miraculous catch.

Бутхилл сжимал грифельную дощечку, всё ещё раздражённый и уставший от бесконечных повторений псалмов и латинских фраз. Время тянулось медленно, а слова казались далекими и бессмысленными. Когда занятия заканчивались, все направлялись в трапезную на ужин. Вечером на столах уже стояли те же простые миски с кашей и хлебом, и монахи ели молча, как и утром, погружённые в свои мысли и молитвы. Звонил вечерний колокол — ровный, глубокий звук, который служил знаком для всех монахов: время идти на вечернюю молитву и готовиться ко сну. Бутхилл, как и все остальные, поднялся с места и направился в свою комнату — небольшое скромное помещение с деревянной кроватью и холодным каменным полом, где он мог хоть немного побыть один. Этот день был безумно долгим, нудным и противным. Каждое мгновение тянулось, словно вязкий холодный туман, обволакивающий тело и душу. Занятия казались бесконечными, а слова наставников — пустыми и отдалёнными, словно их произносили через толстое стекло. Ужин — пресный и унылый, как вся эта жизнь вокруг — не приносил никакого облегчения. И даже звуки вечернего колокола, которые обычно должны были вселять покой, сегодня казались холодными и чужими. Бутхилл шёл в свою комнату, ощущая, как груз этого дня тяжело давит на плечи и сердце. Интересно, насколько бы мать была рада, если бы она была здесь. Наверное, она бы молилась вместе со всеми, пытаясь найти хоть каплю утешения в этих старых молитвах и ритуалах. Может, ей понравилась бы тишина и порядок, хоть на время скрывающие её боль и усталость. Или же, наоборот, она почувствовала бы отчуждение и холод — чуждость этого места, где слова кажутся пустыми, а чувства — застывшими. Бутхилл на мгновение представил её рядом: уставшую, с глубокими морщинами на лице и глазами, полными и боли, и надежды. И эта мысль словно вырвала у него сердце — как будто кто-то рядом с ним давно потерял веру, но всё равно не переставал ждать. Но, возможно, именно здесь она бы наконец обрела покой. Может быть, среди этих строгих стен, бесконечных молитв, монотонной работы и звона колоколов, у неё бы не осталось ни сил, ни времени на тревоги. Тут каждый час расписан, каждая мысль направлена — пусть и насильно — к Богу, к смирению, к послушанию. Здесь беспокойству просто не оставалось бы места. Может, ей даже понравилось бы стирать бельё в холодной воде, подметать каменные полы, слушать тёплый голос наставника на утренней проповеди, варить кашу в медном котле… Всё это могло бы стать якорем. Способом перестать думать о том, что не исправить. Способом не ждать ни мужа, ни писем, ни лучшего будущего. Он не понимал, зачем он здесь. Не понимал, зачем вообще согласился. Последние дни тянулись как в тумане — неясные, вязкие, словно он плыл по течению, не пытаясь ни выбраться, ни разобраться. Он ел, стоял на службах, сидел на занятиях, слушал чьи-то голоса, повторял чужие слова — всё по инерции, без желания, без смысла. Это было не его. Не его ритм, не его мысли, не его жизнь. Он не верил — ни в Бога, ни в покаяние, ни в силу молитв. Всё это казалось ему игрой, в которую кто-то играет слишком серьёзно. Но он всё равно был здесь. И, может, самое страшное — он уже не знал, где ещё мог бы быть. Он открыл скрипящую дверь своей комнаты и вошёл внутрь, тяжело вздыхая. Тусклый свет из коридора лёг полосой на пол. Он огляделся — всё было по-прежнему и в то же время как-то иначе. От его старых вещей — шляпы, одежды, мешка с узлом — не осталось ничего. Ни под скамьёй, ни у стены. Будто стерлись. Будто он никогда и не приходил сюда с чем-то своим. На топчане не было даже тюфяка — лишь голые деревянные доски, грубые, неровные, с занозами. Он провёл по ним ладонью и ощутил, как под пальцами дрожит сухой, шершавый холод. — Просто, блять, охуенно, — сказал он вслух сам себе, с досадой опускаясь на голые доски. Они скрипнули под ним, как будто и сами были недовольны его присутствием. Бутхилл просто не мог оставаться здесь. Всё внутри будто выворачивало от отвращения — к этим стенам, к чужой одежде, к людям, которые что-то бормочут себе под нос и делают вид, будто знают смысл жизни. Ему было невыносимо тошно. Лучше уж бомжевать на улице, спать под дождём, чем гнить тут, как заключённый в монашеской клетке. Вернуться домой? Никогда. Но и оставаться здесь — значило медленно исчезать. Словно его посадили в клетку без замка, но с тишиной, которая душит хуже цепей. Мать всё равно не увидит в этом никаких его "успехов". Ни в молитвах, ни в каше, ни в послушании. Она не станет гордиться тем, что он сидит в тишине и слушает, как кто-то бубнит псалмы. Да и даже если бы вдруг узнала — всё равно бы пожала плечами. Ей всегда было всё равно. На него. На то, каким он стал или не стал. На всё, кроме своих страхов, своих болей. Её любовь была как старая простыня — слишком тонкая, чтобы укрыться, и вся в прорехах. Если ей всё равно, то для кого он вообще здесь? Не для неё. Не для Бога — он в него не верит. Не для себя — он сам не понимает, кто он. Не для этих странных, молчаливых монахов, что смотрят сквозь него, будто он просто воздух. Так для кого? Может в какой-то момент он решил раскаяться, что воровал? Что и вправду был замешан в убийстве отца, подтолкнув его на это? В какой-то момент, возможно, ещё до монастыря, в тишине чужого дома или на улице, где пахло дождём и мокрой пылью, у Бутхилла вдруг что-то защёлкнуло внутри. Это не было великое прозрение, не свет свыше — просто усталость. Не та, от которой спят, а та, от которой некуда деться. Он и вправду воровал. Иногда — из злости. Иногда — из нужды. Иногда — просто потому, что умел. Он ловко отвлекал внимание, знал, где лежат деньги, как вытащить ключ. Он видел голодную Люси и затравленную мать, и всякий раз думал: «А почему нет? Кто позаботится о Люси и матери, если не я?» Он не считал себя плохим. Но и хорошим не считал. А с отцом… Всё было сложнее. Он не поднимал руку. Не травил. Не сталкивал. Но он ненавидел. Больно, глубоко, глухо — так, как может ненавидеть только ребёнок, которого предали. Он мог стоять в дверях, глядя, как отец бредит, пьяный, лежит на полу. И думать: «Умри. Просто умри, и всё кончится.» Он мог подлить злость, словом или молчанием, мог не остановить, когда мог. И в ту ночь, когда всё случилось — он знал. Не сделал, но допустил. И, может быть, именно это — страшнее. Что не ударил, не толкнул, но стал той щелью, через которую вошёл конец. Раскаяние? Он бы не назвал это так. Но может быть, где-то внутри, это и было оно. В нем закипала злость — горячая, густая, как свинец, растекавшаяся по венам и сжимающая грудь. Каждый звук — шаги по коридору — будто бревно, брошенное в огонь его терпения. Сердце колотилось в висках, дыхание сбивалось, а пальцы непроизвольно сжимались в кулаки. Он знал, что эти шаги — не случайность. Кто-то идёт проверять, кто ещё не улёгся, кто нарушает порядок. И с каждой секундой ожидания злость росла, готовая выплеснуться наружу — на стены, на тех, кто заставил его здесь оказаться, на самого себя, за то, что не может уйти. Коридор казался узким, глухим, безвыходным. И с каждым шагом, приближающимся к его двери, Бутхилл чувствовал, как внутри растёт не просто раздражение — а желание прорваться через эти стены, бежать, вырваться на свободу, где нет чужих взглядов и пустых молитв. Он затаился, прислушиваясь, как шаги медленно удаляются по коридору, теряют в громкости, становятся тусклее, словно растворяясь в тишине. Свет от фонаря, который пробивался через щели в двери, постепенно мерк и наконец исчез, оставляя комнату в полумраке. Только тогда он позволил себе расслабиться, почувствовав, что временно остался один — в своей затхлой каморке, с гнетущей пустотой и тем самым давящим ощущением безысходности. Тогда Бутхилл резко распахнул дверь и, оглядываясь через плечо, тихо, почти бесшумно, зашагал по коридору к выходу. Каждый его шаг казался тяжёлым и наполненным скрытой решимостью — будто он бежал не от кого-то, а от самого себя. Но неожиданно на выходе перед ним возникли двое. Бутхилл раздраженно закатил глаза, матерясь про себя, и те, услышав шаги и движение двери, сразу же обернулись в его сторону, пристально глядя. — Куда ты идёшь, брат? — спросил один из них спокойным, но настороженным голосом. — Разрешение на поссать тоже у вас надо спрашивать? — рыкнул Бутхилл с заметным недовольством, сжимая кулаки и глядя им прямо в глаза. — Разве у тебя нет ночного горшка рядом с кроватью? — спросил дежурный монах, глядя на Бутхилла с легким удивлением. — Странно... Ладно, я проведу тебя. Бутхилл округлил глаза и не понимал, о чем говорит этот человек. Монах чуть наклонил голову и сказал тихо, но уверенно: — Ночной горшок — чтобы не ходить по коридорам без нужды. Здесь так принято. Пойдем, я тебя проведу. Рядом стоял ещё один монах, молчаливо слушавший разговор. Когда тот закончился, он положил ладонь на плечо брата. — Брат Тадеуш, — сказал он тихо, — давай я его проведу, а ты останься здесь. Ты же взял на себя обязанность охранять покой в этой части коридора, а я могу сопровождать новика. Они шли молча, тусклый свет фонаря лениво рассеивал тени по холодным стенам монастыря. Бутхилл шёл рядом, сердце сжималось от раздражения и тревоги. В его голове уже зрела мысль — как бы незаметно вывести этого спутника из строя, оглушить одним ударом и скрыться в ночной тишине как можно скорее. Что за бредовые у них тут порядки? Смотреть друг на друга, пока кто-то справляет нужду? Они что, совсем с ума посходили в этой святой дыре? Бутхилл задыхался от внутреннего напряжения. Его бесило буквально всё — вплоть до того, как этот чёртов монах держал фонарь. Тот болтался у него в руке, покачивался из стороны в сторону, будто нарочно дразнил: тусклый свет то выхватывал из темноты угол стены, то исчезал, оставляя Бутхилла в раздражающей полутьме. Хотелось вырвать у него эту дрожащую дрянь и швырнуть об пол, просто чтобы стало тихо и ровно, чтобы хоть что-то в этом месте не казалось таким вымученным. Незнакомец вдруг остановился. Бутхилл резко нахмурился, замедлил шаг, настороженно выпрямился. Его рука чуть дернулась — будто в ожидании угрозы. Он быстро обернулся — и в ту же секунду заметил, как в полумраке блеснули странные, почти нереальные фиолетовые глаза. Незнакомец стоял неподвижно, но его губы растянулись в широкой, неестественно спокойной улыбке — будто он ждал этого взгляда, будто играл с ним в молчаливую игру с самого начала пути. Он скользнул взглядом по Бутхиллу — внимательно, медленно, как будто запоминал черты. Затем тихо, почти ласково захихикал, словно услышал что-то исключительно забавное, но решил не делиться шуткой. Этот смех не был ни радостным, ни добрым — он полз под кожу, как холодок, и у Бутхилла защекотало в затылке. — Какого хрена, чувак? Ты ненормальный? — резко бросил Бутхилл, отступая на шаг и вглядываясь в лицо этого типа. Тот не переставал улыбаться, лишь слегка склонил голову набок, будто изучал его, как диковинку. Свет фонаря качнулся и лег по-особому на его черты — слишком спокойные, слишком чистые для ночной улицы. Незнакомец был короткостриженым блондином с почти белыми волосами, будто выгоревшими под солнцем, хоть на дворе была ночь. Взгляд — хитрый, скользкий, как у человека, который всегда знает больше, чем говорит. Черты лица — тонкие, почти изящные, но с чем-то лисьим, настороженным, словно он постоянно притворяется добрее, чем есть на самом деле. — А ты ведь и правда думаешь, что сбежишь, — тихо, почти шепотом сказал он, и в его голосе не было ни осуждения, ни угрозы. Только... странное удовольствие. Он чуть приблизился, и теперь его фиолетовые глаза казались ещё ярче, как светящиеся пятна в полумраке. — Знаешь, — произнёс тот, всё ещё склонив голову и не отводя глаз, — а я тоже пытался сбежать. Несколько раз. Но меня всегда возвращали обратно. Он говорил спокойно, даже с тенью удовольствия в голосе, как будто вспоминал нечто забавное. Свет фонаря дрожал в его руке, отбрасывая на высокий забор странные пятна и искажённые тени. — Чувак, типа, мне похеру че там у тебя, ладно? Может ты просто пойдешь нахрен помолишься, а я сделаю все свои дела? Незнакомец дёрнул бровями, выпрямился. Улыбка исчезла с его лица, будто выключили лампу. Взгляд стал серьёзным, почти задумчивым. Голос — тише, но увереннее: — Ты не сбежишь. Понимаешь? Он сделал шаг вбок, как бы заслоняя путь, и продолжил, словно говорил не вполголоса, а вглубь самого Бутхилла: — Я знаю, кто где спит. Кто заступил на дежурство. Кто заснёт, не проверив заднюю дверь. А кто встанет среди ночи, чтобы молиться. Монастырь кажется тихим, но он дышит — и каждый звук, каждый шаг тут отзывается эхом. Ты не успеешь перелезть через этот забор, тебя уже заметят раньше. Он склонил голову чуть ближе, и в полутени его лицо снова казалось почти добрым — но уже не тем, что вызывает доверие, а тем, что пугает. — И потом... куда ты пойдёшь? Вниз, в лес? К реке? К дороге? Знаешь, сколько уже пытались? И где они теперь? Он не ждал ответа. Только снова улыбнулся — чуть-чуть, уголками губ. Как будто знал всё наперёд. — Чтоб вас всех перекосило с вашей «смиренной лодкой»… — Незнакомец вдруг залился смехом — тихим, но искренним, как будто его действительно задело что-то по-настоящему смешное. Он даже слегка откинул голову назад, а свет фонаря дрогнул на стенах от его движения. — Это было шикарно сказано, — выдохнул он, утирая невидимую слезу с уголка глаза. — Смиренная лодка... ха! Надо будет рассказать отцу Руфину. Хотя нет, он не оценит… Он посмотрел на Бутхилла с новым интересом, будто тот стал для него куда интереснее, чем просто ещё один беглец. — Знаешь, ты мне нравишься. От его слов у Бутхилла вспыхнула ярость, как будто кто-то плеснул масло в давно тлеющий огонь. Он резко шагнул вперёд, схватил незнакомца за грудки и толкнул его к холодной каменной стене, почти приподняв на цыпочки. Фонарь в руке того дернулся, выхватывая из темноты беспорядочные пятна света. — Блять, ты тут шут местный? — прошипел Бутхилл, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Белые, длинные локоны растрепались от резких движений, будто жили своей жизнью — спутанные, шершавые, как кроны деревьев на ветру. Чёрная тканевая лента, что удерживала их в порядке, соскользнула с волос и упала куда-то в траву, затерялась в темноте под ногами. Глаза его пылали чистой, кипящей злобой. Бутхилла трясло от смеси усталости, бессилия и унижения, которое копилось внутри весь этот день. Незнакомец даже не попытался вырваться. Он продолжал улыбаться — чуть тоньше, чуть кривее, как будто в этой вспышке ярости парня он увидел что-то особенно любопытное. Его глаза — ярко-фиолетовые, странно светящиеся в отблеске фонаря — не отводили взгляда. Он словно изучал Бутхилла, как редкую птицу, которая внезапно раскрыла когти. Он не произнёс ни слова. Только чуть склонил голову, будто приглашая: "Ну, давай, продолжай. Покажи, на что способен." И в этом молчании было нечто пугающее — не трусость, не покорность, а что-то, напоминающее насмешливое превосходство. Бутхилл отпустил его рывком, словно обжёгшись. Тот даже не шелохнулся, только проводил его взглядом, не теряя своей странной, тихой ухмылки. Небо над ними раскинулось звёздное, но никакого облегчения не давало. Они находились во внутреннем дворе, окружённом высокими стенами. Они тянулись со всех сторон, будто сжимали пространство, не оставляя выхода. Камень холодный, покрытый пятнами мха, казался равнодушным и вечным. Лишь в нескольких местах стену прерывали железные ворота, но все они были заперты изнутри. За пределами стен чернел лес — манящий, но недоступный. Бутхилл направился туда, где было темнее, в угол двора, в тень, откуда не было видно ни окон, ни светильников. Он не знал, что именно хотел сделать — исчезнуть, спрятаться или просто найти угол, где не будет чужих глаз. Да плевать он хотел: в лес, к реке, к дороге — хоть к чёрту на рога. Ему было всё равно, лишь бы подальше отсюда, прочь из этих стен, прочь от этого смиренного ада. Он знал, что здесь ничего не изменится — ни через день, ни через месяц, ни через год. Они будут есть свои каши, молиться на стены и смотреть друг на друга с этим их вежливым, пустым выражением. Он хотел воздуха, ветра, шороха шин по грязи, рева пьяных голосов, хоть драки в переулке — чего угодно, только не этого гробового спокойствия. Хоть в канаву, но по своей воле. Хоть под дождём, но на своих ногах. Он снова шагнул в сторону, за угол, к тени, туда, где стена казалась чуть ниже, а трава у основания немного утоптанной. Плевать, если сорвётся и разобьётся. Бутхилл небрежно стянул тунику у пояса и подвязал её длинным тканевым ремнём, чтобы не мешалась при движении. Материя собралось складками у бёдер, а свободные края он заткнул сбоку, наспех, не думая о том, как это выглядит. Он хотел лишь одного — выбраться. Он подошёл к стене, высокий серый камень холодно глядел на него сверху вниз, ровный и будто нарочно гладкий, как насмешка над всеми, кто хотел сбежать. Бутхилл провёл по ней рукой, вглядываясь в трещины, выступы, любую шероховатость, за которую можно было бы зацепиться. Пальцы нашли едва заметную щель между двумя камнями — он упёр туда носок ботинка, нащупал баланс, перенёс вес тела. Другой рукой потянулся выше, нашёл грубую неровность, вдавил пальцы в неё, цепляясь ногтями, и подтянулся. Камень обжигал кожу, цеплял её, царапал, но он продолжал — колено зацепилось за выступ, тело напряглось. Он пытался лезть выше, карабкался как раненое животное, вырывающееся из капкана. Стена дрожала под его напряжённым дыханием, но держала удар. Он знал, что один неверный шаг камни не простят. Но едва он потянулся за следующим камнем, нога соскользнула. Тупой звук ботинка, срывающегося со стены, слился с хрустом ладони, соскользнувшей по сырой поверхности. Всё произошло за секунду: тело потеряло опору, и Бутхилл с глухим стоном рухнул вниз. Земля встретила его жёстко — спина ударилась о влажную траву, воздух вырвался из лёгких рывком. Он застонал, сжав зубы, чувствуя тупую боль в боку. Пальцы сжались в грязи, глаза распахнулись в небо — темное, беззвездное, будто молчаливо насмехающееся над ним. Всё тело отзывалось тупой болью, а в груди нарастала ярость — на стены, на монастырь, на самого себя. — Ну и что я тебе говорил? — раздался всё тот же голос, неторопливый, с тенью насмешки. — Ещё чуть-чуть, и на этот грохот сбегутся все монахи, братик, — последнее слово он протянул с особым выражением, будто нарочно высмеивал не только происходящее, но и само устройство здешнего мира — их иерархии, правила, все эти «братства» и «смирения». Незнакомец уже успел погасить фонарь — пламя исчезло, и он растворился в тени, как будто его и не было. Только голос, звучавший почти шепотом, эхом отдавался в тишине. Бутхилл, поднявшись с земли, отряхивая ладонями пыль с коленей, даже не стал смотреть в сторону, откуда донеслись слова. Только фыркнул раздражённо, и пробормотал сквозь зубы: — Иди нахуй, дружок. Вдалеке, за редкими деревьями, сначала робко, как вспышки в тумане, замерцали огоньки. Несколько фонарей. Они качались, шли неровно, словно их несли неторопливо, но с определённой целью. Свет становился всё ярче, ближе. Становилось ясно — кто-то идёт сюда. Несколько человек. Двое, будто по команде, повернули головы в сторону приближающегося света. Бутхилл стиснул челюсти. Незнакомец чуть склонился к нему, снова та же хитрая усмешка скользнула по его лицу. — Подождём их? — негромко сказал он, почти ласково. — Тебя отчитают, может, накажут… А может, снова начнут морализировать. Или... Он вытянул руку в сторону тени между деревьями, где было темнее, чем ночь: — Или попробуем укрыться. Как братья по несчастью. Что скажешь? Бутхилл тяжело выдохнул, злобно и устало, словно выталкивая из себя последние остатки сомнений. Он не сказал ни слова — просто резко развернулся и, не оборачиваясь, зашагал в сторону указанных деревьев, где сгущалась тень. Ткань туники задевала сухие ветви, волосы путались в ветре, а в ушах всё ещё звенел голос незнакомца. Естественно, тот зашагал следом — бесшумно, почти легко, будто тень, что давно уже прижилась в этих лесах. Он ловко пролезал между ветками, наклонял голову в нужный момент, отводил руками тонкие прутья, тогда как Бутхилл, угрюмо шагая вперед, то и дело ловил лицо колючими ветками и сухими листьями. Они хлестали его по щекам, путались в волосах, цеплялись за рукава. Он чертыхался, но не останавливался. — Стой, — раздался позади голос, всё такой же спокойный, как будто их вовсе не преследовали, — остановимся тут, сюда не пойдут. Но дальше никак, обрыв. Бутхилл резко остановился и развернулся через плечо, прищурившись в темноте. Незнакомец уже стоял, чуть отстав, в тени между двух стволов. Свет далеких фонарей рассеивался в ветвях, не доходя до их укрытия. Листва над головой была густой, земля под ногами мягкая от хвои и старых корней. — Я же говорил, знаю каждый поворот этой святой клетушки. — Незнакомец выдохнул с лёгкой улыбкой и сел прямо на землю, опираясь спиной на дерево. Ночной воздух был прохладен и пах сырой корой, травой и остатками ладана, который, казалось, до сих пор висел в воздухе где-то далеко, со стороны монастыря. Ветер шептал сквозь кроны деревьев — неяркий, но настойчивый, будто пытался пробраться под одежду, под кожу, в мысли. Ветки еле слышно поскрипывали над головой, где-то в тени, подальше от редких лучей луны, прятались ночные птицы и насекомые. Листва шелестела, как старая ткань. — Что ж, будем знакомы, — проговорил он, всё с той же странной, уверенной ухмылкой. Протянул руку, ладонь в полутени казалась почти серебристой от лунного света. —Авантюрин. Парень уставился на эту руку, не сразу решаясь. Имя показалось ему или слишком вычурным, или нарочно театральным — как и сам этот парень, возникший будто из сна. — Бутхилл, — бросил он коротко, без выражения. — Но можешь звать меня "Пошёл к чёрту". — Думаю, это имя тебе к лицу. Но мне больше нравится настоящее. Тишина здесь казалась другой — густой, вязкой, как будто сама ночь следила за каждым шагом, каждым словом. И в этой тишине, в этой странной, вырванной из времени передышке между побегом и наказанием, эти парни стояли бок о бок, чужие, но вдруг словно из одного мира. Авантюрин наконец убрал руку и слегка вздохнул, продолжая: — Знаешь, если уж и прятаться от святош — то только в таких местах. Тут ночь умнее людей. Бутхилл оглянулся назад, не совсем веря словам парня. В глубине души затаилась надежда — может, там не такой уж высокий обрыв. Может, всё-таки стоит попробовать... — Оо, — расхохотался блондин, откинув назад голову, — я знаю, что ты хочешь сделать. Не стоит, Бутхилл. Поверь, это дерьмовый вариант — проверено лично. Он прищурился, голос стал чуть ниже, почти заговорщицким: — Давай так. Вместо того чтобы разбиться в кашу или оказаться снова под арестом, мы с тобой вместе придумаем шикарный план побега. Без ошибок. Без свидетелей. Со стилем. Как тебе? Бутхилл с прищуром уставился на Авантюрина, словно пытаясь разглядеть в его лице хоть каплю правды. Тьма скрывала многое, но выражение недоверия читалось даже в том, как он стоял — напряжённый, руки скрещены, губы сжаты в тонкую линию. — Лично? — переспросил он, голос его был полон сарказма и злости. — А ты типа вниз сегал? Почему не превратился в эту самую кашу? Он чуть наклонился вперёд, будто желая уловить реакцию, выискать слабость, поймать на лжи. Эта история казалась ему бредовой. Вниз? И живой? Авантюрин не сразу ответил. Сначала только усмехнулся — легко, почти по-доброму, словно его совсем не тронула ни злость, ни сомнение. — Ну, почти стал. — блондин усмехнулся, глядя в темноту, как будто вспоминая. — Там внизу не совсем камни. Есть склон — крутой, жуткий, с корнями, но не обрыв в пропасть. Если прыгать правильно, можно скатиться, не умерев. Он повернулся к Бутхиллу, слегка наклонив голову. — Я, конечно, не артист цирка, но, видно, тогда на моей стороне была сама Святая Безрассудность. Или, может, мне просто не хватило мозгов бояться. Молча потянул штанину чуть выше колена, показывая старый шрам, неровный, как рваная ткань. — Вот это — мой диплом с того полёта. Думаешь, я бы стал шутить о таком? В общем, давай. Соглашайся, парень. У меня много связей. Но придётся потерпеть этих монахов ещё немного. — Ты сам себя вообще слышишь? — Бутхилл метнул на него недоверчивый взгляд, полупридушенный злостью. — Ты выглядишь как настоящий подозрительный... я не знаю кто. Шарлатан? Сектант? Сбежавший пациент? Авантюрин лишь расплылся в своей дурацкой, какой-то слишком довольной улыбке, но ничего не ответил. Лёгкий ветер колыхал его светлые волосы, отбрасывая тень от сучьев на его лицо — оно то уходило в темноту, то снова освещалось бледным светом фонаря, будто само колебалось между светом и тьмой. — Ты мне тут втираешь про связи, шикарный план побега… А сам с фонарем по ночам шастаешь за другими, как сраный призрак из подвала. — Бутхилл делал шаг ближе к тому. — Почему я должен тебе верить, а? — Ты не должен мне верить, Бутхилл, — продолжал тот, подойдя чуть ближе, — знаешь, почему я предлагаю тебе побег? Потому что я охвачен скукой. Здесь всё уныло, тихо, рутинно. Эти стены, эти песнопения, эти лица с вечной благостью. Фальшь. А ты — живой. Забавный, интересный. Пришёл, говоришь всё, что на уме, и не задумываешься о последствиях. Безрассудство. Вот что мне нравится. Парень прищурился, стиснув зубы. В голосе незнакомца — этого «Авантюрина» — звучала то ли насмешка, то ли странное восхищение, то ли откровенное безумие. Он не мог до конца понять, играет ли тот, или действительно считает всё происходящее… весёлым. — Давай вместе повеселимся здесь. Устроим им немного хаоса. А потом — уйдём. Я с тобой не ради дружбы, а ради игры. Хочешь быть игроком — будешь. Хочешь сбежать — я помогу. Но скучно тебе точно не будет.