miraculous catch.

Этой ночью два монаха впервые пробрались за территорию монастыря тайком, оставив позади его каменные стены, запах ладана и приглушённый свет свечей. Город был неподвижен, словно затаился, но не спал — Нью-Йорк редко знал настоящий покой. Улица, по которой они шли, казалась бесконечной и пустынной. Булыжная мостовая блестела от недавнего дождя, в канавах поблёскивала мутная вода. Угли в железных уличных фонарях ещё горели, но чадили, отбрасывая слабый, дрожащий свет на фасады старых домов. Кирпичные стены, тесно стиснутые друг к другу, возвышались как молчаливые стражи — покрытые копотью, с облупившейся штукатуркой, с железными решётками на окнах. Где-то в переулке зашуршал мусор — возможно, кошка, а может, кто-то, кто не спит. Вдалеке звучал плеск воды: или от реки, или от случайного ведра, опрокинутого кем-то на крыльце. Над крышами висела сизая дымка, перемешанная с гарью, и запах был тяжёлым — смесь угля, старого дерева, лошадиного навоза и чуть-чуть — человеческого отчаяния. Лошадиные повозки давно уехали. Торговцы скрылись. Окна либо тёмные, либо тускло освещены свечами за грязными стёклами. Лишь изредка слышался кашель, скрип половиц или чей-то сонный голос. Всё остальное — тишина. Плотная, вязкая, идущая вразрез с буйством дневной суеты. Но никто бы и не сказал, что они монахи. В свете редких уличных фонарей эти двое казались просто парнями, что вышли на вечернюю прогулку или направлялись в сторону питейного заведения. Первый из них, пониже ростом, светловолосый, шагал уверенно и спокойно, будто такие побеги случались у него каждый день. На нём был приталенный жакет без рукавов, застёгнутый на ряд разноцветных пуговиц. В лацкане торчала старая заколка, будто декоративная булавка. Под ним не было рубахи — лишь открытая шея и ключицы, отчего вид становился чуть вызывающим. Тёмные штаны, аккуратно подрубленные и заштопанные, сидели так, будто сшиты именно под него. Сапоги, хоть и слегка великоватые, были тщательно начищены до блеска. На поясе поблёскивала цепочка с часами, едва выглядывающая из кармана, а на запястье виднелась нитяная обмотка, похожая на скромный браслет. В его облике было что-то упрямо аккуратное — как у человека, который даже в бунте ищет симметрию. Второй — выше, с длинными белыми волосами, собранными в небрежный узел на затылке — шёл чуть позади, будто втянутый в эту затею больше инерцией, чем волей. На нём висела рубашка свободного кроя, явно великоватая, с небрежно засученными рукавами и открытым воротом. В темноте белая ткань отливала мягким светом. Жилет, подогнанный чужими руками, сидел странно — где-то туговато, где-то свободно, — но именно это и придавало ему живой, нескладный шарм. Штаны были грубые, подпоясанные верёвкой, с крест-накрест наложенной заплаткой у подола. На ногах — пара кожаных сапог, явно не по размеру: чуть великоватые, топорщившиеся на щиколотках, с пустыми складками у подъёма. Он шагал в них осторожно, словно боялся, что каждый неловкий шаг выдаст чужое происхождение этой обуви. Несколько выбившихся прядей волос щекотали ему щёку, но он не убирал их — и, возможно, даже не замечал. Вместе они смотрелись как двое актёров, случайно сошедших со сцены и оказавшихся в шумной пьесе, к которой не писали сценария. Один — портной от Бога, переодетый монах с руками мастера, а другой — тень без имени, неловко втиснутая в чужую одежду, но несущая её с какой-то внутренней свободой. И пусть все знали, что они здесь не по правилам, никто не спрашивал, кто они. — Честно, не помню, чтобы я вообще когда-нибудь выглядел так, — быстро окинул себя взглядом Бутхилл и хмыкнул, словно самому себе не веря. В его голосе слышалось что-то между насмешкой и лёгкой неловкостью, будто рубашка и штаны, самые обычные на свете, вдруг сделали его чужим даже самому себе. Он был не из богатой семьи и всегда занашивал свои вещи до дыр, перешивая и переделывая их, пока ткань не начинала буквально расползаться по швам. Поэтому в чистой, пусть и простой рубашке, и в целых штанах он чувствовал себя странно: словно кто-то на миг дал ему жизнь, которой у него никогда не было. Но это чувство оказалось удивительно приятным, хоть и оставалось чуждым ему — как будто он на мгновение примерил чужую судьбу, в которой не было ни нужды, ни постоянной борьбы за выживание. От табака чувствовалось расслабление, лёгкий туман клубился в голове, смягчая мысли и углы воспоминаний. А от предвкушения этого вечера внутри разливалось странное тепло — будто впереди ожидало нечто большее, чем простая прогулка. Авантюрин хмыкнул и чуть похлопал его по спине — лёгким, почти дружеским жестом, словно подтверждая: всё идёт как надо. Затем он зажёг очередную самокрутку, и кончик её вспыхнул красным угольком, осветив на мгновение его профиль в полутьме. Они свернули за угол, и перед ними вспыхнула в тусклом свете фонаря вывеска с выцветшими золотыми буквами: «Чёрный котёл». Железная табличка чуть покачивалась на цепях, скрипя при каждом порыве вечернего ветра. Вход в бар вёл вниз, в полутёмный подвал, откуда доносился гул голосов, запах пряного дыма и дорогого рома. Это было одно из тех заведений, куда одинаково часто заглядывали и юные щёголи в бархатных жилетах, и степенные господа из «высшего» общества, предпочитавшие уединённые подвальные комнаты шумным залам. А события до этого складывались странно, будто сама обитель не замечала дерзости одного из своих послушников. Каким-то чудом Авантюрин умудрялся протаскивать в общежитие не только самокрутки и бутылки дешёвого пойла, но и вещи у новоприбывших отнимать — не ради наживы, а ради забавы. Он объяснял это просто: «Здесь скука такая, что хоть за иглу хватайся — лишь бы руки были заняты». И действительно, вечерами он сидел с иголкой, перекраивал чужие штаны или жилетки, словно портной на вольном заработке. Бутхилл удивлялся: как этого человека ещё не распяли? Как он умудряется обходить устав, глумиться над порядками и при этом оставаться безнаказанным? Всё в нём противоречило церковным канонам. Даже сейчас — в наряде, будто вызове самому монастырю: нарочно оголённые плечи и эти узкие штаны, перешитые на городской манер. В этом облике было что-то даже развратное, — и Бутхилл, едва взглянув, подумал о мальчишке лёгкого поведения. И всё же… он не мог отрицать: рядом с Авантюрином жизнь в монастыре переставала быть каменной плитой, давящей на грудь. Как-то раз Бутхилл пришёл, чтобы разбудить Авантюрина — тот снова не вставал вовремя, игнорируя звон колокола и первые шаги братьев в коридоре. Но, распахнув дверь, он не застал его спящим: вместо этого Авантюрин сидел на кровати, сгорбившись над куском ткани. В пальцах блестела игла, а рядом лежала целая кучка перешитых вещей, аккуратно сложенных так, будто каждая строчка имела свой тайный смысл. Бутхилл, остановившись на пороге, не выдал удивления, только лениво протянул, нарочно без выражения: — Эй. Что ты тут делаешь? Авантюрин поднял на него глаза, и по ним сразу было видно: он не спал всю ночь. Лицо усталое, но губы тронула привычная хитрая усмешка. Он медлил с ответом, словно смаковал момент. И лишь через паузу нехотя бросил, почти шепотом: — Доделываю кое-что… для тебя. Только позже выяснилось, что он выкраивал наряд для их вылазки в город, о которой Бутхилл ещё даже не подозревал. Для того чтобы хоть немного набить руку в этом деле, Авантюрин перевёл в лохмотья не один кусок ткани. Целая куча испорченной одежды пылилась у него за топчаном, скрытая от любопытных глаз. Но среди этого хаоса начали появляться вещи, в которых уже угадывалась форма, линия, замысел. И удивительным образом кое-что у него действительно получилось: не без огрехов, но всё же это было уже не похоже на детскую забаву. Скорее — на первые шаги человека, упрямо желающего превратить шалость в умение. «Для тебя.» …Эти два слова застряли у него в голове. Для Бутхилла мало кто вообще что-то делал в жизни — обычно он сам пробивался, сам добывал, сам защищался. А тут вдруг — чужие руки, чужое старание, пусть странное, пусть без спроса, но направленное именно на него. Это было достаточно приятно, чтобы раздражение, ещё недавно зудевшее в нём против Авантюрина, окончательно растаяло. Впрочем, он давно перестал сердиться на этого парня, а теперь и вовсе будто притёрся к нему — как к привычке, без которой уже трудно обходиться. — И на кой хер для меня? — фыркнул он, чуть откинувшись к стене. — Всё равно тут нельзя носить ничего, кроме этого бабского серого платья. Слова прозвучали резко, но в голосе сквозила не столько злость, сколько привычная бравада — попытка спрятать неловкость. Авантюрин лишь залился коротким смехом — лёгким, почти насмешливым, но без злобы. Он откинулся на локоть, глядя на Бутхилла снизу вверх, и, не вдаваясь в объяснения, лениво протянул: — Потом узнаешь. В его тоне было что-то загадочное и чуть дерзкое, будто он заранее наслаждался тем, как Бутхилл будет ломать голову и ждать развязки. Они опустились по скрипучим ступеням в подвал, и Бутхилл почувствовал, как шум бара окутал его словно тёплый плед. Свет ламп, приглушённый и рассеянный, создавал уютную полумглу, а запах вина и табака смешивался с ароматом пыли и дерева. Атмосфера была мягкой, почти дружелюбной — совсем не такой, как в тех помещениях его родного места, где каждый взгляд казался обвиняющим, а каждый шорох — угрозой. Здесь людям было всё равно, кто пришёл: никто не оценивал, не пытался разобрать тебя на куски взглядом. Можно было просто быть, дышать и не бояться, что тебя съедят глазами или словом. Авантюрин оглядел зал, и его взгляд наткнулся на группу людей, словно ожидавших его появления с самого начала. Он слегка кивнул, и те улыбнулись в ответ, поднимая бокалы. Ранее он упоминал, что если всё пойдёт гладко, они будут пить за их счёт. Идея звучала одновременно рискованно и дерзко, но для Бутхилла в этом была какая-то дикая привлекательность — ощущение, что за одним поворотом рутины может притаиться маленькая свобода, пусть и на короткое мгновение. В любом случае, своих денег у него не было, и отказаться от такого предложения он просто не мог. Возможность хоть на мгновение почувствовать вкус чужой, непринуждённой жизни казалась слишком заманчивой, чтобы упустить её ради каких-то правил или гордости. Бутхилл почти не слушал разговоров. Слова мужчин растворялись в шуме бара, обрастая только глухим фоном смеха и звонких стаканов. Ему было всё равно, кто сколько зарабатывает, какие духи носит, чем занимается по вечерам — эти детали не трогали его. Вместо этого он ловил взглядом свет ламп, отражения на столах и полках, размытые силуэты людей, которые медленно сливались в единый фон, не оставляя в памяти ничего конкретного. Казалось, весь мир вокруг существовал как будто на полшага дальше него, чужой и одновременно манящий своей свободой. Бутхилл не совсем понимал, как Авантюрин умудрялся так отдыхать здесь, среди этого шума и чужих лиц. Он поднял на него взгляд, а тот с увлечением разбрасывал истории, какие-то небылицы и героические подвиги, как будто весь мир висел на его словах. Он хмыкнул про себя — рассказывал бы лучше, как паука испугался. Чёртов ублюдок. Тогда бы все точно посмеялись над ним, узнали бы, какой он трус, и это было бы честно. Бутхилл заметил, как уголки его рта невольно приподнялись — улыбка, хоть и короткая, но настоящая. — Эй, а почему твой друг молчит? — обратился один из мужчин к Авантюрину, бросив на него прищуренный взгляд. — Может, тоже что-то расскажет? — Он всегда такой молчаливый, — улыбнулся Авантюрин, слегка наклонив голову. — Просто наблюдает. — А наблюдать — скучно, — хмыкнул мужчина. — Не умеет он развлекать публику? — Развлекать? — Бутхилл нахмурился, чувствуя, как к щекам подступает раздражение. — Я не для шоу сюда пришёл. — О, это даже лучше, — засмеялся Авантюрин. — Настоящий слушатель — редкость. А заодно можно и урок получить. — Какой урок? — осторожно спросил мужчина, заинтересовавшись. — Как оставаться в тени, но всё видеть, — усмехнулся Авантюрин. — Иногда это полезнее, чем кричать на весь зал. — Хах, в любом случае ему придётся научиться развлекать, — произнёс один из мужчин, оценивающе взглянув на Бутхилла. Тот не понял, о чём идёт речь, но неприятное ощущение тут же заклокотало внутри. В груди взбушевался гнев, щеки вспыхнули, руки сжались в кулаки — хотелось сорваться и сказать что-нибудь резкое. Но прежде, чем он успел, лёгкая, уверенная рука Авантюрина коснулась его плеча. — Тише-тише, братик. Всё в порядке. Он шутит. — Произнёс Авантюрин тихо, мягко, но с таким тоном, что спорить было бессмысленно. В углу зала, где копоть фонаря делала воздух густым и жёлтым, возвышалась крошечная сцена — всего лишь деревянный подиум, сбитый наспех из досок. Его край был обит тёмной тканью, потёртой и местами подлатанной, но всё равно придававшей выступлениям видимость приличия. Над сценой висела пара свечных подсвечников, закреплённых на железных кронштейнах, и пламя дрожало от каждого вздоха зала, бросая длинные тени на потолок. Бар гудел — смех, звон кружек, стук сапог о пол — но вдруг хозяин поднялся со своего места и резко ударил по прилавку. Звуки стихли, как будто кто-то накрыл толпу невидимой тканью. Несколько мужчин кашлянули, кто-то притушил сигару, а женщины, сидевшие ближе к сцене, переглянулись, ожидая зрелища. — Господа, — раздался голос хозяина, мягкий, но звучный, будто он говорил не впервые. — Вы и так знаете, кто скрасит для нас этот вечер. По залу прошёл одобрительный гул, кто-то даже хлопнул в ладони, а кто-то постучал стаканом о стол. — Та, чей голос заглушает любой шум в этом месте, — продолжил он с лёгкой улыбкой. — Та, ради которой многие из вас приходят снова и снова. Он обвёл зал взглядом, как будто смаковал общий настрой, и наконец произнёс: — Дамы и господа, встречайте — нашу Мисс Санрайз! Толпа отозвалась дружным свистом, аплодисментами, смехом. Маленькая сцена осветилась дрожащими огнями свечей, и все головы повернулись к занавеси, будто к окну, где вот-вот встанет солнце. Занавесь качнулась, и в полутьме проступил силуэт — стройный, словно вытканный из самой ночи. Она шагнула мягко, почти бесшумно, будто не касалась пола. В баре разом стихли шёпоты, смолк звон кружек, даже дым из трубок казался повисшим в воздухе. Мисс Санрайз была облачена в платье глубокого винного оттенка, которое в дрожащем свете свечей переливалось, словно живая ткань. Оно не было богатым — простая материя, но скроена так, что подчёркивала каждое её движение, каждую линию силуэта. На груди, у ключиц, блеснули дешёвые бусины, но в тот миг они казались жемчугом, потому что оживали в отражении её жестов. И всё же главное — маска. Тонкая, чёрная, с золотистой окантовкой, она скрывала верхнюю часть лица, оставляя лишь губы и подбородок открытыми. Маска делала её ещё желаннее, потому что за ней таилось нечто непознанное. Её личность была загадкой — и от этого голос, который вот-вот должен был прозвучать, казался ещё более волнующим. Атмосфера вокруг неё сгущалась, будто весь бар стал единым сердцем, ждущим её первого вдоха. Она стояла прямо, с лёгкой улыбкой — не наглой, не вызывающей, а такой, что рождает тайну: улыбка, которая может быть и утешением, и вызовом. Авантюрин наклонился к Бутхиллу и, почти не двигая губами, прошептал: —Вот она – наша певчая птичка. Тот нахмурился, не до конца понимая, что именно имел в виду его друг. Но что-то в тоне Авантюрина, в том, как тот смотрел на сцену с довольной уверенностью человека, который знает больше, чем говорит, зацепило его. Любопытство вспыхнуло мгновенно, почти обжигающе: ему хотелось понять, кто эта женщина, почему все вокруг затаили дыхание, и какое отношение она имеет к его новому «старшему братцу». В углу зала стояло фортепиано — старенькое, с поцарапанным корпусом и клавишами, потемневшими от времени. Несколько белых пластин были отколоты, а крышка держалась на ржавых петлях. Но, несмотря на свой усталый вид, оно всё ещё звучало. Кто-то из музыкантов — высокий мужчина в потертом жилете — сел за табурет и провёл пальцами по клавишам. Первые аккорды прозвучали глухо и хрипловато, словно сам инструмент прочищал горло после долгого молчания. Но постепенно звук выровнялся, и зазвучала знакомая мелодия: простая, плавная, с мягким покачиванием — в ней слышался и ритм городских улиц, и тихий шёпот ночи. Санрайз стояла спокойно, словно не перед публикой, а у себя дома — уверенно, непринуждённо. Первые слова её песни вылились так естественно, будто они давно жили в ней и только ждали выхода. Голос её был удивительный — чистый и ясный, но при этом тёплый, с лёгким оттенком грусти, который пробирал до самой глубины. В верхних нотах он звенел, как серебряные колокольчики, а в низких становился мягким, бархатным, словно обволакивал каждого слушателя. Она пела о простых вещах — о дороге, о том, что оставлено позади, о надежде увидеть рассвет после долгой ночи. Но слова были второстепенны: завораживала сама подача. Казалось, каждая интонация касалась души, будто её голос говорил напрямую с сердцем каждого в зале. Разговоры стихли окончательно, кто-то замер со стаканом на полпути ко рту, хозяин бара, забыв про дела, стоял, скрестив руки, и слушал. Даже дым из трубок, вился медленнее, как подстраиваясь под ритм её пения. И на миг весь мир будто сузился до этой маленькой деревянной сцены, до старенького фортепиано и до её голоса, который казался больше и сильнее самого зала. Авантюрин сидел, чуть склонив голову набок, и, подперев щёку ладонью, слушал с тем ленивым удовольствием, с каким люди смакуют хороший табак или редкое вино. Его глаза блестели мягко, без привычного насмешливого прищура. Вздох вырвался сам собой — не от скуки, а от того, что голос певицы растянул время и сделал его сладко-неторопливым. Бутхилл тоже слушал, и неожиданно для себя поймал странное чувство: будто уже слышал где-то именно такую подачу, именно такие переливы. Дежавю коснулось его, как лёгкая тень, и он на миг задумался, откуда это ощущение узнаваемости, но голос Мисс Санрайз увлёк его дальше, не давая найти ответ. Выступление пронеслось, словно короткий сон. Голос девушки то поднимался, то мягко спадал, окутывая зал, и каждый, кто слушал, будто на время перестал существовать сам по себе — все слились в единое дыхание. Но едва последние ноты затихли и занавесь вновь сомкнулась, время вернулось. Аплодисменты ещё гремели, а её уже не было. Словно и правда — мираж на рассвете: появилась, обожгла и растворилась, оставив после себя только пустоту и желание услышать её снова. — Ну что, друг, пойдём просить автограф? — с хитринкой в глазах подмигнул Авантюрин, словно заранее знал, что ответ последует осторожный. — А разве можно? — недоверчиво пробормотал Бутхилл, чувствуя себя мальчишкой на чужом празднике. — Ха, можно всё, если правильно попросить, — усмехнулся Авантюрин и хлопнул его по плечу. Один из мужчин, лениво вертя в пальцах бокал, протянул с нарочитой тоской в голосе: — Хэй, а вы про нас-то не забудете? Он криво улыбнулся, будто шутил, но в его взгляде мелькнула та самая тень — смесь ревности и желания удержать внимание на себе. Бутхилл, уже слегка пошатываясь, поднялся со стула. Слова мужчины задели его, и, обернувшись, он прищурил глаза, занося руку, готовую сорваться в удар: — Ты чё бля… — начал он срывающимся голосом. Но прежде чем он успел двинуться, Авантюрин с нервным смешком перехватил его запястье и мягко, но решительно развернул его в сторону. — Конечно, не забудем. Они вышли из душного зала в прохладный вечер, и ветер приятно тронул лицо, будто стараясь остудить вспыхнувший внутри огонь. Но Бутхилл всё равно кипел, сжимая кулаки и глядя в сторону, будто за углом всё ещё стоял тот самый мужчина. — Бля, чё это за поведение? — выдохнул он, резко обернувшись к Авантюрину. — Ну ты слышал? А? Блять, он как педик! Пидорас, заднеприводный… — он сплюнул на землю, пытаясь прогнать липкое раздражение. — Есть закурить? Авантюрин стоял, глядя куда-то вдаль, протянул Бутхиллу самокрутку и тихо вздохнул. — А ты что-то имеешь против геев? — спросил он спокойно, почти без осуждения. — Чё… не знаю. Не задумывался. Мне всё равно, — пробормотал Бутхилл, поджёг сигарету и вдохнул терпкий дым, позволяя ему немного остудить и мысли, и раздражение. — А сам хоть кто ты? Тебе девушки нравятся? Может ты латентный… или на котят дрочишь? — с легкой насмешкой спросил Авантюрин. Бутхилл взорвался и, не выдержав эмоций, отвесил ему подзатыльник. Тот хмыкнул, слегка наклонив голову, будто это было совсем ожидаемо. — Ох, братик, всегда так бурно реагируешь… Расслабься, просто шучу. — Да ты… ты чёртов урод! -- Бутхилл отшатнулся, сердито стряхивая раздражение. — Урод? — улыбнулся Авантюрин, потягивая самокрутку. — Ну ладно, тогда сделаем так: курим и забываем про котят. — Блять! Да не знаю я! — вырвалось у Бутхилла, — мне никто не нравится! Авантюрин едва заметно улыбнулся, подшучивая. — Ах, вот оно как… Ну тогда будем считать, что животные у нас в безопасности. Бутхилл сердито фыркнул и отвернулся, но уголки его губ выдали, что спорно, а чувство облегчения пробилось сквозь раздражение. Ночные птицы где-то вдалеке тихо подвывали свои песни, разрезая темноту редкими нотами. Улица спала, только из-под фонарей падал желтоватый свет, отражаясь в мокрой мостовой, и тихо шипел дым от самокруток, скрученных пальцами Авантюрина. Вдалеке доносился приглушённый гул бара, где вечер всё ещё жил своим особым, шумным ритмом. Этот контраст — спокойствие улицы и тихий отголосок веселья — словно делал ночь ещё более насыщенной, и каждый вдох табачного дыма казался частью этого странного, почти магического мира. Бутхилл задумался. Нравилось ему любое проявление природы, её тихая мудрость и неприкосновенность. Ветер, скользящий по крышам, холодный и лёгкий, трепал волосы и рябил листья; луна, едва показываясь из-за облаков, бросала серебристые блики на мокрую мостовую; даже шипение дыма казалось частью большого, медленного дыхания города. Всё это — неподвижное, но живое — вызывало в нём чувство удивления и уважения, которое он редко испытывал к людям. Широкие долины, медленно изгибающиеся реки, тянущиеся вдаль холмы — всё это окутывало его тихим спокойствием. Он мог часами смотреть на воду, как она мягко катится мимо камней, слышать шелест травы на берегу, и в эти мгновения внутри него будто прекращался постоянный шум тревог и гнева. Природа давала ему чувство порядка и уравновешенности, которого не хватало среди людей, её гармония казалась ему более честной, чем любой разговор или обещание. «Иногда стоит просто остановиться и прислушаться к тишине. К шепоту ветра, к тихому плеску воды, к дыханию мира вокруг. Душа отдыхает, когда перестаёт гнаться за шумом, когда позволяет себе быть частью этого спокойного течения.» Эти слова промелькнули в голове у Бутхилла, будто кто-то тихо шепнул прямо рядом. Голос звучал так отчётливо, так чисто, что он вдруг ощутил присутствие Святого Отца рядом, хотя вокруг стояла тишина. Сердце на миг замерло, и в этой простоте, в этих простых словах, появилось странное чувство спокойствия — как будто кто-то слегка прикоснулся к его душе. Так тепло.