Прекраснейший лотос в Юньмэне

«Жизнь иногда очень странная штука, но по крайней мере она не заставляет выбирать между этими двумя мирами», — пронеслось у меня в голове, пока я смотрела на лежащего передо мной адепта ордена Ланлин Цзинь. Узнавания по физиономии в нём не было никакого — лишь сухое, книжное знание: передо мной Цзинь Лин, сын Цзинь Цзысюаня и… моей шицзе. Мысль кольнула тупой болью, заставив внутренне сжаться. Он не был настроен ко мне дружелюбно, но мне оставалось только чесать макушку, ожидая, когда к нам на поляну явится шиди, раздавать нам цзяновских звездюлей. Ситуация правда вырисовывалась необычная. Я чувствовала себя истинным Вэй Усянем, который родился-умер-возродился, но моя личная петля оказалась забористее: родилась, жила, попала под машину, кома, рождение в теле Вэй Ина, этот кромешный ад, именуемый «жизнью», смерть, выход из комы, несколько лет попыток зажить нормально — и снова та же проклятая трасса, другая машина, и вот я снова здесь, в теле Мо Сюаньюя. Логично было предположить, что меня призовёт именно он, ведь Вэй Усянь-то — это тоже я… Но осознание этого не сделало шок меньше. Все события в деревне прошли мимо меня, как в тумане прострации. Я не хотела злить новообретенную тётку и не рвалась получить обвинения в смерти какого-то кузена, поэтому просто отсиживалась по углам, а когда Лани упустили руку, забрала её себе. Было бы ещё это также просто сделать, как в мыслях про это говорю, как придурошная за ней носилась, тело Мо Сюаньюя отчаянно не справлялось даже с простейшими техниками, чем подтвердила свой статус в деревне — ненормальной. Минцзюэ у нас был сильным мужиком, после смерти вообще ничего не изменилось, как презирал всё темное, так и сейчас на талисманы привлекающие нечисть с неохотой отзывался, что поймала его только в каком-то лесу. Вообще понятия не имею, что в этот момент думали Лани, но я никого из них в этом процессе или после не видела. По крайней мере мне никто ничего не сказал, когда я при помощи огня из затаённой злобы, который раньше использовала довольно часто, избавилась от одной детальки «пазла», пообещав передать прах Не Хуайсану. Если в прошлый раз я действовала практически везде по канону, то тут мне бегать так не хотелось. — Проклятый дурень! — ругался на меня Цзинь Лин, ведь я задела его отца. Даже если моя шицзе и вышла замуж за этого «павлина», то как я могу что-то не ляпнуть про него? — Выбрал самый простой вариант и последовал по пути Тьмы, да? Неудивительно, ведь это лучшее, на что ты способен с таким низким уровнем духовных сил! Ну теперь берегись! Да ты хоть знаешь, кто сегодня здесь?! — Да тут много кто, — повертела головой в разные стороны, только вот что-то объекта моего ожидания тут не было. Или он ныкался где-то. Юноша уперся руками в землю, но все равно не мог встать, сколько ни старался. Лицо его уже побагровело, и он яростно заскрежетал зубами, как павлин, когда его что-то раздражает: — Если ты меня не отпустишь, я все расскажу своему дяде, и тогда ты будешь молить о пощаде! — Я тоже почти твой дядя, — плюхнулась я прям рядом с его головой, садясь в позу лотоса. — Можешь мне пожаловаться: кто тебя обижает? Ты только расскажи, в этот же день они отправятся на перерождение. Цзинь Лин, который явно не ожидал моего такого выгодного предложения, аж завис на пару секунд. — Ты!.. Как ты смеешь называть себя моим дядей?! Ты — позор рода! Лучше бы сдох, чем осквернять моё слух своим дыханием, рукав обрезанный! «Эх, как же сложно с подростками работать», — вздохнула я мысленно, отдергивая себя от желания погладить Цзинь Лина по голове, такой лапочка, когда злится, правда рот нужно с мыльным корнем вымыть. — Да целые у меня рукава, — прям перед его носом показала своё одеяние. — Это раз. Во-вторых, зачем мне смотреть на женщин, когда вокруг столько красивых мужчин? Эх, тебе никогда не понять истинную мужскую красоту, это подвластно только девушкам. — Молчи, извращенец! — лицо Цзинь Лина побагровело не то от гнева, не то от жгучего стыда. — Весь Ланлин знает, как ты позорился, преследуя моего дядю! Именно за эти грязные домогательства тебя и вышвырнули из Башни Кои! — он выдохнул с ненавистью, снова пытаясь встать. Его голос дрожал от ярости и отвращения: — И после этого ты смеешь называть себя моим родственником? Ты — пятно на чести нашего клана! — Ох, милый племянничек, — вздохнула я, с интересом разглядывая его алое от ярости лицо. — Если уж на то пошло, твой дядюшка Ляньфан-цзюнь — далеко не самый красивый мужчина в моей жизни. Были и покрасивее. Я прилегла на бок, подперев голову рукой, и продолжила тоном, полным ностальгии: — Вот Ханьгуан-цзюнь, к примеру… Небожитель в мире смертных. Или глава Цзян в гневе просто загляденье… Сразу за моей спиной раздался хруст ветки. Негромкий, но зловещий, будто кости переламываются. Но наступила мёртвая тишина, даже Цзинь Лин замер, его рот остался приоткрытым. Я обернулась, сердце внезапно ушло в пятки. Уверенными шагами к нам приближался мужчина в фиолетовом одеянии. Его цзяньсю развевался по ветру как знамя победителя, а рука, лежащая на рукояти меча. К поясу был подвешен серебряный колокольчик, который, вопреки всем законам физики, хранил величественное молчание. Сердце у меня в груди пропустило удар, а в голове сама собой зазвучала песня: «О боже, какой мужчина! Огненный дядя Цзинь Лина!..» Его тонкие брови и миндалевидные глаза, в которых читалась сдерживаемая мощь, показались мне отражением невероятной, сконцентрированной страсти. Те самые «молнии», что вспыхивали в его взгляде, когда он пристально смотрел на меня, были не предвестником удара, а искрами от огня, что пылал внутри него. Его черты были не просто привлекательны и резки, они были идеально выточены, словно сама природа создала эталон решимости и силы. «Он резкий, как пуля, и строгий! Сломает вам ноги!» — мысленно подпевала я, завороженно следя за тем, как он останавливается в десяти шагах от нас. Его поза, которую со стороны можно было принять за высокомерие, была на самом деле позой абсолютного самообладания. Каждый мускул, каждый жест источали такую уверенность, что на нее хотелось опереться. Выражение его лица было подобно натянутой тетиве, но в моих глазах это лишь означало, что он всегда готов к действию, что Цзян Чэн никогда не подведет. «А говорили, что эта песня в голове при виде Цзян Чэна играть не будет…» — проскочило в мыслях, пока я тяжело сглатывала слюну. «А-Чэн, пожалуй, только ради тебя стоило сюда вернуться. Вызываешь тахикардию у меня и искажение Ци только одним своим страстным взглядом». Цзян Чэн нахмурился, его взгляд, обжигающий и резкий, скользнул по мне и впился в племянника: — Цзинь Лин, почему ты так долго? Тебе и впрямь нужно было, чтобы я пошел за тобой? Посмотри, в какой недостойной ситуации ты оказался, и сейчас же вставай! Первоначальное оцепенение спало, и я быстро сообразила, что дело пахнет жареным. Незаметно согнула палец внутри рукава, и бумажный человечек послушно вернулся ко мне. Цзинь Лин почувствовал, что тяжесть отпустила его, и тут же вскочил на ноги, схватив свой меч. Он встал подле Цзян Чэна и угрожающе указал мечом на меня: — Я сломаю тебе ноги! Цзян Чэн сделал резкое движение пальцем. Бумажный человечек вырвался из моей руки, словно его поймали на невидимой леске, и приземлился прямо в его ладонь. Он мельком взглянул на бумажку, и его лицо исказилось знакомой мне, но оттого не менее пугающей яростью. Сжал ладонь, и человечек вспыхнул и сгорел дотла под тихий визг злого духа. «Так! А когда Цзян Чэн умудрился выучить приёмчики тёмных заклинателей? Или светлые уже научились темным способом всякие штучки призывать?» — Сломать ноги? — очень громко возмутился А-Чэн. — Что я тебе говорил! Если встретишь заклинателя, следующего такому извращенному пути, убей его и скорми своим собакам! Вместо того чтобы убегать, всё равно быстро не получится это сделать, я сделала два быстрых шага и оказалась прямо за спиной Цзян Чэна, используя его как живой щит от меча Цзинь Лина. — Дядь! — взревел Цзинь Лин, от изумления чуть не выронив оружие. — Он… он теперь и к тебе подкатывает?! Да он совсем спятил! Я же молча смотрела на эту сцену, стараясь дышать потише. Бесполезно что-либо объяснять, да я и не собиралась. Пусть думают, что хотят. Главное, не выдать себя лишним словом и не сорваться на смех, глядя на багровеющее от бессильной ярости лицо племянника. Цзян Чэн на секунду замер, его спина, к которой я прижалась, напряглась, как струна. Казалось, сама воздух вокруг него затрещал от сконцентрированной мощи. Он медленно, очень медленно повернул голову, и его взгляд, полный молний и недоумения, упал на меня. В нем читался явный вопрос: — Эта мразь действительно только что использовала меня как укрытие? Цзинь Лин, почувствовав поддержку или, вернее, увидев шок своего дяди, бросился в атаку с новой яростью, пытаясь зайти сбоку. Но я, как тень, перемещалась за спиной Цзян Чэна, сохраняя дистанцию и залихватскую улыбку, которую видел только разъяренный юноша. — Да он использует тебя как ширму! — завопил Цзинь Лин, в ярости размахивая мечом. Цзян Чэн не проронил ни слова, и его пальцы покрутили Цзыдянь. Тишина, исходившая от него, была куда страшнее любых криков. — Я еще не подкатываю, — хлопнула я пару раз глазами, спрятавшись уже за дерево и выглядывая из-за него. — Для подката нужен хоть какой-то намёк на изящество, а пока я просто спасаю свою шкуру. Вы же сами сказали: сломать ноги и скормить собакам. Меня эта участь не радует, что вы так к родственникам относитесь? Или раз отец Гуаньшань, то можно на мыло пустить, нас же много. Да и не стала бы я к вам подкатывать. — Почему это ты не стал бы ко мне подкатывать? — голос Цзян Чэна прозвучал опасно тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие. Он не стал ловить меня, просто стоял и смотрел, а его пальцы медленно крутить Цзыдянь. — Боишься, что я и впрямь ноги переломаю? Или твой вкус настолько испорчен? «Цзян Чэн, тебе не угодишь…» — проскочило в моей голове, а лицо стало выражать скепсис, при ребенке флиртовать с ним не собиралась. — Испорченный вкус? Цзян Ваньинь, да я просто ценю свою жизнь. Подкатывать к Саньду Шеншоу это как гладить тигра против шерсти. Острые ощущения, конечно, но шансы остаться целым стремительно тают. Да и зачем рисковать, когда можно просто любоваться со стороны? Вы же чистое искусство! Как гроза в горах, лучше наблюдать с безопасного расстояния, чтобы не угодить под молнию. Цзинь Лин, который всё это слушал, похоже, вот-вот сломается. Его лицо выражало такую бурю эмоций, от ярости до полного недоумения, что, казалось, вот-вот взорвётся. — Дядь! — выдохнул он, и в его голосе слышалось отчаяние. — Он… он тебя комплиментирует? Пока ты его убить собираешься?! Цзян Чэн не отвечал. Он прищурился, и в его миндалевидных глазах мелькнула искра чего-то, что было сложнее простой ярости. Подозрения? Любопытство? Раздражение от того, что его знаменитая ярость внезапно стала объектом чьего-то эстетического восхищения? «Как-то не получается не флиртовать…» — Чтобы увидеть вас, нужно стать тёмным заклинателем, иначе же на девушку внимание не обратите, — и начала накручивать локон на палец. — О самый прекрасный лотос Юньмэна. Прозвище повисло в воздухе и все вдруг замерло. Тишина стала густой, будто сама атмосфера сжалась в ожидании удара молнии. Даже Цзинь Лин, готовый было снова ринуться в атаку, застыл с полуоткрытым ртом, смотря на своего дядю с немым вопросом. А Цзян Чэн… Он не двинулся с места, но что-то в нем переломилось, щелчок был почти слышен. Его пальцы, до этого медленно крутившие Цзыдянь, замерли. Взгляд, еще мгновение назад полный ярости и брезгливого недоумения, стал абсолютно пустым и черным, как поверхность озера в безлунную ночь. Он узнал. «Ну всё», — пронеслось у меня в голове с странным спокойствием. «Приплыли, сейчас будет очень больно и громко». — Дядь? — робко позвал Цзинь Лин, наконец осознав, что происходит что-то за гранью его понимания. Он никогда не видел такого выражения на лице Цзян Чэна. — Вэй… Усянь…