядя, как Кацуки осторожно перекладывает курицу на его тарелку вместо него самого. – Ну, зато у меня есть ты. Он мог нести сколько угодно ерунды. Все это вместе... Киришима, этот болтун, нёс полную хуйню, и всё это вместе взятое – косые взгляды Урараки и Асуи, как будто они что-то знали, клубы пара, духота, да и то, как Киришима умудрялся лишить его малейшей координации, – всё это совершенно не входило в его планы, когда он соглашался на соседа по комнате на весь этот нескончаемый год. Он думал, будет тихо, спокойно, можно будет заниматься своими делами, не отвлекаясь ни на что. А вместо этого... Кацуки тяжело вздохнул, представив, что его ждёт. Наверное, стоило лучше подумать, прежде чем соглашаться. Но кто же знал, что всё обернётся именно так? – Да уж, тебе просто невероятно повезло,– проворчал Кацуки, стараясь скрыть раздражение в голосе. Ему сейчас меньше всего хотелось слушать восторженные комментарии по поводу его счастливой совместной жизни. Он хотел лишь одного – немного тишины и покоя.                                     ….       Ребята едва успели выйти из-за столика в ресторане, как телефон Бакуго заорал, высвечивая на экране глупую джинсовую тряпку-эмодзи. Пара гудков – и вот оно, послание: «Заскочи ко мне в универский кабинет. Только не в лабораторию!» Уведомление громыхнуло в салоне машины, словно кто-то дверью хлопнул. Когда Бакуго, неохотно, словно кота за хвост тащили, озвучил указание, рожа Киришимы скривилась так, будто он лимон проглотил. И эта гримаса почему-то взволновала Кацуки даже больше, чем срочность сообщения от этого Джеаниста. Хакамата Цунагу – спокойствие, собранность, даже когда вокруг творится полный бардак. Из тех людей, что льют лекции ровно и безупречно, словно кукловоды, дергающие за ниточки, и вся аудитория внимает, завороженно. Какой бы харизмой он ни обдавал студентов, для Кацуки этот профессор оставался загадкой, обёрнутой тайной, словно луковица. Но когда этот светила предложил ему место в своей исследовательской группе, Кацуки не был настолько туп, чтоб носом крутить от работы с одним из самых крутых исследователей в городе. Это, конечно, не значило, что Джеанист ему нравился. От слова совсем. Добравшись до кабинета (Киришима остался караулить у лифтов), Бакуго обнаружил открытую дверь и Джеаниста, стоящего у стола с таким видом, словно он рентгеном тебя просвечивает. Своей неподражаемой, фирменной монотонностью профессор выдал: – Тут это… кто-то попытался подпалить лабораторию. Лаборатория, где ковыряются с нитроглицерином, горит почище бензовоза. Бакуго, против воли, врос в дверной проём, словно его там цементом залили. – Когда? – выдавил он каким-то хриплым шепотом. – Пару часов назад. Пожарные сработали быстро, так что не переживай, – заверил Джеанист, и Кацуки едва сдержался, чтоб не рявкнуть, что он, блин, и не думал переживать. Папку он в руки протянул. Тут, в общем, документы. Надо кое-что подготовить к конференции… Остальное тут, в кабинете. Но тут ничего особо ценного нет. Всё здесь, - он ткнул пальцем в свою башку, и здесь. – И ткнул в башку Кацуки. Бакуго уставился на папку, словно на инопланетный артефакт, почти не соображая, что вообще взял её. Джеанист тихо добавил: – В лаборатории ничего не осталось. Вообще ничего. Все целы. Иногда от этого Джеаниста рядом Кацуки чувствовал себя мальчишкой, которого за штаны дергают. Знал он, что не любит Джеанист безбашенных и грубых, что ценит сотрудников собранных, способных управлять его кабинетом и исследованиями четко, как швейцарские часы. Любит хороших парней, как сам выразился при первой встрече, на что Кацуки тогда огрызнулся: «Это не про меня». Джеанист тогда плечами пожал, а рот его был замотан шарфом, почти как у мумии. Сказал только: «Давно у меня не было кого-то вроде тебя». Прошло полтора года. И хотя Кацуки все еще не стал таким вылизанным и лощеным, как прочие ученые Джеаниста, и, наверное, никогда не станет, — он оправдал ожидания. Именно он ввел последнюю строку кода, которая завершила исследование. И ему чертовски понравилось вылизывать систему вдоль и поперек, выискивая красные флажки и несоответствия. И не находя их. И зная, что именно он позвонит Джеанисту, выдернет его из какой-нибудь важной встречи и скажет: «Я, блять, сделал это. Смотри на меня!». Он до сих пор не понимал, на хрена Джеанист его держит при себе, но сейчас… Сейчас у Кацуки было больше причин копаться в этом исследовании, чем у кого-либо другого. Эта мысль пришла ему в голову тогда, и она же осталась главной занозой в заднице. Он вынянчил это от начала и до конца, и он же собирался забрать заслуженную победу! – Им не заполучить это исследование, – заявил Кацуки, потому что это звучало правильно. Потому что это было так. Он знал, что Киришима слышит его и наверняка ухмыляется и кивает где-то там, дуя какую-нибудь чушь вроде Им придется пройти через мой труп! Эта мысль почему-то заставила его расплыться в хищном оскале в сторону Джеаниста. Кацуки вдруг подумалось, а приставлен ли к Джеанисту тоже агент U.A.? Тот явно находился в большей опасности, чем Кацуки. И все же… И все же Кацуки не мог представить, чтобы кто-то вроде Хакаматы Цунагу, с его узкими джинсами и колонкой об оценке моды в универской газете, вообще водился с агентом под прикрытием. – Разумеется, нет, – Джеанист закрыл глаза и отвернулся, словно его жутко раздражали, и словно что-то ещё… По привычке выпалил: – Мы продолжим работу в обычном, отточенном режиме. Это была фишка кабинета – что-то вроде замены командного клича, повторяющийся напутственный разговор. Кацуки не пришлось долго ждать, чтобы ответить, как и было положено: – Так точно, сэр!                                     ….       Спускаясь по лестнице, Киришима вдруг перекинул руку через плечо Кацуки, словно невзначай. Кацуки, целиком и полностью поглощённый делом Джеиниста и всё ещё вчитывающийся в материалы, которые он сжимал в руках, даже не вздрогнул. Просто не заметил. – Ты реально крут, Бакуго, – выдал Киришима с какой-то странной интонацией в голосе. Кацуки нахмурился, как будто его отвлекли от чего-то архиважного. – Чего? – Живёшь прямо как герой шпионского фильма. Казалось, что Кацуки вот-вот огрызнётся, напомнив, кто тут у нас работает на U.A., но ощутимая тяжесть руки Киришимы на плече заставила его проглотить колкость. Что-то в этот раз не позволило ей вырваться наружу. Почти шёпотом, словно боясь нарушить какую-то тишину, Киришима добавил: – Ты меня там до смерти напугал. – Что… – попытался было начать Кацуки, но пальцы его так сильно стиснули папку, что костяшки побелели. Глупо, конечно, ведь это всего лишь бумага. Но в этот момент до него наконец-то стало доходить, что произошло. До него вдруг дошёл весь масштаб случившегося. Два часа назад, сказал Джеинист. Лаборатория была пуста. Но ведь если бы не неожиданное приглашение Урараки на обед, он бы как раз сидел в своём кабинете. В том самом кабинете в момент, когда там вспыхнул огонь. Когда Кацуки видит кошмары, они больше похожи на реальность. Они всегда такие: нервы на пределе, чувства обострены до невозможности. Но тут было другое. Он ощущал себя словно замороженным, как будто его окатили ледяной водой. Ничего не чувствовал, не мог толком ничего понять. И тут на него вдруг обрушилась вся тяжесть этой бессонной ночи. И тут он ощутил что-то твёрдое и успокаивающее у себя на спине. Подняв глаза, он увидел нахмуренного Киришиму, который убирал руку с его плеча, чтобы вместо этого положить ладонь ниже, ему на спину. Расстояние между ними сократилось до минимума. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль: «Стоп, Киришима что, пользуется моим шампунем? И эта футболка… кажется, она тоже моя.» В этот момент Киришима должен был спросить: «Ты в порядке?». Это был бы самый логичный вопрос, который только можно было задать в такой ситуации. Но он этого не сделал. И Кацуки даже не знал, что бы ответил, если бы тот спросил. Вместо этого Киришима просто выудил из кармана Кацуки ключи от машины и сказал: – Давай я поведу. Тепло руки тут же исчезло, словно его и не было. Холод стал медленно, но верно расползаться по спине и боку. В груди стало как-то неприятно давить, Кацуки с трудом сглотнул этот ком, буквально сжав зубы до боли в языке. Ему вдруг стало как-то не по себе. Он не стал спорить. Хлопнул дверцей машины скорее по привычке, чем осознанно. Киришима вёл машину не слишком медленно, но чёрт возьми, как же аккуратно: плавно объезжал каждую ямку, каждый люк, словно это были хрустальные вазы. Это казалось глупым, но до боли напоминало Киришиму. Эта странная забота пробирала до костей. И по мере того как сознание постепенно приходило в себя, усталость накатывала с новой силой, словно огромная волна. Киришима тихонько напевал себе под нос. – Мне было хорошо одному, но солнце взошло, найдя тебя для меня… – Его голос почти сливался с шумом мотора и приглушался мерцанием фонарей за окном машины. – И солнце светит не так ярко рядом с тобой… Под это простое напевание и мерное покачивание машины Кацуки незаметно заснул на пассажирском сиденье.                                     …. — Что это ещё за хуйня? Кацуки, оторвавшись от ноутбука, испепелил взглядом Киришиму, чуть не скинув очки с переносицы. Киришима хмыкнул и ловко поправил их. Кацуки раздражённо отмахнулся от него. — Брутальный Бакуго Кацуки, собственной персоной, — объявил Киришима с притворным пафосом. Он ухмылялся во всю ширь, свесившись со спинки дивана, чтобы быть к Кацуки поближе. — Да ещё и в очках! Конец августа подкрался незаметно, а это значило, что сентябрь уже дышал в затылок. Несмотря на всю неспокойную обстановку, Джеинист упрямо продолжал работать в привычном режиме. Работа нашлась и Кацуки. Он, терпеть не мог сидеть на месте, теперь был вынужден часами торчать за компьютером, вычитывая конспекты для конференции, заполняя кучу бумажек. Горы текста, блин! К среде третьей недели августа Кацуки готов был плюнуть на всё и ворваться на эту конференцию с криком: «Нахуй химию!» Киришиме тоже было тоскливо, так что он развлекался, катаясь по ковру и проверяя предел трения. Кацуки, порой, отрывался от работы и ловил на себе его взгляд. Дальше следовала десятисекундная дуэль взглядов: Киришима весело ухмылялся, а Кацуки хмуро смотрел на него сверху вниз. Потом Кацуки возвращался к работе, а Киришима шёл грабить холодильник. Ещё Киришима подсел на телефонные разговоры Урараки, которая никак не могла свыкнуться с мыслью, что он живёт с Кацуки. За несколько последних дней она пару раз заскакивала и пристально наблюдала, как Киришима хозяйничает на кухне, жалуясь, что Кацуки вечно убирает вещи, которыми она ещё не натешилась. Под бдительным оком Урараки Киришима становился до смешного фамильярным: то за волосы Кацуки дёрнет, оттаскивая от плиты, то слегка толкнёт в ответ, и вот уже его рука лежит у него на плече чаще, чем хотелось бы. Всё это было уже чересчур, но Урарака следила за ними, как учёный за образцом под микроскопом, а Кацуки... Кацуки старался не думать о том, что Киришима стал таким... трогательным, что ли. И больше всего Кацуки бесило то, что Киришима был таким не только в присутствии Урараки. Так как у Кацуки не было письменного стола, он оккупировал диван, превратив его в подобие рабочего места. А это значило, что Киришима постоянно был в пределах досягаемости: то сидел на подлокотнике, переключая каналы, то валялся на ковре с пакетом чипсов. Игнорировать Киришиму рядом было просто невозможно, потому что он то и дело на него облокачивался, и Кацуки приходилось перечитывать абзац заново, чёрт бы его взял. Киришима требовал внимания, даже не разевая рта, и это жутко отвлекало Кацуки. Как сейчас. —Что ты, блять, делаешь? Кацуки, проверяя текст на ошибки, включил фоном первый фильм об Олл Майте. Киришима перебрался со спинки дивана и плюхнулся рядом. И вот, спустя пять минут во время финальной битвы на экране он начал водить кругами по его спине. — Что? — Киришима оторвался от экрана, нахмурившись от напряжения, когда Олл Майт исчез в облаке дыма. Он прошептал себе под нос: О боже, потом взглянул на Кацуки и застыл с рукой на весу. — Да? Это тебе мешает? Не совсем, но Кацуки не мог этого сказать, поэтому отвернулся обратно к ноутбуку. Игнорировать Киришиму не вышло. Он продолжил водить кругами и бормотать реплики актёра, играющего Олл Майта. — Почему? — проникновенно произнёс он— Потому что я здесь! — Да ты просто долбаный задрот, — пробурчал Кацуки. Киришима хмыкнул. — Я видел свёрнутые постеры Олл Майта у тебя в шкафу. Кацуки свернул в трубочку бланк, который лежал у него на коленях, и развернулся, чтобы ткнуть им Киришиму в грудь. Тот даже не подумал увернуться, просто переложил руку ему на плечо. Его рука осталась там, словно пытаясь успокоить. — Завтра выходит новый фильм. Кацуки в курсе. — Да плевать я хотел, — отрезал он. — Конечно, — рассеянно протянул Киришима, при этом не сводя глаз с экрана, где появился злодей. Он потянулся, чтобы поправить очки Кацуки на носу. Кацуки закатил глаза. — Пойдёшь со мной? Кацуки нахмурился, хотя взгляд Киришимы всё ещё был прикован к телевизору. — У меня дела, придурок. — Ага, ты уже семнадцать часов без передышки пашешь, — сказал Киришима, наконец поворачиваясь к нему. — Разве тебе не стоит отговаривать меня от выхода из дома? — фыркнул Кацуки. — Чтобы тебе было проще за мной приглядывать? Киришима показал ему язык. Понизив голос, он наклонился ближе и сказал: — Весь смысл в том, чтобы мы делали вид, будто не в курсе, кто на тебя охотится. Чтобы ты продолжал жить своей жизнью, как будто ничего не знаешь. — То есть я должен притворяться, что живу… — …со своим парнем, ага, — подхватил Киришима с ухмылкой. — То есть со мной. Кацуки коротко застонал. Он исправил опечатку, злобно вдавив клавишу Backspace. — Ты меня бесишь. — Эй, Кацуки. Рука снова принялась нарезать круги по спине, и Кацуки подумал, что Киришима так делает, когда нервничает. — Чего? — Эти сны… Они давно? Пальцы Кацуки замерли. Они терзали его весь год после того случая с заложниками — и прекратились за пару месяцев до того, как он перестал ходить к врачу, которого нашла его мать. Он помнил тот случай обрывками: дорогу из школы, потом бесконечные допросы и похвалы за храбрость, которой он сам не чувствовал. Этот «Слизняк» был грабителем банков, получившим прозвище за слизь, которую он оставлял в опустошённых хранилищах, а Кацуки просто оказался рядом с банком в неудачное время. Опасность — это всегда рулетка, и никакая способность с ней справляться не помогает забыть чувство беспомощности, когда тебя держат и не дают дышать. — Не кусай так сильно губу, — тихо сказал Киришима. — У тебя сейчас кровь пойдёт. — Нет, — буркнул Кацуки, сам не зная, на какой вопрос он ответил. — Горячее молоко помогает от кошмаров, — вдруг выдал Киришима. — Я слышал. — Городская легенда, — отпарировал Кацуки. — Это, блять, не поможет. — Тогда… — Круги на спине становились всё более отчаянными. — Есть что-нибудь… что тебе помогает? Кацуки на мгновение задумался. Раньше он просто научился игнорировать сны. Он не хотел, чтобы люди видели в них его страх, ведь страх — это слабость, а признать его — значит показать, чего ты боишься. Ничего не помогало, потому что вокруг была только тишина, и сны тоже поняли, что беспокоить его — пустая трата времени. Он научился воспринимать сны не как эмоциональную реакцию, а как ментальную. Его мозг просто обрабатывал воспоминания, ведь он отказывался думать о них наяву. Но легче от этого не становилось. Четырнадцать, пятнадцать — подростковый период был сложен во всех смыслах. Он жаждал доказать свою значимость. Он всё ещё жаждет этого, и понимает, что острые углы, которые он нарастил с детства, так и не сгладились. Он никогда не хотел, чтобы они сглаживались, потому что мягкость — мягкость, как у Деку, мягкость, как у Урараки — всегда воспринимается как слабость. Легко забыть, когда что-то относится к тому периоду времени, который ты едва помнишь. С нынешними снами справиться было сложнее. Особенно когда теперь повсюду был огонь: банк в огне, его старая лаборатория тоже — второй дом, объятый пламенем, хотя логически он не мог видеть горящее здание. Киришима специально выключал телевизор всякий раз, когда по новостям показывали что-то об этом, и Кацуки не возражал. Киришима ведёт себя тише мыши, когда Кацуки просыпается в холодном поту. — Мне помогает, когда ты заткнёшься нахуй, — говорит Кацуки. Боковым зрением он заметил, как Киришима поморщился. — Я, блять, серьёзно, — добавил Кацуки, потому что это была чистая правда. Киришима, к его удивлению, засмеялся и слегка толкнул его локтем.                                     ….       Черт, да Кацуки никакой не слабак!Я не слабак, не слабак, ни за что! – колотится бешено в его груди, когда он вскакивает посреди ночи, весь в поту, словно после марафона. Дыхание сбито, словно кто-то сидел на его груди. Он с силой зажмуривается и переворачивается на другой бок. Когда снова открывает глаза, диван рядом пуст. Что-то заставляет его резко сесть, и тут до него доходит, что это почти то же самое чувство паники, что чуть не свело его с ума во сне. Одеяло, которым обычно пользуется Киришима, валяется скомканным на диване, а самого Киришимы нигде не видать. Квартира-то крохотная, как спичечный коробок, и Кацуки уверен, что услышал бы, как хлопнула входная дверь, если бы кто-то ушел… Он сам не замечает, как оказывается у распахнутого окна. И вот он – Киришима, устроился на подоконнике, свесив ноги на пожарную лестницу. Киришима молча подвинулся и похлопал рядом с собой. Мол, садись. От такой фамильярности Кацуки слегка опешил, но все же подошел. Майка прилипла к спине от пота, а летний ветерок казался сейчас просто спасением. — Думал, я слинял? — спокойно спросил Киришима, глядя куда-то вдаль. «Ага, было такое», – предательски пискнул его внутренний голос. Вслух же он просто промолчал. Сама мысль о том, что Киришима может уйти просто так, без единого слова, чертовски бесит. Может, потому что Кацуки, хоть и не признается, ждет от него хоть какого-то прощай, когда вся эта заваруха закончится. Не прошло и месяца, а Киришима уже умудрился влезть под кожу, застолбить себе место в его жизни, и Кацуки, как ни странно, это не раздражает. Урарака вечно держалась особняком, не лезла в душу, а Киришима… — У меня просто есть братья. Младшие. — вдруг сказал Киришима, словно ни к селу, ни к городу. Кацуки несколько секунд тупил, не понимая, к чему это он. — И чё? — Ну… у меня есть братья. И сёстры. Мелкие и несносные. Кацуки аж передернуло. — Я, блять, знаю, что значит быть старшим братом! Сам таким был! — Это всё, что я хотел сказать, — Киришима вдруг как-то смутился, уставившись на свои руки. — Я как старший брат, — повторил он тихо. —У меня же есть семья, – словно хотел он сказать, и Кацуки не понял, когда научился читать между строк, вместо того чтобы взрывать все на своем пути. Но это же Киришима. Он с самого начала вел себя как пришелец с другой планеты. Может, это на него так действует этот парень? Или он что-то ему подсыпал в этот долбаный рамэн? Он отлепил прилипшую к груди майку. — Тогда какого хуя ты тут забыл, если у тебя там кодла сопляков, которым ты нужен, чтобы быть для них братом? Киришима удивленно моргнул, словно не ожидал такого вопроса. Но потом пожал плечами и откинулся на оконную раму. — А ты сам-то зачем в науку полез? — Я, блять, первый спросил, — огрызнулся Кацуки. Но в голосе уже не было той ярости. Но он как будто уже получил ответ. Наука… да потому что жизнь его туда пинком закинула. С его-то оценками и перспективой стать знаменитым, как Стивен Хокинг. Он же не Деку, чтобы просто так, ради интереса, ковыряться в академических знаниях. Он создан для того, чтобы побеждать, быть лучшим в своем деле. А этим делом оказалась… вот эта хрень. У него нет усидчивости и терпения, как у других ученых, но ему это и не надо. Главное – результат. То же самое и с ним, – невысказанно звучало это от Киришимы. U.A. стала его дорогой… потому что… — Защищать и приспосабливаться. Это то, что я умею, — сказал Киришима, словно прочитал его мысли. — Ты побеждаешь, рвёшься в лидеры. Я защищаю, подстраиваюсь под обстоятельства. — Я тебя, блять, не понимаю, что ты несешь, — честно признался Кацуки. Киришима усмехнулся. Усмешка вышла усталой. Интересно, сколько раз он выбирался сюда посидеть, а Кацуки и не заметил? Или просто не хотел замечать? Странно, ведь Киришима тем еще экстравертом уродился, должен был привлекать внимание одним своим появлением. — Да и не надо, Бакуго. — Ты просто дармоед, который поселился у меня дома. — Я обеспечиваю твою безопасность. — Мне ни от кого не нужна защита, — отрезал Кацуки. Это уже как мантра какая-то. — Да, — согласился Киришима. Как всегда. — Но это не отменяет того факта, что я здесь. На всякий случай. Кацуки злобно скомкал кулаком свою пижамную штанину. — Держу пари, ты жалеешь, что я не в какой-нибудь там программе защиты свидетелей или что-то в этом роде. — Да нет, — Киришима даже нахмурился. — Не, чувак, никогда такого не было. У тебя своя жизнь. — И у тебя, блять, своя, — чуть не сорвалось у Кацуки с языка. Но он проглотил эти слова. — С какой стати ты так на этом помешан? Киришима опять засмеялся, слегка недоверчиво. — Ты хоть сам на себя в зеркало смотрел? Такие, как ты, не созданы для того, чтобы взаперти сидеть в какой-то безопасной квартире, Бакуго. Ты не… таких, как ты, нельзя запирать в… в комнате, понимаешь? — Его смех прозвучал немного истерично и неприятно резанул слух Кацуки. — Ты просто погибнешь. Это почти так же плохо, как позволить тебя похитить. Кацуки испепелил его взглядом. — Думаешь, я не смогу усидеть в долбаной комнате? — Да это вообще не то, что я имел в виду!— Киришима ткнул его пальцем в щеку, и Кацуки, слегка опешив, рефлекторно отмахнулся. Киришима ухмыльнулся, но взгляд у него был задумчивый. «Другой он ночью», – подумал Кацуки. «Совсем другой Киришима, когда нет вокруг людей, когда нет шума и суеты». — Почему ты из всего делаешь проблему, а, детка? Кацуки оттолкнул его. — Не смей, блять меня так… Киришима расхохотался. Теперь это был его обычный, искренний и заразительный смех. Кацуки нахмурился и смотрел на него сверху вниз, пока тот складывался пополам от смеха, чуть не выпав из окна. — Ну ты и заноза, малыш. Кацуки закатил глаза. — Эй, Бакуго, а ты знал, что издаешь странные звуки во сне? — Я, блять, не... — Правда-правда, — настаивал Киришима. — И еще… ты гораздо… менее… взрывной… — Он скорчил гримасу, пытаясь подобрать слово. — Когда ты дома. Это эхом отозвалось в голове у Кацуки, и ему показалось, будто это его самого сейчас толкнули. — Ты к чему клонишь? — Так это что, не маска? Кацуки не дурак. Он знает, что Киришима, как никто другой, в курсе про всякие там маски. Но поведение Кацуки — это не маска. Это не образ, который он проецирует на окружающих. Это… дикий зверь, которого вскормили похвалами и раздули эго до неимоверных размеров. И теперь он уже не может это контролировать. Слишком поздно. Это – он, и это уже никогда не изменится. — Нет, — коротко ответил он. Киришима кивнул. — Ну, моя тоже, если тебе интересно. В груди у Кацуки словно кольнуло… иголкой… что-то выпытывающей, копающейся в душе. Такое же чувство он испытывал, когда его представляли остальным сотрудникам офиса Джеиниста. Ощущение, что тебя разглядывают под микроскопом. — Я, блять, не спрашивал, — буркнул он. Но почему-то знал, что Киришима сейчас улыбнется и скажет: — Я знаю. Кацуки собирался слезть с подоконника. — Пойду, блин, спать. Но Киришима схватил его за запястье. Его ладонь была теплой. — Тебе… опять это снилось? Он никогда не сдаётся. Кацуки выдернул руку и отступил в квартиру, но не стал спорить, когда сказал: — Было. Киришима просто смотрел на него какое-то время, выискивая что-то взглядом. Не так, как Урарака, а как-то по-своему. Словно он уже всё понял и ждет разрешения. Но потом пожал плечами и… улыбнулся. — Ладно, буду спать… Кацуки отвернулся, скривившись от отвращения. — Только попробуй договорить. — Спокойной ночи,детка, — донеслось ему вслед. — Да пошел ты, — огрызнулся Кацуки, забираясь обратно в кровать. И, возможно, дело вовсе не в тишине. И не в том, как тихое дыхание Киришимы помогало успокоиться. Возможно, дело просто в самом Киришиме. В том, что он был рядом, таким простым и надежным, даже когда всё вокруг рушилось. Кацуки заснул почти мгновенно, как только лег.