Отпечатки сердца на ковре

      Сентябрьский полдень обволакивал университетскую библиотеку сонным маревом. Лишь изредка шелестели страницы, нарушая умиротворяющую тишину. Кацуки Бакуго, склонившись над хитросплетениями химических формул, даже не вздрогнул, когда к его столу приблизилась Очако Урарака, балансируя с внушительной стопкой книг, едва не скрывавшей её саму. — Первая учебная неделя, Бакуго, – произнесла она, и Кацуки медленно поднял голову. Очки съехали на кончик носа. Он наблюдал, как Урарака с кряхтением водружает свою ношу на край стола, но не пошевелился, чтобы помочь. Она надула щеки, явно недовольная. — Какого лешего тебе от меня надо? – проворчал он, голос был низким и хриплым, лишенным обычной резкости. Слышалась лишь усталая досада. Урарака, ничуть не смутившись, плюхнулась на стул напротив, сложив руки на столе. На её лице было искреннее удивление. — Не могу поверить, что это говорю, но… – она нахмурилась, – что ты делаешь в библиотеке? В первый учебный день? Да еще и в такое время? Кацуки уставился на неё бесстрастным, почти отсутствующим взглядом. Его пальцы непроизвольно сжали краешек бумаги, исписанной формулами. — Не суй свой нос куда не следует, Круглолицая, – тихо пробормотал он, отводя взгляд. «Круглолицая», – беззвучно повторила она, закатив глаза к потолку. — Знаешь, нормальные люди после расставания сидят дома, заедают горе мороженым и смотрят сопливые ромкомы. А не зубрят структурные формулы ксенобиотиков в универской библиотеке. — Тупее времяпрепровождения не придумаешь, – отрезал Кацуки, потому что он действительно так считал. Вряд ли даже самое дорогое мороженое заглушило бы эту противную, сосущую пустоту под ребрами. И самое паршивое – это даже не было расставанием. Без драм, скандалов, измен и взаимных обвинений. Просто тихий, официальный конец негласного соглашения. От этого было еще горче. Такая неопределенность делала его уязвимым для ненужного вороха эмоций, от которых он давно отвык. Подобная слабость была для него в новинку. И он не собирался позволить ей войти в привычку. — Боже, ты просто невыносим, – Урарака на мгновение смягчила взгляд, но тут же снова нахмурилась, став серьезной. — Эй. Послушай. С тобой все в порядке? Вот это был вопрос, который Кацуки меньше всего хотел слышать. Особенно от Урараки. Он меньше всего нуждался в её сочувствии. – У меня все блять отлично, – прошипел он, резко отодвигая стул, собираясь встать. Но рефлексы Урараки сработали быстрее. Она схватила его за запястье, крепко удерживая на месте. — Не усложняй, – в её голосе звучала неподдельная усталость. —Бакуго. Дай мне договорить. Можем мы просто… поговорить об этом? Ну, пожалуйста? Сделай это для меня? — Мне плевать, – буркнул Кацуки, но, к своему удивлению, снова опустился на стул. Он позволил ей снять очки и аккуратно положить их рядом со стопками распечаток. — Мне блять плевать, – повторил он, но в его голосе уже не было прежней уверенности, лишь упрямое, почти детское упорство. — Я не прошу тебя исповедоваться или рассказывать всю свою жизнь, – Урарака подперла подбородок ладонью, внимательно изучая его лицо. Порой Кацуки ловил себя на мысли, что не может понять, какие из её привычек были её собственными, а какие она переняла у своих многочисленных друзей. Эта мысль раздражала, но в последнее время у него просто не хватало сил даже на то, чтобы злиться. — Ответь хотя бы на один простой вопрос. Ты вообще спишь? Кацуки проигнорировал её, уставившись на расплывчатые без очков строки формул, позволяя буквам и цифрам сливаться в одно серое пятно. — Ладно, хорошо, – он услышал, как она откинулась на спинку стула, сдаваясь. – Тогда скажи мне вот что. Почему вы расстались с Киришимой? Не думая, выпалил первое, что пришло в голову: — Он оказался гениальным похитителем произведений искусства, скрывающимся от Интерпола. Слова вырвались резко и грубо, и тут же больно ударили его самого, оставив после себя царапающую пустоту. Он сжал кулак на груди, вцепившись в ткань рубашки, и с ненавистью уставился на образовавшуюся складку. Он скорее почувствовал, чем увидел, как Урарака вздрогнула от неожиданности. — Это… это не смешно, Бакуго. Кацуки с силой провел большим пальцем по загнутому уголку распечатки, пытаясь его разгладить. — И не собирался, – его голос прозвучал глухо. «И это лучшее, что ты смог придумать?» – язвительный внутренний голос отозвался в голове. К черту усталость и апатию. Это воспоминание, этот жалкий фарс – все это бесило его до глубины души. — Киришима… – начала Урарака. — Хороший парень, я знаю, заткнись уже, блин… – перебил он её, раздраженно проводя рукой по лицу. — Бакуго… — Я знаю! — Бакуго! – её голос прозвучал резко и громко, заставив пару студентов из соседних кабинок удивленно посмотреть на них. Она понизила тон, но в нем зазвенела сталь. — Он… он что-то сделал? С тобой? Что-то плохое? Кацуки мысленно перенесся на несколько лет назад, к их первой совместной работе в лаборатории. Тогда многие возмущались – почему милую, улыбчивую Урараку, студентку на стипендии, поставили в пару с ним, с тем, кто занимался химикатами со взрывоопасным прошлым. Это не имело отношения к их заданию, но люди всегда находили, о чем посудачить, особенно когда видели парня и девушку вместе, даже не зная ничего. Кацуки тогда наслушался немало береги нашу хрупкую Урараку или обращайся с ней помягче. Это было так глупо. Большинство людей, не знавших Урараку, представляли её хрупким созданием. А он видел, как она уверенно работала с горелкой Бунзена, как твердой рукой проводила скальпелем, как переливала реактивы из одной пробирки в другую, не дрогнув ни единым мускулом. И где тут, спрашивается, хрупкость? – думал он тогда. Ей никогда не требовалась его опека. А сейчас… сейчас именно он получал эту опеку от неё. — Нет, – коротко и твердо ответил он после паузы. — Нет, он ничего не сделал. Ничего плохого. Возможно, в этом и была вся суть проблемы. И, судя по взгляду Урараки, она понимала это не хуже него. Кацуки снова и снова водил пальцем по надоедливому загнутому уголку, с каждым движением раздражаясь все сильнее, что не может его разгладить. Это был крохотный, но упрямый изъян, который сводил его с ума. — Я, блять, не знаю… ладно… черт возьми… – слова вырывались против воли, срываясь на хрип. — Почему люди вообще расстаются? – Он чувствовал себя полным идиотом, произнося это вслух, и испытывал жгучий стыд. Он проклинал Киришиму за то, что тот заставлял его поддерживать этот маскарад даже теперь, когда все кончено, когда его портрет как подающего надежды исследователя висит на всеобщем обозрении. — Им становится скучно? Они устают друг от друга? Просвети меня, раз уж такая умная. — Я не думаю, что Киришиме могло наскучить твое общество, – тихо, но очень уверенно сказала Урарака. — Ни за что. — Тогда, может, это я устал от него, – бросил он вызов, поднимая на неё взгляд. И тут же пожалел. Она смотрела на него так же, как тогда, в кинотеатре, за столиком с барбекю. Её взгляд был полон того же все понимающего сочувствия, от которого его передергивало. — А ты правда устал? – спросила она, и в её голосе не было и тени сомнения. — Я очень в этом сомневаюсь, Бакуго. Тебе стоит взглянуть на себя со стороны, когда ты на него смотришь. Кацуки нахмурился, чувствуя, как по шее разливается предательский жар. — С каких пор я смотрю на него как идиот? — Ты серьезно?.. Боже правый, да ты просто глаз с него не сводишь! – Урарака всплеснула руками, звуча искренне возмущенной, почти лично задетой. — Попроси я тебя сейчас выбрать Цую-чан из толпы, ты бы справился? Конечно нет! Потому что в тот вечер в кинотеатре ты видел только одного человека! Слушай, ты пропустил весь фильм про Всемогущего, потому что не мог оторвать глаз от Киришимы! — Он постоянно что-то делал! Вертелся! Отвлекал! – прошипел Кацуки в своё оправдание. — Я за вами наблюдала, как бы там ни было, – не отступала Урарака. Кацуки фыркнул. — Я в курсе. — И… – тут её уверенность пошатнулась, словно она сама не была до конца уверена, как сформулировать свои наблюдения. Кацуки самодовольно хмыкнул про себя, вряд ли в её тусовке с Тодороки и Изуку часто обсуждали подобные темы. — Вы же жили вместе. И я заметила… ты казался другим. Более… собранным. Более спокойным. Когда он был рядом, он… он как будто делал тебя тише? Кацуки лишь мрачно нахмурился, отказываясь комментировать. — Не в том смысле, что ты меньше говорил… Физически… – она запнулась, её руки задвигались в воздухе, пытаясь вылепить из невидимого материала подходящее объяснение. Кацуки даже не пытался следить за этими жестами. — Ну, ты же меня понимаешь. — Нет, я вообще не понимаю, – солгал он, хотя какая-то глубоко запрятанная часть его существа отозвалась на её слова смутным, но безошибочным узнаванием. Он на мгновение позволил себе вспомнить то чувство спокойствия, которое охватывало его, когда он засыпал, чувствуя рядом тепло и дыхание Киришимы. И тут же, как удар хлыста, пришло осознание нынешних ночей - долгих, беспокойных, наполненных давящей тишиной, в которой не было места даже снам, дарующим отдых. И вдруг, почти неосознанно, с его губ сорвалось: — Я даже не знаю, какая у него любимая еда. Урарака смотрела на него, её лицо выражало целую гамму чувств - от жалости до недоумения. И тогда, совсем тихо, почти думая вслух, он пробормотал: – Мясо. Вероятно, мясо. Осознание этой несправедливости обожгло его с новой силой. Это не была победа. Это было поражение. Киришима с легкостью мог перечислить все его предпочтения в еде, вплоть до марки острого соуса в холодильнике. А он… он даже не знал любимого цвета Киришимы. — Ты знаешь о Киришиме больше, чем тебе кажется, – мягко сказала Урарака, видя, что он снова ушел в себя. Кацуки резко встал, с силой сгреб все распечатки в одну неаккуратную стопку. — По мне, так не похоже. — Боже, да ты просто ходячая драма! – Урарака с стоном опустила голову на стол. — Ладно, оставим это. Скажи лучше, у тебя есть планы на вечер? Кацуки с презрением закатил глаза. — Появятся, если ты собираешься пригласить меня куда-то развеяться. — Ты неисправим, – вздохнула она. — Я сегодня иду в караоке с друзьями. Её друзья. То есть Тодороки. То есть Изуку. — Нет, – коротко и безоговорочно отрезал он. — Я… да… – Урарака сдалась, подняв руки в защитном жесте. — Пожалуй, это и в самом деле плохая идея. Просто… ты не выглядишь так, будто тебе хочется возвращаться домой. Вот и все. Её слова попали в точку. Кацуки представил свою квартиру. Вымытую посуду. Слишком большую кровать. Пульт от телевизора, лежащий на своём месте. Он представил всё - нетронутое, застывшее, как гробница. И ему стало до тошноты противно. — Ты, блять, ещё об этом пожалеешь, - мрачно предрёк он ей, засунув руки в карманы. Урарака в ответ одарила его солнечной улыбкой. — Бакуго, я часто жалею обо всем, что связано с тобой. Почему-то это меня не останавливает.                                      ….       Проблема Деку корпорейшн, если можно так выразиться, крылась в одном болезненном факте: каким бы невыносимым ни был каждый из них по отдельности, Кацуки связывала с Изуку давняя, сложная, ноющая история, тянущаяся из самого детства, словно пуповина, которую невозможно разорвать. Тодороки, со своей стороны, вызывал у Кацуки какое-то глухое, почти физическое раздражение. Сама его сущность будто бы действовала на нервы. Вечная невозмутимость, эта ледяная отстраненность, когда он стоит молча, как статуя, – уже это одно было вызовом, личным оскорблением. Спокойствие, граничащее с нереальностью, – будто он надел маску, и Кацуки хотелось разбить эту маску, как витрину магазина, просто чтобы услышать звон разбитого стекла. Они часто пересекались, почти так же часто, как он видел Урараку, но последнее время преступлением Тодороки стало это чертово вежливое кивание при встрече в коридоре. Небольшой наклон головы, будто говорящий: Я тебя вижу. Я признаю твое существование. Могли бы просто игнорировать друг друга, идти дальше своей дорогой, нет же, Тодороки всегда выбирал кивок. И внутри у Кацуки поднималась древняя, как мир, ярость. Дело было не только в той старой обиде, что висела между ними со времен старшей школы. Нет, это было что-то большее. Что-то, что вросло в их историю, как заноза под кожу, и любой намек на Тодороки – даже это дурацкое кивание – вызывал ноющую боль. Иида бесил его по причине более простой, почти инстинктивной – своей неистребимой привычкой читать морали и ворчать. Кацуки с удивлением осознал, что Иида вообще был их старостой, уже под конец учебного года, после того как все семестры ловил на себе его испепеляющие взгляды за ноги на стуле и разговоры о правилах внутреннего распорядка. Ииду можно было просто игнорировать, как и Тодороки, если бы тот не собирался постоянно ему что-то выговаривать. Но был еще Деку. Вечно прячущийся за спинами Урараки или Тодороки, переминающийся с ноги на ногу, бросающий на Кацуки быстрые, полные какого-то невысказанного вопроса взгляды. Одна только мысль о нем, об этом взгляде, заставляла кровь закипать. Он чувствовал, как знакомое напряжение сковывает челюсть. — Бакуго здесь, потому что... – начала Урарака, и Кацуки недоверчиво уставился на нее. «Неужели она решила объяснять?» — Потому что у Бакуго сейчас не самый простой период в жизни. Реакция последовала мгновенно, как по команде. Тодороки приподнял взгляд, и одна из его идеально ровных бровей взлетела вверх, выражая тихое, но неподдельное удивление. Деку подскочил на месте и прикрыл рот ладонью, словно подавляя вздох или междометие. А Иида... Иида с самым серьезным и сочувствующим видом покачал головой. — Приношу свои соболезнования, Бакуго. Разрыв отношений – это всегда тяжелое испытание. Кацуки развернулся так резко, что едва не потерял равновесие, и направился к выходу, к спасительной двери, за которой не пахло чужим весельем и не звучали придурковатые песни. Урарака легко догнала его, схватив за локоть. — Нет, нет, нет, погоди! Это же терапевтично, Бакуго! Выплесни эмоции! — Я не хочу, блять, провести целый вечер, слушая, как ты и твоя ватага дружков орут попсовый мусор!– прошипел он, пытаясь вырвать руку. Ее пальцы впились в него с неожиданной силой. Она отшатнулась, словно он ее ударил, на ее лице появилось искреннее возмущение. — Это альтернативный рок! Кацуки лишь издал короткий, презрительный звук, выражавший все его презрение. Урарака вздохнула, ее плечи опустились. Она понизила голос, почти переходя на заговорщицкий шепот. — Просто возьми какой-нибудь напиток, засядь в углу и послушай, хорошо? Мы же не просим тебя петь... — Как бы не так! – огрызнулся он. — Нас. Не. Просят. Петь, – повторила она, четко произнося каждое слово. – Просто... ну... держись подальше от Деку-куна. И все. Кацуки угрюмо хмыкнул, бросив взгляд поверх ее головы на Деку, который в этот момент взял Тодороки за руку. Их пальцы переплелись с такой легкостью, словно так и должно быть, и это снова вызвало у Кацуки волну раздражения. Деку почти не изменился внешне со времен старшей школы, но будто бы вырос внутренне, обрел какую-то уверенность. И все же Кацуки не мог этого принять, особенно когда Деку смотрел на него этим своим взглядом – взглядом, в котором словно искал ответ, пытался разгадать какую-то загадку. Естественно Тодороки, почувствовав на себе взгляд, тоже повернулся к нему. Быть рядом с ними иногда чувствуешь себя так, словно вторгаешься в чужую жизнь. Слова Урараки, сказанные когда-то о них, сейчас прозвучали в его памяти с новой силой. Кацуки оскалился, демонстративно показывая зубы, и так же демонстративно отвернулся. Полгода спустя он сидел в самом темном углу комнаты, сжимая в руке бутылку с уже теплым пивом, и слушал, как Иида с неподдельным, почти трагическим пафосом исполняет заунывную балладу. Все присутствующие наблюдали за этим представлением с разной степенью смущения и веселья. В кульминационный момент Иида прижал руку к груди, изображая душевные муки. — Это... основано на личном опыте? – тихо, но отчетливо спросил Тодороки, наклоняясь к Деку. Кацуки отлично услышал этот вопрос. — Я... я не думаю! – прошептал в ответ Деку. – Ему просто очень нравится этот певец. И он считает, что важно вкладывать в исполнение искренние чувства. «Чувства», – мысленно передразнил его Кацуки. Если бы в этом караоке-баре можно было заплатить только за полчаса, он бы сбежал оттуда немедленно. Внезапно он почувствовал, как по спине побежали мурашки. Тодороки повернул к нему свое невозмутимое лицо и кивнул своим фирменным, вежливым и оттого еще более раздражающим кивком. — Поздравляю, кстати, – тихо сказал он. Рядом Деку оторвался от плеча Тодороки, и уставился на Кацуки с немым вопросом во взгляде. «Ага, значит, ты не смотрел трансляцию с Ураракой», – усмехнулся про себя Кацуки. Его пальцы с такой силой сжали бутылку, что костяшки побелели. — С твоим выступлением на конференции, – продолжил Тодороки, и это объяснение прозвучало так, словно было предназначено исключительно для Деку. — Я был в университете и смотрел прямую трансляцию, когда тебя показывали. Все было представлено на достойном уровне. Это была та самая невнятная, стерильная похвала, которую мог выдавить из себя только Тодороки. Он не хвалил конкретно Кацуки, а просто констатировал факт: представлено достойно. Кацуки фыркнул, отводя взгляд. — Я нихрена не делал. Просто стоял, как столб. — После окончания учебы получить финансирование на твои исследования будет проще, – продолжал Тодороки своим ровным, логичным тоном. — Такой успех открывает много возможностей. Это звучало до абсурдного разумно. И оттого невыносимо. Кацуки даже не задумывался так далеко – о после, о будущем. Вся его жизнь была непрерывным преодолением препятствий, победой в очередной битве. Иногда ему казалось, что все в его жизни складывается в восходящую линию. Но иногда, в тишине, его посещала крамольная мысль: «а не был ли он просто везунчиком? Не был ли он просто рожден с талантом, которого не было у Деку? И если это так, то почему сама идея о будущем казалась ему такой хрупкой, такой ненадежной, такой пугающей?». «Это потрясающе, Каччан!» – непременно сказал бы ему Деку лет десять назад, сияя от восторга. Сейчас Деку просто смотрел. В его зеленых глазах светились те же слова, та же гордость, но они оставались невысказанными. И Кацуки не мог выносить этого взгляда. Рука снова потянулась к бутылке, желая ее швырнуть. «Какого черта ты так на меня смотришь, будто я тебе что-то должен? Будто ты от меня чего-то ждешь?» – пронеслось у него в голове. Но он ничего не сказал. В комнате раздавался лишь звук, как Иида давил из себя проникновенное вибрато, пока его песня подходила к концу. Урарака тут же вскочила на ноги, захлопав в ладоши с несколько преувеличенным энтузиазмом, и выхватила микрофон у Ииды. — Это было... невероятно эмоционально, Иида-кун! – воскликнула она. Деку тут же подхватил, кивая с той же неискренней, на взгляд Кацуки, бодростью. Они оба улыбались. У Кацуки было чувство, что у всех них одна и та же до тошноты добрая и понимающая улыбка. — Э-э... может, споем что-нибудь повеселее? Деку-кун! Как насчет...? Деку кивнул, его лицо тут же озарилось привычным энтузиазмом. Кацуки наблюдал, как Тодороки развернулся всем корпусом вслед за Деку, встающим с места. Как Деку, взяв микрофон, обернулся и бросил Тодороки такую улыбку... словно тот подарил ему все звездное небо. Это было отвратительно. Противно. Кацуки смотрел на них и думал: Неужели привязанность, любовь – это всегда что-то такое? Мягкое? Доброе? Нежное? Ему это казалось до тошноты романтичным, существующим только в сопливых фильмах и глупых мангах. Он сам не был добрым. И уж тем более нежным. Он был взрывом, градом проклятий, грубым толчком. Он был стеной, о которую разбиваются. А Киришима... Киришима не был мягким. Он был твердым. Как скала. Постоянным присутствием, теплой ладонью на спине, рукой, небрежно переброшенной через плечо, крепкой хваткой, не отпускающей его руку в толпе, и тихим голосом, говорящим: «Эй, это я. Все в порядке. Он не был мягким. Но он был... хорошим. И терпеливым. Черт возьми, как же он был терпелив». Киришима был той самой рукой, что не боялась его ожогов. А он, Кацуки, глядя на сцепленные руки Деку и Тодороки, сжимал бутылку, был сжатым кулаком. Кулаком, готовым ударить первым, лишь бы не получить удар самому. Вероятно, в этом заключалась вся разница между ними. В самой их сути. Урарака и Деку вышли на импровизированную сцену перед большим экраном. Первые аккорды знакомой мелодии ударили Кацуки по нервам. И он снова, черт побери, подумал о Киришиме. Почему? Почему именно сейчас? В голове всплыло воспоминание: Киришима в его комнате, показывающий большой палец вверх и свою ослепительную ухмылку после того, как Кацуки в ярости разнес очередную видеоигру. Он залпом осушил половину бутылки, чувствуя, как тепло обжигает горло. — Не торопись, – снова тихо сказал Тодороки. Его голос был ровным, без осуждения, но это лишь злило еще больше. — Отвали, – буркнул Кацуки, не глядя на него. И чуть не выронил бутылку, когда Урарака запела. Путаница в голове. Это о многом говорило, правда? О нем. О Киришиме. О том, что Кацуки никогда не слышал эту песню, но... узнал ее. Узнал с первых нот. Слова, которые он никогда не слышал, отдавались внутри глухим эхом, будто их выцарапывали на ребрах изнутри. «Так все начинается...» – пела Урарака чистым, высоким голосом. И Кацуки услышал не ее, а шум воды в душе его собственной ванной. Увидел пену, стекающую по кафелю. Услышал глухой стук пластиковой бутылки, которую Киришима вечно ронял. «Ты нашел ключ к моему сердцу... и построил в нем дом...» – выводила она, и ее голос взлетал выше. Кацуки почувствовал, как пристальный взгляд Тодороки снова давит на него. Он его не видел, но чувствовал кожей, затылком. А потом Деку, смеясь, обернулся к Урараке и подхватил, наполовину напевая, наполовину проговаривая следующую строчку: «Я привык быть один... но солнце взошло... и привело тебя ко мне...» У Кацуки подкосились ноги. В висках застучало. Он закрыл глаза, и перед ним поплыли огни фонарей за окном машины. Той самой машины, что везла его домой. В ту самую ночь. Он встал. Резко. Бесшумно. Тодороки не сделал ни единой попытки его остановить. Иида, увлеченный пением, не заметил его ухода. Кацуки вышел в коридор, захлопнул за собой дверь и прислонился к холодной стене, судорожно вдыхая воздух. Пахло пылью и старым ковром. – Блять, – выдохнул он в пустоту, и это слово прозвучало как стон. Он медленно сполз по стене на пол, сгорбившись. Он ждал, пока онемение отступит от лица. Ждал, пока головокружение и тошнота пройдут, и желудок перестанет сжиматься в болезненый узел. Сквозь тонкую стену он слышал их. Слышал, как музыка и голоса отдаются в спине. «Так все не заканчивается!» – с энтузиазмом пел Деку, и Кацуки представил его сияющее лицо, обращенное к Урараке, к Ииде, к Тодороки. «Я оставил свое сердце с тобой!» «Ты забрал его, когда ушел!» – ответила Урарака, вступая в свою партию. Ее голос звенел. «Я хочу его обратно, обратно, обра-а-а-ат-но...!» «Я хочу снова тебя увидеть!» – припели голоса в унисон. Кацуки сжался в комок, прижался лбом к коленям и попытался дышать ровно, но воздух с трудом проходил в легкие. Он подумал о Киришиме. О его улыбке. О его руке на своем затылке. И дышать стало... немного легче. «Я хочу, чтобы ты вернулся! Верну-у-у-ул-ся! Верну-у-у-ул-ся-я-я!» Это была высокая, сложная нота. Та самая, которую Киришима всегда срывал, пытаясь взять, и потом смеялся над собой. Урарака и Деку тоже не взяли ее – их голоса сорвались, и они оба, фальшивя, рассыпались в счастливом беззаботном смехе. Кацуки сидел, глядя в узор на ковре, и не видел его. —- Урарака нашла его позже, когда внутри уже пел Тодороки – его низкий, монотонный голос доносился сквозь дверь. Она прикрыла дверь так тихо, что он едва услышал щелчок. Не говоря ни слова, она опустилась на пол рядом с ним, прислонившись спиной к той же стене. — Ты поешь... неплохо, – пробормотал он, не поднимая головы. Это было самое близкое к комплименту, что от него можно было ожидать. — Спасибо, – она сказала это просто, не иронизируя. Помолчала. — Знаешь, я не знала, что ты носишь очки. Пока он не показал мне твою фотографию. Ты был в библиотеке, и очки сползли на нос. Он сказал... он сказал, что когда они сползают, ты всегда злишься. Он. Из всех возможных моментов для такта Урарака выбрала именно этот. Кацуки фыркнул, чувствуя, как щеки горит пламенем. —Хватит, блять, со мной сюсюкаться, как с ребёнком — Но ты часто ведешь себя как самый настоящий ребенок, Бакуго, – ответила она, и в ее голосе звучала беззлобность, а констатация факта. — Подумай об этом – ты студент выпускного курса. И у тебя есть своя машина. Которую ты купил на деньги, заработанные в лаборатории, где ты работаешь со взрывчаткой. И ты садишься в эту машину и едешь двадцать минут до ближайшего магазина... чтобы купить молоко – всего лишь молока. — Некоторое время спустя наклоняет голову и Кацуки чувствует взгляд в котором пронзительное сочувствие и легкое осуждение. — Понимаешь? Никто не станет прощать такое поведение, с твоим характером, с твоими выходками — для собственного развлечения. Это... это очень сложно. Когда он не ответил, ее голос стал еще тише, почти шепотом, утратив всякие нотки насмешки: — За исключением, пожалуй, Киришимы-куна. — Он однажды, блять, потерял пульт от телевизора, – внезапно вырваось у Кацуки. Его голос дрогнул. — Устроил целый погром как в гостиной. Не мог найти его полчаса. — Но ты ведь его нашёл потом, правда? – Урарака не задала вопрос это было утверждением. — Киришима-кун- она запнулась, подбирая слова. — Он никогда не смотрел на тебя сердито. Понимаешь? Никогда. Это была не та улыбка, что бывает, когда кто-то смеются. И не из вежливости. Была особенная улыбка. Та, что появляется когда человек просто ... счастлив. От того, что ты рядом. Так что....да. Он принимал все как есть. В горле у Кацуки встал ком, такой тугой и болезненный, что было тяжело глотнуть. — Заткнись,—прохрипел он .В его голосе не было силы, лишь детская ярость. Я не вынесу этого.Я не буду говорить об этом. — Просто заткнись. Урарака Тихо смеётся в ее словах слышалась усталость. В этом есть нежность. — Он принимает все, и это тоже. Улыбка была слишком большой, чтобы я мог выдержать ее. Даа это именно поощряло меня. Урарака встала отряхнув платье. — Сейчас же иди домой Бакуго.Я заплачу за твой счёт здесь.Я думаю что кто то должен заботиться о тебе хоть немного. Кацуки мрачно уставился на неё снизу вверх. — Я не нуждаюсь… — Да, знаю, не нуждаешься, — перебила она. — Ты же теперь звёздный исследователь, у тебя, наверное, куда больше денег, чем у меня. — Она скривила губы в комической гримасе. — Так что считай это авансом. Теперь ты должен водить меня на барбекю. Целый месяц. Каждую неделю. — Да, знаю, не нуждаешься, — перебила она. — Ты же теперь звёздный исследователь, у тебя, наверное, куда больше денег, чем у меня. — Она скривила губы в комической гримасе. — Так что считай это авансом. Теперь ты должен водить меня на барбекю. Целый месяц. Каждую неделю. — Мечтать не вредно, — проворчал он, отворачивая взгляд. Урарака улыбнулась ему в последний раз.На этот раз её улыбка была лишена снисхождения. В ней была лишь твёрдая, почти сестринская поддержка. Затем она развернулась и бесшумно скользнула обратно в комнату, где её ждали друзья, музыка и свет. А Кацуки остался сидеть в холодном, тихом коридоре, один на один с гулкой пустотой внутри и эхом той самой песни, что теперь будет преследовать его до самого дома.                                     …..       Жизнь шла своим чередом, как ни в чём не бывало, будто и не замечала бушующих страстей в душе Кацуки Бакуго. Он зарылся в учёбу с головой, посещая больше занятий, чем требовалось для диплома. Лекции, лабораторные, бесконечные отчёты – всё это создавало плотную стену между ним и миром. За этой стеной можно было спрятаться. Урарака, к его большому недовольству, начала встречаться с Цую Асуи и теперь постоянно напоминала о старом «обещании» Кацуки оплачивать их совместные посиделки с барбекю. Он ворчал, высказывал своё недовольство и сыпал угрозами, но всё равно шёл. Частично потому, что видел в её глазах то же понимание, что и в ту ночь в караоке, частично – потому что шашлыки и огонь всё же лучше, чем звенящая тишина его квартиры. Тодороки то и дело попадался ему в коридорах университета. Их взгляды встречались, Тодороки, как всегда, вежливо кивал, а Кацуки, стиснув зубы, проходил мимо. Это был какой-то странный, немой ритуал, который, казалось, устраивал их обоих. А вот Деку он не видел вообще. Случайно или нет – Кацуки не знал и выяснять не хотел. Та дистанция, что между ними возникла, казалась теперь единственно правильной. Лето уступило место осени. Листья на деревьях из ярко-зелёных стали огненно-рыжими и багряными, а потом и вовсе опали, укрыв тротуары шуршащим ковром. Жизнь вокруг кипела, не останавливаясь, и этот конtrast лишь подчёркивал внутреннюю стагнацию Кацуки. Он по-прежнему плохо спал, ворочаясь в огромной кровати. Он перестал ездить за молоком в тот супермаркет на другом конце города. Его машина, возвращённая после «инцидента», больше не казалась прежней. Каждый раз, садясь за руль, он чувствовал чьё-то призрачное присутствие на соседнем сиденье. Осень в тот год была… сносной. Именно так он о ней и думал – не «хорошая», не «приятная», а именно «сносная». Кацуки был человеком занятым, а у занятого человека нет времени на сложные, запутанные переживания, коими, без сомнения, являлись невысказанные чувства. Жизнь становилась проще, когда всё было удобно и предсказуемо, когда можно было разобраться быстро, не тратя лишних эмоций. Погода соответствовала его настроению – не жарко, не холодно. Он мог позволить себе потратить пару минут на просмотр какого-нибудь тупого телешоу утром, зная, что, выходя из дома, нужно взять только ключи и лёгкую ветровку, которой хватит на весь день. Осень была предсказуема. Она следовала чёткому расписанию: повсюду появлялись тыквы, дурацкие оранжевые украшения и продукты со вкусом специй, которые через пару месяцев так же дружно исчезали, к облегчению всех. Осень была механической, как хорошо отлаженные часы. И Кацуки ценил в те дни всё, что двигалось по накатанной колее, не требуя от него душевных сил. Но эта осень решила сыграть с ним злую шутку. Стабильности не было. Днём было душно, как летом, а вечером температура падала так, что лёгкая куртка уже не спасала. Погода металась, как сумасшедшая. Одна неделя несла зной, от которого плавился асфальт, а другая – пронизывающие ветра и затяжные дожди. В тот год осень принесла лёгкий ветерок, свистящий в щелях балкона и заставляющий портьеры колыхаться, как привидения, и череду тайфунов, обрушивающихся на город с завидной регулярностью. Именно в один из таких дней, первого ноября, Кацуки, промокший до нитки, вышел из лифта на своём этаже. Вода стекала с его волос на пол, оставляя тёмные пятна на дорогом ковре. Он уже доставал ключ, как вдруг заметил фигуру, прислонившуюся к косяку его двери. – О, – раздался знакомый до боли голос. – Привет. Кацуки замер. Перед ним стоял Киришима. И на нём была, без сомнения, самая уродливая, самая кричащая оранжевая футболка с черепом, какую Кацуки когда-либо видел. Они смотрели друг на друга. Время будто замедлилось. Кацуки слышал только мерный стук капель с куртки на пол и бешеное биение сердца в ушах. — Мудак, – прошипел он. Вода с мокрых волос продолжала капать, образуя маленькую лужу у ног. Он не двигался, словно парализованный. Он слишком часто видел это во сне: Киришима появляется на пороге его квартиры. Мозг отказывался верить, что это реальность. – Это не смешно. — Я… – Киришима нервно переминался с ноги на ногу, теребя край дурацкой футболки. – Я хотел, ну… поговорить. — Тогда говори, – голос Кацуки прозвучал хрипло. Он не заметил, как сделал несколько шагов и оказался прямо перед Киришимой, так близко, что мог разглядеть каждую мокрую прядь его взъерошенных рыжих волос. — Что это, блять, всё значит? – выдохнул он, чувствуя, как сердце пытается выскочить из груди и застрять в горле. — Плановая проверка от U.A.? Пришли проверить, не сошёл ли с ума объект после миссии? — Мне… мне очень нравится мясо, – вдруг выпалил Киришима, словно это было самое важное признание в его жизни. Его глаза были широко раскрыты, в них читалась смесь надежды и страха. И в этот момент Кацуки вдруг понял – в Киришиме ничего не изменилось. Совсем. Он всё так же носил ужасную одежду, всё так же смотрел на него открытым взглядом. И Кацуки… Кацуки всё так же раздражался, когда тот не улыбался. И где-то глубоко внутри, под грудой обид, злости и этой вечной пустоты, он всё так же, до потери пульса, хотел притянуть его к себе и почувствовать вкус его губ. — И я… я не умею готовить, но я пытаюсь, – продолжал Киришима, слова лились из него как из пулемёта. — Я совершенно не умею петь, у меня медведь на ухо наступил, но я делаю это постоянно. В душе, по дороге… Кацуки знал. Он знал это всё. Каждую мелочь. Он всегда думал, что не знает Киришиму, что тот остался для него загадкой. Но сейчас, слушая его, он понимал, что знает. Он знал, что тот поёт в душе, сбиваясь на высоких нотах. Знал, что у него ужасный вкус в одежде. Знал, что он никогда не пропускает завтрак, считая его «самым мужественным приёмом пищи». Знал, что он не может спокойно смотреть фильмы, обязательно комментируя каждую сцену. И знал, чёрт возьми, что тот не в состоянии сварить даже макароны, не превратив их в липкий ком. Но он ждал. Хмурясь, стискивая зубы и сдерживая подступающее раздражение, потому что Киришима всё ещё не смотрел ему в глаза, уставившись в пол. — Я… я, оказывается, не очень подхожу для всей этой шпионской работы, – Киришима говорил в пол, в пятна от капель с волос Кацуки. — Там всё должно быть чётко. Вошёл, сделал дело, вытер руки, ушёл. Без привязанностей. Без следов. – Он горько усмехнулся. — А кто-то… однажды сказал мне, что я имею привычку влезать во все щели. Влезать в жизнь людей. И… и так нельзя. Нельзя привязываться. Нельзя… – он запнулся, и его голос дрогнул. — Слушай, мне… мне нравятся мужественные вещи. Нет, я… я вообще-то не привередлив. Мне нравится… разное. Разная музыка. Разные фильмы. Я могу слушать хэви-метал, а потом включить какую-нибудь дурацкую попсу. Он наконец поднял взгляд. Неуверенно, исподлобья, пытаясь увидеть в лице Кацуки хоть какую-то реакцию. И Кацуки увидел это. Настоящий, неприкрытый страх. Он никогда не видел Киришиму напуганным. Ни им, Кацуки, ни чем-либо ещё в мире. Но сейчас он видел. Его глаза были полны опасения, нервной неуверенности. Кацуки скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь в пальцах. – Что ещё? – его голос прозвучал резко, почти грубо. Киришима снова моргнул, сбитый с толку. Его словно отвлекли мокрые волосы Кацуки. — А? — Что ещё тебе нравится? – повторил Кацуки, и в его голосе слышалось нетерпение. – Говори уже, блять. — О, – тихо, почти шёпотом, произнёс Киришима. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами. — Я… я вроде как… – он сглотнул. — Ты мне нравишься, Кацуки. Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. В этот раз, когда Кацуки поцеловал его, не было ни неожиданности, ни сопротивления. Киришима издал короткий, сдавленный звук, не то вздох, не то всхлип, от которого всё внутри Кацуки сжалось в тугой, горячий комок. И он ответил. Сразу. Горячо. Его губы были мягкими и настойчивыми. Он захватил нижнюю губу Кацуки зубами, и тот почувствовал лёгкую, почти болезненную сладость. Веки сами собой закрылись. Киришима был слегка кисловатым, с оттенком клубники – от жвачки, что ли? – и Кацуки отметил про себя, что потом обязательно выскажет ему своё мнение по поводу немужественности такого вкуса. Но затем Киришима провёл кончиком языка по его нёбу, и все критические мысли тут же испарились, уступив место оглушительной, всепоглощающей волне чувств. Киришима что-то гудел прямо ему в рот, низкий, вибрирующий звук, который отдавался эхом во всём теле. Кацуки, не придумав ничего лучше, чем целовать его ещё сильнее, схватился пальцами за уродливую оранжевую ткань его футболки. Это заставило Киришиму рассмеяться – счастливо, легко, – и он отстранился. Его губы были распухшими и розовыми, а глаза сияли так, будто в них поймали два солнца. — Это… это то, о чём ты хотел поговорить? – пробормотал Кацуки, его дыхание было сбившимся, прерывистым. Киришима снова промычал что-то в ответ, и это было чертовски обидно, потому что звук теперь был не в его губах. Кацуки, не выдержав, снова дёрнул его за футболку и прижался ртом к его рту – коротко, жадно, почти по-звериному. — Ты и правда ужасен в разговорах, – прошептал Киришима ему в губы, когда Кацуки снова отстранился, чтобы перевести дух. Кацуки разжал пальцы, но не отвёл взгляда от его влажных, распухших губ. — Назови меня так ещё раз, – его голос прозвучал низко и хрипло, но без настоящей угрозы, — и я, ей-богу, засуну тебе эту футболку в глотку. — Я придумаю другие варианты, – пообещал Киришима, и его ухмылка стала ещё шире. Кацуки фыркнул и повернулся к двери, чтобы открыть её. — Я… чёрт, не сейчас. У меня сейчас голова вообще не варит. — Это чертовски глупо, – проворчал Кацуки в ответ, хотя и сам чувствовал себя не лучше: колени были ватными, а в груди бушевала буря. Он нажал на ручку, и дверь открылась. На этот раз его не встретила давящая тишина. В квартире было темно, лишь отблески уличных фонарей слабо пробивались сквозь залитые дождём окна. Но с Киришимой на пороге, который уже что-то говорил о тайфуне и своей промокшей обуви, в квартире словно стало светлее. Так светло, как не было все эти долгие, пустые месяцы.                                     …. Снег в тот год выпал на удивление нежным.Крупные хлопья за окном кружились неторопливо, словно укрывая город пушистым белым покрывалом. В тот вечер, когда Кацуки ломал голову, не добавить ли перца чили в свое фирменное карри, на пороге неожиданно появилась Очако Урарака. Звонок в дверь. Бакуго открыл, и не успел он и глазом моргнуть, как Урарака уже встала на пороге, просунув ногу в щель. Попытка захлопнуть дверь провалилась. — Приветик! — выпалила она. Голос – чересчур бодрый для такой погоды. Сама, как солнышко, которое потерялось в метели. И плевать она хотела на испепеляющий взгляд Бакуго. Проскользнула мимо него в прихожую и, не церемонясь, сбросила прямо там свои заснеженные ботинки. — Киришима тут? Бакуго только фыркнул в ответ, бросив взгляд на лужицы тающего снега на полу. Он кивнул в сторону гостиной. Там, в мягком свете от телевизора, развалился Киришима. Замотался в толстенный плед, будто гусеница в коконе. Услышал своё имя, высунул оттуда рыжую взлохмаченную голову и засиял улыбкой. — О, Урарака! Привет! — помахал он рукой, которую тоже вытащил из-под пледа. — Ты как раз вовремя! Поможешь мне тут с одним делом? В другой руке он держал карандаш и что-то усердно рисовал в блокноте. От радости карандаш выскользнул и упал на пол. Киришима сморщился, глядя, как тот закатился под диван. Бакуго молча захлопнул дверь так, что стёкла зазвенели. Всем своим видом дал понять, как он рад незваной гостье. Но Урарака даже бровью не повела. Устроилась рядом с Киришимой на диване, прямо поджав ноги. — Так что за дело? — полюбопытствовала она, заглядывая в блокнот. Бакуго, ворча себе под нос, вернулся к своей морковке на кухне. — Кто, блять, тебя вообще звал сюда? — процедил он, всаживая нож в овощ. — Деку сегодня занят, — парировала Урарака, ни капли не смутившись. Ещё и ноги на журнальный столик закинула. — У них с Тодороки годовщина. Романтик, все дела. А я подумала, вы не дадите мне помереть с голоду. — Иди, блять, покорми себя сама в каком-нибудь кафе, — пробурчал Бакуго, зло шинкуя морковь. — Бакуго, — мягко сказал Киришима из гостиной. В его голосе была такая интонация, от которой Бакуго всегда становилось немного стыдно. Даже когда он был прав. — Да пошёл ты, — огрызнулся он, но тон уже был не тот. Урарака захохотала – звонко и искренне. И Бакуго вдруг понял, что она смеётся не над ним, а вместе с ним, над этой идиотской ситуацией. Она ткнула пальцем в каракули в блокноте Киришимы. — «Клопик»? — прочитала она вслух, недоумённо. — Бакуго не ценит мой творческий подход к ласковым прозвищам, — с притворной скорбью сказал Киришима, понизив голос до шёпота. — Ты представляешь, я его вчера «пельмешком» назвал – таким кругленьким! А сегодня утром «персиком» за его щёчки... А он недоволен! — Ты ещё в прошлый понедельник, меня «фруктовым тортиком» звал! — ядовито вставил Бакуго с кухни, не переставая резать. — И «кексиком». И «медовой булочкой». Тенденция была очевидна. Бакуго заподозрил, что все эти сладости в голове у Киришимы из-за того, что тот постоянно голодный. Еда просто проецировалась на объект его привязанности. Он попытался сорвать злость на несчастной моркови, нарезая её так яростно, что кусочки летели во все стороны. Пока ароматный карри был готов и разложен по тарелкам, Урарака успела придумать варианты вроде «мармеладки» и «зайчика». Киришима, сияя, как новогодняя ёлка, сел за стол и, зачерпнув полную ложку карри, выдал: — Спасибо, сладенький. Бакуго, скривившись так, словно его заставляли есть что-то противное, отодвинул свою тарелку подальше от светящегося рыжеволосого идиота. — Заткнись, — прошипел он. — Может, дело не в самих прозвищах, а в том, что ты подсознательно хочешь чего-то конкретного? — заметила Урарака, вежливо пробормотав «приятного аппетита» перед едой. — Например, просто «малыш»? — Может, я вообще хочу, чтобы он меня никак не называл, — процедил Бакуго сквозь зубы, втыкая ложку в карри. — Имени вполне достаточно. — О-хо-хо! — протянул Киришима, и в глазах у него загорелся лукавый огонёк. — Слышишь, Урарака? Наш «сахарный пончик» сегодня особенно колючий! Бакуго не выдержал и ткнул его локтем в бок так сильно, что Киришима чуть не свалился со стула, продолжая при этом счастливо хихикать. Весь остаток ужина Бакуго слушал, как Киришима рассказывает Урараке о своей последней работе. О маленькой девочке, которую ему поручили охранять после взрыва в зоопарке. Девочка была так напугана, что не могла говорить, и почему-то напомнила Киришиме его младшую сестрёнку. Бакуго слушал его спокойный, тёплый голос, смотрел, как его руки рисуют в воздухе картины, и впервые за долгое время почувствовал, что всё остальное – академия Юэй, шпионские игры, опасности, связанные с его исследованиями – всё это осталось в прошлом. Это была просто жизнь. Их жизнь. Позже, когда тарелки опустели, а за окном снег падал ещё гуще, Киришима настоял на том, чтобы отвезти Урараку домой. Они вышли на улицу, в морозный, хрустальный воздух. Машина Бакуго стояла у обочины, превратившись в белый сугроб. Они отряхнули её, оставив на тёмном кузове причудливые узоры. На волосах у Киришимы и Урараки быстро появился тонкий слой снега, словно седина, и они смешно пыхтели в свои шарфы. И тут, воспользовавшись моментом, когда Бакуго отвлёкся, Урарака подкралась к нему сзади, схватила за воротник и с победным криком засунула ему за шиворот пригоршню ледяного снега. Бакуго заорал от неожиданности и холода и в тот же миг получил в грудь идеально слепленный снежок, метко запущенный рукой Киришимы. Началась битва. Позже, уже основательно промокший и раскрасневшийся от мороза и ярости, Бакуго всё же одержал верх в этой хаотичной снежной войне. Его снайперские навыки и тактика оказались лучше. Урарака, выдохшаяся, стояла согнувшись и заливалась счастливым смехом, наблюдая за происходящим. А позже... Киришима поднял на Бакуго свой взгляд. Он лежал на спине в сугробе, побеждённый, и ухмылялся, беспомощно подняв руки вверх. Щёки у него были пунцовыми от мороза, а глаза сияли, как две звезды. — Всё, Бакуго, — выдохнул он, и изо рта повалил пар. — Сдаюсь. Ты победил. Пощади. И вот это... вот это всё. То, как он просто сказал его имя – «Бакуго», без всяких дурацких прозвищ. То, как он прошептал: «Ты мне очень-очень нравишься», когда Бакуго, нахмурившись, но довольный, протянул ему руку. То, как он зевнул уже в машине, устало положив голову на подголовник, и сказал: «Поехали домой», после того как они высадили Урараку. Вот это – всё это вместе – ощущалось не просто как очередная победа в споре или снежной битве. Это было похоже на настоящую, большую, тихую победу. Победа над одиночеством, над прошлым, над самим собой. И это чувство было теплее любого одеяла и слаще любого дурацкого прозвища.