Прекраснейший лотос в Юньмэне

После этой фразы для меня словно всхлопнулся. «У Цзян Чэна ещё и жены нет. Ужас. Это же надо ещё и жену потерять. Когда она только умерла, что пацан так спокойно о матери говорит? Видимо, давно. Но наследник Цзян явно в отца пошёл, вон как похож». Я медленно, будто сквозь плотную воду, перевела взгляд с мальчика на Цзян Чэна. Лунный свет падал на него косым серебристым лучом, выхватывая из полумрака резкие черты. Его лицо было поистине шедевральным. Ярость, ещё не успевшая полностью сойти с его черт, смешалась с чем-то похожим на панику, а затем на стремительное, почти физически ощутимое вычисление. Он резко, почти грубо, развернулся к сыну, и его фиолетовый плащ взметнулся вокруг него тяжёлой волной. — Цзинь Лин, вероятно, устроил очередную глупость с теми Ланями, — его голос прозвучал неестественно громко и резко, разрывая тихий шепот ночного леса, пытаясь заполнить собой оглушительную тишину, оставшуюся после откровения. — Иди и проследи, чтобы твой двоюродный брат не натворил дел, из-за которых мне придётся извиняться перед орденом Гусу Лань. Немедленно. — Да, отец, — отозвался мальчик, его тонкая фигура мелькнула в темноте, и через мгновение он уже растворялся среди стволов деревьев, будто его и не было. Цзян Чэн замер на месте, его спина, обращённая ко мне, была прямая и напряжённая. Затем он медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием, скрипя сапогами по мелкому лесному гравию, повернулся ко мне. Фиолетовая молния на его пальце больше не сверкала. Она просто была там, тлеющий уголёк былой ярости. Он поднял голову, и его взгляд упал на меня. — Ну? — это слово прозвучало не как вопрос, а как обвинение, выброшенное в пространство между нами, где всё ещё витал призрак того мальчика. — Что за представление? — Сочувствую, — прошипела я, чувствуя, как подкатывает тошнота от этой дурацкой, нелепой ревности к призраку, и сглотнула горький ком в горле. — Цзян Ваньинь, это не представление, а… детектив. С участием призрака, неопознанного подростка и главы клана с крайне запутанной личной жизнью. Так мать его? Он сделал шаг вперёд, и лунный свет теперь ярко освещал его лицо. Он смотрел на меня, и в его глазах бушевала война. Ярость всё ещё была там, но теперь её теснили усталость, раздражение и что-то ещё… что-то, что он яростно пытался скрыть, и у него это получалось, потому что я не понимала. — Не твоё дело, — прошипел он, и его рука непроизвольно сжала рукоять меча у пояса. — Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы, а чтобы отвечать. — Странный вы какой-то, — передернуло меня за плечи, и я скрестила руки на груди, будто пытаясь защититься от внезапно нахлынувшего холода. — Я к вам от чистого сердца, а вы кричите… Мои слова замерли, повиснув во внезапно наступившей тишине. Адепты отошли, растворившись в густом сумраке леса, оставив нас одних в кольце вековых деревьев, чьи ветви тихо шумели над нашими головами. И эта внезапная изоляция оказалась куда страшнее его крика. Мы остались стоять друг напротив друга — два берега одной реки, разделенные тринадцатью годами бурного течения. «Лучше бы он продолжал на меня при свидетелях орать», — пронеслись в голове обрывки мыслей, пока я бессознательно проводила пальцем по шершавой коре ближайшего дерева. «Вот так всегда, стоим и молчим. Он потому что слова для него всегда были вторичны после действия, а я потому что за три года в том мире разучилась говорить правду, привыкла прятать всё за шутками. Нам бы сейчас поругаться по-настоящему, чтобы стены дрожали. Или подраться, как в старые времена, чтобы потом, запыхавшиеся, сидеть на полу и смеяться. Но нет, мы просто смотрим друг на друга, как два привидения, застрявшие в разных измерениях». Тишина становилась все гуще, давя на уши, нарушаемая лишь треском сучьев под ногами где-то вдалеке. Я чувствовала, как нарастает нелепое желание сказать что-нибудь, лишь бы разорвать эту невыносимую паузу. Он, кажется, чувствовал то же самое, его пальцы нервно барабанили по ножнам меча, отстукивая невидимую, напряжённую мелодию. — Ждал? — наконец сорвалось с моих губ шёпотом, и я тут же опустила глаза, рассматривая узор трещин на земле. «И чего я добиваюсь? Чтобы он сказал «да»? Чтобы мы оба поняли, что эти тринадцать лет тоски прошли зря?» — Нет, — отрубил он, слишком быстро, резко повернув голову и глядя куда-то в тёмную чащу за моей спиной. — Ханжа. Тишина снова поглотила нас, на этот раз еще более неловкая, наполненная осознанием провальной попытки заговорить. Где-то в ветвях прокричала сова, и мы оба вздрогнули от неожиданности. Он первым не выдержал, сменив тему на нечто более… Соединяющее нас? — Твои записи по темному пути раскидало по всей Поднебесной, — проговорил он, и голос его звучал хрипло, будто он давно не пользовался им для обычного разговора. Сделал шаг в сторону, к поваленному дереву, и прислонился к нему плечом. — Всякая мразь теперь пытается повторить твои «подвиги». «Вот оно как», — подумала я с горькой иронией, переминаясь с ноги на ногу. «Моё наследие живёт и процветает, пока я сама металась между мирами». — У меня столько бумаги на Могильных Холмах не было, — пожала я плечами, стараясь, чтобы голос не дрогнул, и жестом смахнула упавший на плечо сухой лист. — Значит, кто-то очень усердно подделывает. Можешь объявить, что все, кто пользуется моими методами без моего благословения, сгорят заживо. Я не против. «Бумаги у меня и правда там не было, слишком она дорого стоила, а я была просто бомжом с определенным местом жительства. В основном всё держала в уме. А что забывала? То забывала». Он фыркнул, оттолкнулся от дерева и прошёлся несколько шагов взад-вперёд по узкой тропинке, но ничего не сказал. Тишина снова стала нашим единственным собеседником. Она была колючей, но уже не такой враждебной. Просто… безнадежной. «Мы как два дерева, выросшие из одного корня, но теперь наши ветви тянутся в совершенно разные стороны. И нам не о чем говорить, кроме как о буре, что когда-то сломала наши стволы», — взглянула на него ещё раз, отмечая новую морщину у его глаза. «Как я стелю». — Ждал? — снова выдохнула я, уже почти не надеясь на ответ, глядя, как его пальцы сжимаются в кулаки. Может, мне нужно услышать, как он скажет «нет» еще раз, чтобы окончательно убить в себе эту глупую надежду? — Отъебись, — прошипел он, но в его голосе уже не было прежней мощи. Была лишь изможденная досада, усталость от этого бесконечного противостояния. И тогда я сказала это. Тихо, глядя куда-то мимо него, в тёмную глубь леса, где танцевали тени, признаваясь больше себе, чем ему. — А я после возрождения сразу к тебе прибежала. Даже не подумала. Ноги сами понесли. Он замер на середине шага. Казалось, даже его дыхание застыло, и онемел ночной лес вокруг. Тишина сгустилась, стала плотной, как вата. В ней пульсировало что-то невысказанное, какая-то незаживающая боль. «Он помнит всё: и тот отказ, и ту боль, и все те годы, что были после. И теперь моё возвращение для него не радость, а новая пытка. Он же и что было «до» тоже помнит». — Вот надо было тебе темный путь открывать? — его вопрос прозвучал не как обвинение, а почти как… сдавленная жалоба. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была непривычная усталость. — Обязательно нужно было идти наперекор всему? Стать изгоем? «Снова за своё», — с тоской подумала я, чувствуя, как сжимается горло, и обняла себя за локти. — Я же говорила, что ядро сожгли моё. По светлому было нельзя, у меня не было выбора, Цзян Чэн. Только этот путь. — А мне теперь за темными заклинателями бегать? — в его голосе снова прорвалась знакомая ярость, но на сей раз в ней слышалась усталая, почти бытовая обреченность. Он резко развернулся ко мне, и его плащ снова взметнулся. — Весь свой век выгребать последствия твоего «выбора»? «Так вот в чём дело», — с горьким прозрением осенило меня, и я невольно отступила на шаг. «Его злость не только на меня, а на всю эту ситуацию, на груз ответственности, который с моим возвращением лишь удвоился». — Давая, я их всех сожгу? — выпрямилась я, и мой голос зазвучал твёрже. Я разжала руки, и пальцы сами собой сложились в начало боевого заклинания. — Руку бегающую сожгла, что, заклинателей не сожгу? Он ничего не ответил, лишь смотрел на мои руки, и тень пробежала по его лицу. «Молчание — знак согласия». Снова тишина, теперь она была тяжелой, как надгробная плита, под которой были похоронены все наши «что если» и «почему». Мы стояли, два полководца после проигранной войны, не зная, что делать с оставшимися на поле боя ранами. Ночь вокруг нас сгущалась, становясь всё чернее и холоднее. — Ты меня ждал? Цзян Чэн открыл рот, его губы дрогнули, он сделал шаг ко мне, и в его глазах, наконец, было что-то неуловимое, хрупкое и давно забытое. «Скажи. Скажи что угодно. Просто скажи». Но ему не дали. Резкий, яростный всполох алого света в ночи, справа от нас, разрезал тьму и нашу тягучую, бесплодную попытку диалога. Сигнальный огонь, взметнувшийся к небу кровавым столбом, осветил всё вокруг зловещим, пульсирующим заревом. Всё напряжение, все невысказанные слова разом схлопнулись, преобразовавшись в мгновенную боевую готовность. Его рука сама легла на рукоять Саньду, выхватывая меч наполовину. Моё тело инстинктивно приняло боевую стойку, пальцы сжались в готовности сложить защитный талисман, а ноги сами расставились для броска. Мы влетели в храм минуты через две, запыхавшиеся, с колотящимися сердцами. В нос ударил спёртый воздух, пропахший пылью, тлением и воском. И тут же долетели до меня голоса. Знакомые, дорогие, сводящие с ума голоса. У подножия уродливой каменной глыбы, смутно напоминающей женщину, стояли Цзинь Лин, наследник Цзян и между ними, словно разъярённый белый голубь, метался какой-то Лань. — …она двинулась, — произнёс мальчик в фиолетовом, явно не принимая возражений. — Показалось! — отрезал Цзинь Лин, и в его тоне сквозила привычная насмешка. — Из-за каждой ерунды старшего дядю тревожить! — Мой долг сообщать о потенциальной угрозе, — парировал его кузен. — В отличие от некоторых, я не считаю каждую свою мысль истиной. — Ах, вот как? — Цзинь Лин язвительно улыбнулся. — Значит, ты теперь главный экспертом по каменным бабам? Я не удержалась и фыркнула, привлекая все взгляды. «Надеюсь, вы тут ничего не «пожелали» в духе «пусть этот ужасный пожиратель душ явится передо мной»?» — встряла я, чувствуя, как нарастает знакомая дрожь предчувствия. — Хватит! — рявкнул Цзян Чэн, и спор мгновенно затих. Его взгляд, раскалённый докрасна, скользнул по сыну и племяннику. — Объяснитесь. Чётко. — Поза богини изменилась, — четко сказал наследник Цзян. — Кто-то из вас тут дьяволу душу собрался продавать? — спросила я, смотря, как красные огни стали зажигаться на столе дня подношений. Насколько я помнила по канону, то могут душу сейчас из нас вытянуть, а моя только оказалась в теле. — Все на выход!