miraculous catch.

После очередной кражи молодой, беловолосый парень, держа тёплую сладкую булочку в грязной руке, поспешно забежал в конюшню. За спиной где-то уже слышались крики — кто-то из ларька догадался, что булочка «ушла» не сама собой. Слепящее солнце уже скрывалось за лесом, но жаркий летний воздух всё ещё наполнял запахами сухой травы и прогретой земли. Бутхилл скользнул вдоль стены, как тень, и укрылся в полумраке между бревенчатыми стенами и кучей сена. Устроившись поудобнее, парень глубоко вдохнул, успокаивая дыхание. В конюшне было так же тепло, но здесь, под крышей, чуть прохладнее, пахло лошадями и сеном, чуть прелым и сладковатым. Снаружи доносились звуки вечернего села, но в полумраке стен конюшни они становились приглушёнными. Он жадно откусил от булочки. Вкус приторной, почти растаявшей глазури разлился во рту — это был короткий миг удовольствия, редкий и почти запрещённый для него. Осторожно оглядываясь, будто кто-то мог подглядеть даже здесь, он доедал ворованный кусок счастья и чувствовал, как каждое крошечное зерно сахара цеплялось за его сухие губы. Сенсорные ощущения заполняли его сознание и, на мгновение, мысли о больной матери, мрачном отце и вечно голодной сестре растворялись в нём, как сахар в молоке. Его отец пропивал последние гроши, превращая дом в пустое, гулкое место, где не хватало самого необходимого. Мать — иссохшая, с лицом, словно вылепленным из терпения и боли, — то и дело стояла на коленях, часами опуская голову, шепча что-то с полуприкрытыми глазами. Она плакала и молилась, будучи уверенной, что Бог наказал её и за мужа-пьяницу, и за сына, который снова свернул на кривую дорожку воровства. Бутхилл не хотел об этом думать. Эти слёзы, стенания, тихие молитвы — всё это давило на него, пыталось задеть за живое, но внутри душа его будто бы давно обросла твёрдой скорлупой. Сидя в темноте конюшни, он гнал прочь этот образ: сгорбленная мать с бледными, дрожащими руками, что всё пытаются вымолить у Бога хоть крупицу счастья. К раннему утру он вернулся домой усталый, но довольный. Осторожно пробравшись к задней стене дома, ловко вскарабкался на дерево, раскидистая крона которого почти касалась стены второго этажа. Парень давно освоил этот путь, это была его личная тропа. Протиснувшись в окно, он оказался в комнате, где на широкой кровати мирно спала младшая сестра — Люси. Её волосы рассыпались по подушке, лицо было умиротворённым, как должно быть у маленькой, ещё не тронутой заботами жизни, девочки. Стараясь не разбудить её, Бутхилл вынул из рваного кармана штанов пару яблок и груш, слегка помятых, но сочных и ярких. Он аккуратно положил их возле её подушки, чтобы к пробуждению она нашла их первой. На мгновение улыбнулся, едва уловимо, но тут же вернулся к серьёзности и спустился на кухню, где его уже ждала мать. Она сидела у окна — сгорбленная, с потемневшими от бессонницы глазами, полными упрёка и отчаяния. Молодой человек шумно вздохнул, встретив её взгляд и оставаясь невозмутимым. Пусть даже её первые же слова были резкими, режущими по тому самому упрямому и твёрдому панцирю внутри него: — Снова украл? — прошептала она устало, не отводя глаз. — Вчера вечером приходил дядюшка Киру и опять жаловался на тебя. Я не понимаю, я ведь этому тебя не учила! — Она покачала головой, а в её голосе звучала горечь, будто все оставшиеся силы ушли в эти слова, — Мне пришлось отдавать ему остатки муки и крупы. Зачем ты это делаешь, сын? Он отвёл взгляд. Слова встали в горле, так и не будучи озвученными. Её упрёки тонули где-то на границе его сознания, словно сталкивались с пустотой. Его давно уже не мучила совесть. Все эти разговоры о том, что «не так», не трогали его, будто касались совсем другого человека. — Завтра ты пойдёшь исповедаться в церковь, — произнесла мать, слабо кашлянув. Её голос был мягок, но полон твёрдой решимости: — Бог изменит тебя, я тебе обещаю, сын. Бог изменит и твоего отца. Когда-нибудь… обязательно. Нас всех ждёт светлое будущее. Теперь Бутхилл вновь посмотрел на неё, подавляя раздражение, внутри всё клокотало. «Очень забавно, — подумал он, — Кто такой этот «Бог»?» Почему его мать так верит в то, чего не существует? Смотрит на него своими блестящими от веры глазами и не видит, что они все в аду: прямо здесь, в их доме, полном пустых углов и вечных упрёков. В доме, где один топит себя в алкоголе, а другая прячется от реальности за молитвами. Он почувствовал, как злость поднимается изнутри, горячая и тяжёлая. Злость на мать, что она тратит остаток сил на эти молитвы, злость на отца, который тонет всё глубже, и злость на самого себя. Он не мог помочь им, ничего не мог изменить. Всё, что он мог — это красть булочки и яблоки, чтобы как-то скрасить свои собственные дни и хоть немного облегчить жизнь сестрёнки. С работой в свои двадцать два года у него пока ничего не сложилось в этих местах, потому что уже дважды его наглейшим образом обманывали и не доплачивали, видимо ссылаясь на то, что он ещё молод и ничего не понимает. Когда стало уже нестерпимо тошно, не проронив ни слова, парень резко развернулся и выбежал из дома. Ноги сами несли его прочь, туда, где хотя бы на время можно было почувствовать пустоту, без тяжёлых мыслей. Он спустился к реке, молчаливой и чёрной в предрассветной тени. Подняв с берега камень, швырнул его в воду, наблюдая, как тот соскользнул по поверхности, создавая едва различимые круги. Ещё один камень, и ещё, и ещё — каждый удар о воду был глухим и резким. Бутхилл пытался считать круги, но мысли упрямо возвращались к матери, к её тоскливым словам и к этому неуловимому «светлому будущему», в которое она верила.

<…>

Молодой священник по имени Аргенти — высокий, аловолосый мужчина в возрасте двадцати семи лет, в свои годы уже имеющий одну седую прядь, был довольно своеобразным, немного странным, но крайне увлечённым своим делом человеком. По сути, основное, что он хотел в данный период жизни — это поделиться с окружающими своей верой, показать им всю красоту божества и помочь уверовать даже тем, кто никогда не задумывался о том, чтобы тратить своё время на молитвы и службы. Нельзя сказать, что Аргенти не преследовал в этом никакой личной выгоды, но и было что-то возвышенное в его желании, он по настоящему был верен своим убеждениям и, возможно, это одна из причин, почему его сослали из городской церкви в маленькую, деревенскую. Как правило, религия не всегда несет в себе цель помочь людям, а священники — не всегда те, за кого себя выдают.

Тем не менее, здесь, в этой местности, ему почти сразу удалось завоевать расположение прихожан. Его и это вполне устраивало, ведь если он может помогать даже горстке людей, то это уже большой успех. Аргенти никогда не брал денег за свои услуги, принимал только подаяния, а на содержание церкви пустил те, что получил в наследство от родителей, которых он никогда не знал, ведь они покинули этот мир ещё в то время, когда юноша был годовалым ребенком. Всё, что от них осталось — это небольшой дом в пригороде и завещание, которое он получил, как только стал совершеннолетним, а до этого момента он воспитывался родственниками — сестрой и пожилой матерью отца. Парень знал только о том, что родители занимались каким-то не очень чистым бизнесом, но всё равно считали себя благородными людьми, которые даже плохое делают во благо. Дом в последствии он так же продал, ведь для жизни ему хватало этой церквушки, которую он покидал крайне редко, постоянно улучшая её внешнее и внутреннее состояние, чтобы людям было приятно приходить в это здание и они могли любоваться им так же, как и сам святой отец. Можно сказать, он буквально вкладывал душу в каждую дощечку. Аргенти уважал свою и чужую веру, но желание рассказать именно о своём Боге, вызвать у другого человека восхищение этими рассказами всё же иногда побеждало здравый смысл. Его так воодушевляло, когда удавалось наставить человека на тот же путь. Молодой мужчина был действительно свято уверен, что вера может спасти любого заблудшего человека, ведь именно она поведёт его в правильном направлении. Порой покидая свою обитель, Аргенти спускался к реке, чтобы поймать рыбы на ужин, причем рассчитывал он порции еды не только на себя, а ещё на голодающих бездомных, которые периодически прозябали подле здания церкви, зная, что местный святой отец может их накормить. Те же, кто злоупотреблял алкоголем, даже не пытались уже выпрашивать горячительное, ведь тогда им приходилось выслушивать долгие наставления на путь истинный. Вот и сегодня молодой священник оказался у реки, привычно шагая с инструментами для рыбной ловли и ведерком в руках. В этот раз он заметил слегка знакомую копну белых волос у берега. Почему знакомую? Сегодня утром он видел уже этого паренька, спешно убегающего куда-то. Да и раньше он невольно попадался на глаза, вот только всегда прятал взгляд, хмурился и спешно уходил подальше. — Молодой человек, не мог бы ты перестать бросать эти камни в реку, — спокойным и ровным тоном попросил святой отец, на пару шагов приблизившись к парню, — ты распугиваешь рыбу, а я бы хотел поймать её, чтобы накормить нуждающихся, — Аргенти приветливо улыбнулся, наблюдая за парнем и уже по виду изношенной одежды на нём понимая, что тот живёт не лучшую жизнь. Тем не менее, казалось, что взгляд зелёных глаз священника лучился теплом и искренностью, не тая в себе ни толики недовольства или чего-либо ещё, что могло бы вызвать у другого человека негативные эмоции. Занятый своим молчаливым протестом против мира, Бутхилл вдруг услышал, как кто-то обратился к нему. Парень едва удержался от того, чтобы съязвить. В голове мелькнула мысль ответить что-то вроде: «Ага, конечно-конечно, тогда я буду кидать камни в тебя, МИЛЫЙ друг». Но он лишь поёрзал, оставаясь на земле, и даже не удостоил незнакомца взглядом. Поправил потрёпанную шляпу и замер, уставившись куда-то вдаль. Река струилась так спокойно и будто бы только она могла подарить ему это ускользающее чувство умиротворения. Утренний ветерок тянул по берегу запах сырой земли и свежести, шевелил его непослушные серебристые локоны. Он глубоко вдохнул, надеясь, что тот, кто подошёл, просто уйдёт, но фигура оставалась на месте. Поняв, что избавиться от чужого присутствия так просто не удастся, он нехотя поднял голову, окинув взглядом настырного незнакомца. Ещё один набожный. Он узнал эти фальшивую улыбку и взгляд, будто бы снисходительный, полный обещаний о спасении, которое ему вовсе не нужно. Парень едва заметно фыркнул, взгляд его стал жёстче, а губы сжались в упрямую линию. — Чёрт бы тебя побрал, — сказал Бутхилл себе под нос, тихо выдыхая раздражение. Перед ним стоял мужчина в чёрных одеждах священника, стройный и высокий. Тонкий золотой пояс подчёркивал его талию, а широкие рукава мягко развевались на ветру, словно лёгкие крылья. Длинные, огненные волосы, собранные в небрежный пучок, подчеркивали его необычный облик; несколько прядей выбились и падали на лицо, добавляя в строгий образ немного неожиданного очарования. В руках священник держал сумку с рыбацким снаряжением. Увидев её, Бутхилл ощутил тяжесть в душе, а в животе громко забурчало: так, что ему стало неловко. Глядя на сумку, он не мог не думать о том, как давно не ел жареной рыбы, как тает её запах и вкус на языке. Беловолосый не сводил взгляда с этой сумки, чувствуя себя растерянным, но очень старался скрыть это, будучи под пристальным вниманием незнакомца. Мысль о том, чтобы просить у церкви еду, даже мельком казалась Бутхиллу унизительной. Это был бы конец его протеста, предательство перед самим собой. Нет, он скорее продолжит воровать, делать всё «неправильно», чем согласится на эти смиренные подачки и будет верить в обещанный рай. Всё это — пустые сказки, как считал он. За всё приходится платить, и те, кто в это верят, просто боятся взглянуть правде в глаза. Однако священник стоял перед ним, словно воплощение этих обещаний. Бутхилл вдруг ощутил, что его злость вот-вот прорвётся наружу и почти неосознанно вскинулся, выплёскивая всё, что кипело внутри. — Ну, что уставился, святой отец? — бросил он с презрением, — Думаешь, я не знаю, что ты тут делаешь, а? Выловить меня пришёл? — Он язвительно рассмеялся и скривил губы, — Вон иди, молись за меня, давай! Неужели думаешь, что твой Бог возьмёт и сделает всех нас послушными, святоша? Голос его был колючим, а взгляд — дерзким и насмешливым. Бутхиллу внезапно пришла в голову мысль, что это мать отправила за ним этого «святого»: попросила его разыскать и силой притащить в церковь, чтобы заставить исповедаться. Мысль об этом разожгла в нём новый всплеск ярости. «Ни за что!» — почти выкрикнул он мысленно, чувствуя, как злость скручивается в его груди тугим комком. Он зло прищурился, глядя прямо в глаза священнику: — Передай матери, что я не из тех, кого можно вот так легко за шкирку в храм тащить! — выпалил он, почти рыча, — Я и без тебя знаю, что мне делать и как жить. В ответ на все гневные слова и возгласы парня святой отец, как ни странно, всего лишь удивлённо моргнул. «Сколько злости… да ведь я просто попросил не пугать рыбу…» Однако Аргенти не мог бы сказать, что совсем не ожидал этого. Такое озлобленное поведение, несомненно, вызвано глубокими душевными ранами и обидами, а этот священник ощутил скорее уж укол жалости, а не обиду или что-то в этом духе. Настоящего верующего невозможно обидеть фразами, вроде «чёрт бы тебя побрал» или «святоша», ведь он не принимает их на себя, потому что знает ценность своей веры. — Если я и хотел кого-то здесь поймать, так это рыбу, — дождавшись, когда парень выскажет всё, что хотел, Аргенти положил на землю свои инструменты для рыбной ловли, а затем вновь вполоборота повернулся к нему, — Не уверен, что встречался лично с твоей матерью, я в этой местности не так уж давно и ещё далеко не всех жителей запомнил, — аловолосый мужчина вновь мягко улыбнулся, —и, в любом случае, я бы не взялся за такую просьбу. — Эти слова нельзя было бы назвать на сто процентов правдивыми, но мужчина сказал это, прекрасно понимая, что сейчас такое заверение немного успокоит пыл этого парня. Произнеся эту речь, святой отец наконец-то отвёл взгляд, однако от него не укрылось то, что человек перед ним явно был голоден. Конечно, Аргенти был уверен, что парень не примет предложение, но всё же решил, что не будет лишним его озвучить: — Я бы пригласил тебя на ужин, но думаю, к церкви ты и шагу не сделаешь, — пока говорил, священник доставал из сумки наживку и снасти, — поэтому, если хочешь, я просто поделюсь с тобой уловом. Придется подождать, конечно, но это уже на твое усмотрение. А может, ты и сам рыбачить умеешь? Давай вместе? — Всё это Аргенти говорил так, как будто этот парень вовсе не рычал на него ещё пару минут назад, будто просто встретил знакомого. Тон мягкий, какой-то даже будничный. Со стороны могло показаться, что этот святой отец или реально святой или хороший психолог, как минимум. — Всё, что поймаешь — твоё, — святой отец участливо взглянул и протянул собеседнику свою удочку, предварительно нацепив наживку на крючок. Нельзя сказать, что он ожидал положительной реакции, он был готов к любой. Аргенти прекрасно понимал, что парень явно чем-то сильно расстроен. Однако, если он сможет побороть сейчас свой гнев и поймает себе немного рыбы на ужин — это будет лучше для него самого же, чем продолжать кипятиться. Бутхилл ощутил укол стыда, как только понял, что этот человек и правда пришёл просто ловить рыбу, а не его. Он опустил голову, пряча под шляпой своё смущение. В груди смешались разочарование и неловкость, но он тут же загнал эти чувства куда-то поглубже, не желая признаваться себе, что допустил ошибку. Мужчина протянул ему удочку — жест спокойный, почти дружеский. Бутхилл на мгновение застыл, глядя на неё. Его рука едва заметно вздрогнула. Мысль о том, чтобы поймать рыбу и наконец-то поесть, мелькнула слишком быстро и слишком соблазнительно. Но его убеждения, упрямые и острые, как занозы, тут же воспротивились этому. «Рыбачить со святошей? Нет, только не это. Пусть он думает, что я голоден, что мне нужна его помощь, но я не дам ему этой радости.» Словно боясь выдать себя, он отвернул голову, не сказав ни слова. Шляпа снова скрыла его лицо, когда он вздохнул, а затем быстро развернулся и зашагал прочь, подальше от реки, от священника и от этого нелепого момента слабости.