miraculous catch.

Овцы разбегались по всему пастбищу, словно решили устроить заговор против своего пастуха. Бутхилл только и делал, что носился туда-сюда, пытаясь согнать их хотя бы в одно место. Он уже сбился со счёта, сколько раз споткнулся о кочку, упал в пыль или едва не врезался в особо строптивую овцу, которая явно считала себя главной. К середине дня его рубашка прилипла к спине, дыхание сбилось, а ноги горели от усталости, но он всё равно не сдавался — упёрто гнал последних беглецов обратно, отчаянно ругаясь себе под нос. Они будто чувствовали, когда его мысли начинали блуждать в недавних событиях, и сразу устраивали переполох. Стоило Бутхиллу на секунду задуматься, как какая-нибудь овца непременно сбегала за пределы пастбища, застревала между ветвями или пыталась боднуть его сзади. Им словно не было дела до его тревог — они требовали его полного внимания, не давая времени на мрачные раздумья. И, пожалуй, в этом был свой смысл. Он морщил нос, пытаясь отдышаться, и всё ворчал себе под нос, осыпая овец самыми нелестными прозвищами. Будто они нарочно решили проверить его терпение, разбредаясь в разные стороны, глупо таращились на него, когда он пытался согнать их обратно. Пот катился по вискам, пыль липла к одежде, а овцы, казалось, только забавлялись над его беспомощностью. — Эй ты, грёбаный шерстяной бандит!.. Да тебя… — Бутхилл споткнулся о корень, нелепо взмахнул руками и едва не растянулся на траве. Овца, которую он пытался поймать, остановилась на секунду, посмотрела на него пустым, совершенно невозмутимым взглядом, встряхнула головой и будто издевательски махнула хвостом. И в этот же момент другая овца боднула его в бок, и тот с глухим стуком рухнул спиной на траву, щуря глаза от злости. Над ним покачивались облака, словно дразня его своей невозмутимостью, а рядом весело жевали траву виновницы его падения. Они окружили его, как шайка наглых разбойников, задумавших что-то недоброе. Бутхилл тяжело вздохнул, приподнялся на локтях и с подозрением оглядел своих пушистых пленителей. Одна овца ткнулась носом ему в плечо, вторая принялась жевать ткань рубахи, третья просто стояла и смотрела на него с таким философским спокойствием, будто раздумывала о смысле жизни. — Ах вы, черти рогатые… Сговорились, да?! — возмутился он, отбирая у одной нахалки свой рукав. — Вас вообще кто учил так издеваться над людьми? А после Бутхилл устало выдохнул, закрывая глаза. Даже если овцы вели себя так — глупо, упрямо, с виду бессмысленно — это не заставляло его ломать голову, почему они так поступают. Они просто были такими, какими были. А вот люди… Люди всегда оставляли за собой ворох вопросов, недосказанности, скрытых мотивов. Их слова приходилось разбирать на части, их поступки — оценивать с разных сторон, и чем больше он пытался понять их, тем больше путался. Вчера он долго бродил по рынку, разглядывая платья, стараясь делать вид, будто ему вообще не интересно. Будто бы он здесь просто так — мимо проходил, задержался у прилавка по случайности. На деле же взгляд постоянно цеплялся за яркие ткани, за вышитые узоры, за аккуратно сложенные складки. Он понятия не имел, какое платье выбрать для Люси. Одни казались слишком дорогими, другие — чересчур простыми, третьи — вообще непонятно как надеваются. — Вам помочь, юноша? — неожиданно раздался голос пожилой торговки, и Бутхилл вздрогнул. — А? Нет! В смысле… Да! — он запутался в собственных словах и тут же нахмурился. — Я просто смотрю. — Что ж, смотрите, — улыбнулась женщина, но отходить не собиралась. Бутхилл, покашляв, ткнул пальцем в ближайшее платье. — А… А вот это. Оно, ну… нормальное? — Нормальное для кого? — прищурилась торговка. — Ну… — он замялся, чувствуя, как начинает краснеть. — Для девчонки. — Девчонки? — Для сестры, — раздражённо буркнул он. Торговка понимающе хмыкнула и, качая головой, вытащила из глубины прилавка другое платье, скромное, но аккуратное — небесно-голубое, с небольшими складками по подолу и белым кружевным воротничком. Тонкие белые ленты украшали рукава и пояс, добавляя ему лёгкости и нежности. Оно не было роскошным, но выглядело опрятно и беззаботно. — Вот это лучше. В таком ваша сестра будет как принцесса. — Да? — он недоверчиво скосился на платье. — Уверяю вас, юноша. Бутхилл почесал затылок, вздохнул и полез в карман за деньгами. — Давайте его. Надеюсь, ей понравится. Бутхилл не был любителем модных новшеств и не утруждал себя размышлениями о тканях и фасонах. Для него важным было только одно: чтобы это было подходяще и практично. Платье, которое он держал в руках, выглядело именно так — простое и непритязательное, но, по его мнению, именно это и было нужно Люси. Он видел её искренние радости, ощущал, как её глаза наполняются светом, как её смех раздается, наполняя атмосферу теплом. Это было важно — ощущать, что она живая, что её мир не поглощен серостью и тяжестью. И именно поэтому он так сильно хотел поддерживать её, оберегать её от всего, что могло бы нарушить этот светлый мир. И он ощущал, как это ценно и для него самого. В её радости, в её искренности он находил частичку того, чего всегда не хватало в его жизни — легкости, простоты, настоящего человеческого тепла. И, хоть он не знал, как это выразить словами, он понимал, что её счастье, её смех — это то, что даёт ему силы двигаться вперёд, не теряя надежды на лучшее. В конце дня, когда последний раз загнал овцу в амбар, Бутхилл встретился с МакКрири, пожелал ему спокойной ночи, и они распрощались. Он шагал домой с усталостью в плечах, но в его тряпчаной сумке бережно хранилось то самое платье. Оно было довольно простым, но для него теперь оно значило гораздо больше, чем просто ткань. С каждым шагом он чувствовал, как сердце под тяжестью этого небольшого, но столь значимого жеста, немного разогревается. Он тихо пробрался по скрипучим ступеням лестницы, ведущей на второй этаж, стараясь не потревожить никого. Тусклый свет из окна едва освещал путь, но он знал каждый уголок этого дома, каждый шаг был знаком. На секунду он остановился, прислушиваясь, не слышит ли кто-то его, но в доме царила тишина. Слегка вздохнув, он продолжил свой путь, его шаги не издавали ни звука, словно он растворялся в темноте этого старого дома. Он постучал в дверь её комнаты с неуверенным стуком, почти не слышным, как будто боялся потревожить её покой. Внутри было тихо, но в этом молчании ему казалось, что каждый его шаг звучит слишком громко. Он чувствовал вину за тот момент, когда не сдержался, срываясь за столом, и видел, как её глаза наполнились тревогой. Мелькнуло чувство сожаления, что напугал её, хотя она и так переживала за него. Все эти дни он избегал возвращаться домой. Когда Бутхилл разговаривал с МакКрири, он попросил разрешения переночевать в амбаре, среди овец, и фермер, не возражая, дал ему согласие. Это стало для Бутхилла настоящим спасением. С каждым разом, когда он ночевал среди сена, его мысли успокаивались, а чувства утихали. Здесь, среди простых и живых существ, ему было легче. В отличие от тяжёлых стен дома, где царило напряжение, здесь было проще дышать, пусть и воздух был густым, но все же он был естественным и знакомым. И когда Бутхилл засыпал там, его окружала особая атмосфера — земля, сено и запах животных наполняли пространство, придавая ему приземлённое ощущение покоя. Но он не исключал того факта, что, возможно, был таким же мрачным, как эта вся серая масса — смесь грязи, пыли и усталости, обрамлённая унылым небом. Оттенки серого и коричневого в амбаре, запах сена и шерсти, холодная сырость, — всё это казалось ему отражением его собственного состояния. Он порой думал, что и его душа стала такой же тяжёлой, как этот воздух, насыщенный запахами труда и простых забот. За дверью послышался голос. — Бутхилл? Это ты? — прозвучало в тишине, а затем быстрые шаги, которые стали всё громче. В следующую секунду дверь резко распахнулась, и Люси, не успев даже выдохнуть, бросилась ему в объятия. Он присел и маленькие руки обвили его шею, и он почувствовал, как её тепло проникло в него, будто обрывая весь тот холод, что он носил в себе. — Хэй, привет, малышка, — сказал Бутхилл, улыбаясь, несмотря на все свои тревоги. Он аккуратно обнял её, чувствуя, как её маленькие плечики дрожат от восторга. Люси отпустила его и резко побежала к новому столу, который теперь стоял в углу комнаты. Это был небольшой, деревянный стол с простыми ножками, обтянутыми красноватым лаком, словно несколько раз отшлифованный руками мастера. На его поверхности лежали пергаментные листы, аккуратно сложенные, а рядом стояли угольки для рисования. Легкая пыль от угольков слегка посыпала стол, но её это не смущало. Он вошел в комнату и заметил, как Люси взяла со стола лист бумаги, на котором было что-то написано. Он подошел ближе, но, несмотря на его желание, не мог сразу разобрать неаккуратные, но старательные каракули. — Прочитай! — сказала она с нетерпением, подавая лист ему. Бутхилл взял его в руки и попробовал сосредоточиться. Это были её первые попытки написать — совсем не идеальные, но искренние и полные старания. Тот нахмурился, вглядываясь в криво выведенные буквы. Они были непривычными: слишком крупные, угловатые, некоторые буквы казались растянутыми, а другие — наоборот, сжатыми до неузнаваемости. Он попытался прочитать вслух, но запнулся, прищурившись. — Б…у… — начал он, но тут же замолчал, гадая, что это за буква посреди слова. Люси нетерпеливо притопнула ногой. — Бутхилл, я скучаю! — выпалила она за него, радостно глядя на брата. Он моргнул и снова посмотрел на лист. Теперь, когда он знал, что написано, буквы словно встали на место. Он почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Люси принесла ещё один лист, потом второй, и вскоре они уже сидели на полу, окружённые её старательными записями. Она с воодушевлением показывала буквы, читала вслух кривоватые слова, объясняла, что хотела нарисовать в углу листа. Бутхилл лишь молча наблюдал, изредка кивая, слушая её голос, полный радости. Он не разбирался в этих закорючках, но видел, как горят её глаза, с какой гордостью она показывает каждую новую строку. И это было важнее любых слов. Воскресная школа, которую вёл Святой Отец, заметно повлияла на здешних детей. Они с воодушевлением тянулись к знаниям, задавали всё больше вопросов, их взгляды наполнились живым интересом. Казалось, они ожили, открывая для себя новый мир. Да и менять детей, учить их чему-то новому всегда легче, чем взрослых, закоснелых в своих убеждениях. — Малышка, у меня кое-что есть для тебя, — сказал он, потянувшись к своей сумке. Его пальцы нащупали свёрток из пергамента, и он осторожно достал его. Люси замерла, её глаза широко раскрылись, а затем она подалась вперёд, будто не веря, что подарок предназначен ей. Она схватила свёрток и развернула его, осторожно расправляя ткань. Глаза её загорелись, а пальцы бережно скользили по материалу, перебирая белые ленты. — Я хочу его надеть! Выйди из комнаты! — радостно воскликнула Люси, подталкивая Бутхилла к выходу. Тот не успел опомниться, как оказался за дверью, а она тут же захлопнулась перед его носом. — Эй, да хоть спасибо скажи, — усмехнулся он, скрестив руки на груди, опираясь спиной на стену и закрывая глаза. Изнутри донеслось весёлое шуршание ткани и приглушённый смех. Через некоторое время дверь открылась, и Люси появилась на пороге, пятясь назад и осторожно поправляя платье. Одеяние на ней выглядело как настоящее чудо для маленькой девочки. Лёгкое голубое полотно мягко облегало её фигурку, свободно ниспадая до колен. Белые ленты украшали не только плечи, но и талию, придавая образу игривую нежность. Платье было простое, но за счёт своей нежной расцветки и аккуратных деталей, таких как маленькие бантики на лентах, оно казалось особенно уютным и милым. Люси в нём выглядела как крошечная фея, готовая побежать в светлый мир, полный мечт и надежд. Её улыбка сияла, как маленькое солнце, отражающееся в её глазах. Она была так счастлива, что не могла удержаться на месте: всё время дергала юбку, вертясь и шагая туда-сюда, словно она могла танцевать прямо в этом платье. Легкие движения её тела создавали вокруг неё воздушный вихрь, и платье плавно колыхалось, подчеркивая её радость и беззаботность. Каждое её движение было наполнено детским восторгом, а свет, проникнувший в комнату, только добавлял этому моменту ещё больше тепла и уюта. — Вот это да, а ты своей улыбкой украшаешь это платье, — Бутхилл поднял уголки губ, смотря на сестрёнку, — когда я его увидел, оно не было так красиво, как сейчас. Люси замерла, заслушавшись словами брата, и её глаза загорелись ещё ярче. Она застыла на мгновение, а потом, не выдержав, расплылась в ещё более широкой улыбке. — Спасибо! Спасибо! Я теперь его не буду снимать! Никогда! Они немного поболтали и после, Люси, наконец, уселась на край кровати, вновь заиграв с подолом платья. Бутхилл, улыбаясь, тихо зашагал к двери. Он оставил её наедине с этим моментом счастья. Закрывая за собой дверь, он остановился на мгновение, чтобы ещё раз взглянуть на свою сестру через приоткрытую щель. Он не мог не заметить, как она выглядела счастливой — её лицо светилось, а её лёгкие шаги по комнате словно отражали её внутренний мир, полный радости и доверия. Он не мог вспомнить, когда в последний раз что-то было таким простым и настоящим. Поворачиваясь к лестнице, он неожиданно столкнулся с взглядом матери, стоящей на ступеньках. Сердце сжалось, словно что-то тяжёлое давило на грудь. Она стояла там, её взгляд был настороженным, а лицо — почти без эмоций. В этот момент Бутхилл не знал, что сказать, как отреагировать, ведь его мир всегда был наполнен страхом перед её холодным молчанием и требовательным взглядом. — Здравствуй, Бутхилл… — Её голос был ровным, но в нём чувствовалась лёгкая настороженность. — Услышала голоса. Люси чем-то так обрадована... Она стояла на ступеньке, слегка наклонив голову, её взгляд цепко удерживал его, будто пытаясь понять, что скрывается за этим спокойствием. Бутхилл почувствовал, как напряжение нарастает, и даже небольшой момент радости от общения с сестрой быстро угасает, словно свет в темной комнате. Он не знал, что сказать. Слова словно застряли в горле, не желая выходить. В этот момент все, что он мог сделать — это просто стоять, избегая её взгляда. Каждое слово казалось лишним, каждый взгляд — неправильным. Он ощущал тяжесть её присутствия, как будто её тихий вопрос был не просто интересом, а ожиданием чего-то большего, того, чего он не мог дать. — Давно я не слышала её такой счастливой. Ты её чем-то развлекал, побрякушками всякими? — Не... не совсем, — его голос звучал неуверенно, как будто он сам пытался объяснить себе, что произошло. — Это... просто платье. Я подумал, ей понравится. Он опустил взгляд, ощущая тяжесть её взгляда, который как будто всё искал, все детали, невыразимые в словах. — Платье, говоришь... У тебя теперь есть деньги на такие вещи? — она покачала головой, — сегодня приходил отец... Он злился, что денег осталось так мало. Он побледнел, и его сердце забилось быстрее. «Нет, только не он. Только не говори, что ты отдала ему деньги. Только не это.» — Бутхилл, ему тоже нужно питаться, — её голос звучал холодно, с едва сдерживаемым раздражением. — Он с каждым разом выглядит всё более больным. Ты не должен был покупать эти ненужные тряпки. Бутхилл стоял неподвижно, его сердце сжалось, как будто его ударили в живот. Он ощущал, как по его телу распространяется холод. Глаза мгновенно потемнели, а воздух вокруг словно стал гуще, тяжелее, будто ему не хватало кислорода. Ему больно было слышать такие слова от матери. Она не понимала, что он искал в этом жесте какой-то способ показать Люси, что она важна, что ей тоже нужно счастье, хотя бы на мгновение. Но в глазах матери не было понимания — только упрек, который, казалось, отравлял его душу. Он не мог сказать ни слова. На лице застыла какая-то напряжённая пустота, и его руки инстинктивно сжались в кулаки. Но, несмотря на обиду и отчаяние, он всё-таки не мог пожаловаться — он же сам, в конце концов, виноват. Виноват перед собой, что снова ищет в её глазах того понимания, которого, похоже, никогда не будет. Он злился на себя, на свою слабость, на эту беспомощную потребность в том, чтобы её взгляд был тёплым, чтобы в её глазах он не был тем, кто только разочаровывает. Вся его боль, вся его отчаянная попытка стать кем-то значимым для неё превращалась в разочарование, и он снова ощущал, как эта пропасть между ними становится всё шире. Он не мог понять, как так получилось, что, несмотря на всё, что происходило в его жизни, его взгляд всё равно продолжал искать её одобрение, её принятие. И каждый раз, когда он снова сталкивался с её холодом, с её обвинениями, с её отказом понять, ему становилось ещё тяжелее. Она же... Она вцепилась в мужчину, который не даёт ей ничего, не поддерживает её, не даёт ей даже малейшей опоры. Всё, что она делает — это закрывается от всего, как от себя, так и от него, продолжая цепляться за этого паразита, который только живёт рядом, не влияя на их жизнь. Она не видела, что для них двоих он — это не просто пустое место, но и постоянная тяжесть, камень на сердце. — Ма, я тебя ненавижу. Его слова вырвались, прежде чем он успел их остановить. Эти слова несли в себе всю тяжесть того, что он чувствовал. Весь гнев, все разочарование, всё бессилие, которые копились в нем, теперь вырвались наружу, как поток, разрушивший всё вокруг. Он никогда не думал, что скажет такие слова, но вот они были произнесены, и в их звучании было что-то более болезненное, чем просто злость. Он стоял, ощущая, как его сердце сжимается от того, что эти слова не просто были сказаны — они были правдой. Он не хотел их произносить, но они были истиной, которую невозможно было скрыть. И он снова почувствовал эту бездну, которая возникала между ним и ней, пустоту, которая стала такой же постоянной частью их общения, как и её холодность. — Не смей! Не смей так общаться с матерью! — её голос дрожал от ярости и боли. — Я тебя выносила, родила, чтобы услышать это?! Неблагодарный! — Ты меня не понимаешь, — он прошептал, едва сдерживая ком в горле, пытаясь заглушить всё, что в нем сейчас бушевало. — Ты никогда не видела меня. Ты не замечала, как я пытаюсь, но ты всегда ожидала большего. Я больше не могу быть тем, кем ты хочешь, чтобы я был. Но его слова, скорее, были обращены к себе, чем к ней. Он не мог объяснить всего того, что чувствовал, но чувство безысходности охватывало его с каждым словом, что он произносил. Он резко направился вниз по лестнице, каждый шаг отдавался в груди, как удар. Он не оборачивался, не замечая, как тени ночи сгущаются вокруг. Каждый его шаг был тяжелым, будто он не шел, а тянул за собой груз. Внутри всё кричало от боли и злости, но его лицо оставалось неподвижным, как маска, скрывающая всё, что бушевало внутри. И так каждый раз, каждый раз он уходил из дома с отвратительным настроением, пытаясь найти хоть какую-то отдушину, где его не будут осуждать. Почти каждый разговор с матерью заканчивался ссорой. Они не понимали друг друга и не хотели понимать. Слова как острия ножей, обрывались, не успев найти отклика. Бутхилл чувствовал, как внутри него нарастает буря, но она не могла найти выхода. Он пытался объяснить, но её упрёки, её недовольство, всё это пронзало его, не давая передышки. Мать всегда оставалась неизменной, как каменная стена, не желая слушать, не пытаясь понять. А он? Он, словно одинокий путешественник, отчаянно искал хоть малую трещину в её холодной броне, чтобы найти себе место, где бы его услышали. Он знал, где его отец часто бывает — в том баре, что оставался одним из самых неприятных мест в городе. Это заведение было похоже на заброшенную хижину, в которой все было покрыто пылью и грязью, а запах стоял такой, что даже самый крепкий человек закашлялся бы от него. Грязные стены, тусклый свет, ползущий по полу вонючий дым — здесь не было ни одной искры достоинства, ни намека на человеческое тепло. Бутхилл, несмотря на всю эту отталкивающую атмосферу, точно знал, что его отец, как и всегда, будет среди этой темной толпы, поглощённой в бездушном существовании. Помещение было темным и заброшенным, как сам город в его самых забытых уголках. Стены здесь были покрыты слоем старого, потрескавшегося масла, будто кто-то пытался скрыть годы запущенности, но не успел. В углах ползали тени, а тусклый свет лишь усугублял ощущение заброшенности. Появлялись редкие силуэты, шевелились в дыме сигарет, будто забытые привидения. Столы, которые давно потеряли форму, стояли криво, а стулья скрипели под тяжестью тела, словно они тоже устали от этого места. В воздухе висел острый запах алкоголя и пота, смешанный с невыносимым запахом дешевых табачных изделий. В Бутхилле закипала злость. Каждая клетка его тела кричала от ярости. Он ощущал, как эта агрессия заполняет его, как кипящая масса, готовая выплеснуться наружу. Он сжимал кулаки, чувствуя, как костяшки побелели от напряжения. Он знал, что в этот момент ему не нужно говорить, не нужно разбираться с тем, что происходит. Все, что ему нужно — это вырваться из этого замкнутого круга. С каждым шагом его уверенность крепла. В его голове не было ни сомнений, ни сожалений. Только одно: он шел сюда, чтобы найти его, чтобы услышать то, что, возможно, наконец даст ему силы справиться с этим. Он во мраке искал отца. Знакомую фигуру, силуэт, одежду — но голос был тем, что он пытался различить в этом хаосе. Хотя голос он уже не узнавал. В последние годы это был лишь какой-то набор несвязанных звуков, пропитый хрипотой, не имеющий ничего общего с тем, что когда-то он считал знакомым. Бутхилл пытался сосредоточиться на звуках, прислушиваясь к каждому фрагменту, но каждый раз, как он думал, что узнает что-то родное, этот голос становился всё более искажённым, не понимаемым. Он шагал дальше, и в голове было одно: он не мог позволить себе отвлекаться. Это был момент, когда он должен был встретиться лицом к лицу с тем, что его мучило. — Эй, друг, ты что, потерял кого-то? За сигаретку помогу. Бутхилл не дал ему договорить. Он схватил незнакомца за грудки, резко прижав его к стене. Незнакомец даже не успел понять, что произошло. Парень стоял рядом, его дыхание было тяжёлым, кулаки сжаты, глаза полны ярости. — Ещё одно слово — и я пристрелю тебе бошку, — его голос был как лёд, но в нём горел огонь, яростный и безжалостный. Мужчина заткнулся, глаза расширились от неожиданности и страха, и он даже не осмеливался пошевелиться, понимая, что каждый его жест может стать последним. Тишина, которая последовала, была настолько тяжёлой, что можно было услышать только собственное дыхание Бутхилла и глухое стуканье сердца. Он дернул его за грудки, отпустил и пошел дальше, не оглядываясь. Парень увидел знакомую группу мужчин, в которой, скорее всего, был его отец. Они сидели у одного из столиков, потягивая напитки и о чём-то беседуя. Лица их были тусклыми, измождёнными, как и всегда, в этом баре. Среди них был человек, который, несмотря на свою возрастную усталость, всё равно сразу привлёк внимание своим смутным, скорее неясным образом. И за этим столом сидел его отец. Бутхилл остановился, закрыв глаза, и глубоко вдохнул, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Внезапно все вокруг стало неважным — запахи, шум, пьяные разговоры — всё это растворилось в его сознании. Оставалась только его фигура, в тени от тусклого света, с искривленным, затуманенным лицом, с которым он не хотел, но должен был снова столкнуться. Он подошел к нему и встал сзади, чувствуя, как руки сжимаются в кулаки. Далеко не все тут понимали, что происходит, и даже если бы и понимали, их не волновало. Атмосфера в баре была наполнена не то, что агрессией, а скорее безразличием. — Вставай, скотина. Пошли выйдем, обкашляем один вопрос, — прошипел он, едва сдерживая ярость. Некоторые взгляды поднялись в его сторону, полные недоумения, кто-то даже оторвал взгляд от своего стакана, но большинство оставалось равнодушными. Для них это не было чем-то новым. Слишком часто здесь встречались такие столкновения, чтобы хоть кто-то стал переживать. Отец не двинулся. Он продолжал смотреть в пустоту перед собой, будто не слышал или не понял, что к нему обращаются. Его глаза были затуманены, а лицо лишено всякой эмоции, как у человека, который давно потерял всякую связь с реальностью. Бутхилл подошел еще ближе, его дыхание стало тяжелым, а в груди росло чувство, которое он не мог точно назвать. Это было не только разочарование — это была слепая ярость, которая сжала его изнутри. — Сука, приём! Ты слышишь меня? — прорычал он, схватив его за плечо и поворачивая к себе. Бутхилл стоял, глядя на него, и в голове его крутились вопросы, на которые не было ответов. Он не помнил отца трезвым, только такого, каким тот был теперь — замкнутым, с заспанным взглядом, с выражением лица, лишённым какого-либо интереса к окружающему миру. Он не знал, когда отец был человеком, а не тенью. Почему он так пил? Почему когда-то зашёл в их жизнь, обещая что-то, а потом просто оставил мать и детей в разрушении? Почему теперь, когда необходим, он исчезал в пьяном тумане, не замечая, как сходила с ума вся семья? И сейчас, стоя перед ним, Бутхилл не понимал. Не понимал, почему этот человек, который когда-то называл его сыном, просто исчезал, поглощённый своей слабостью, разрушая всё на своём пути. Парень резко схватил отца за шиворот и с силой швырнул на пол. Тот не успел среагировать — рухнул, неуклюже раскинув руки, а его голова с глухим стуком ударилась о деревянные доски. Несколько человек за столом подняли взгляды, но никто не двинулся с места. В воздухе повисло напряжение, пропитанное запахом дешёвого алкоголя и табака. Бутхилл ждал, пока тот придёт в себя и поднимется. Ему самому это давалось с трудом — в груди бушевала ярость, пальцы дрожали от напряжения, но он заставил себя стоять неподвижно, наблюдая, как человек, которого он когда-то звал отцом, пошатываясь, поднимается на ноги. Они с трудом выбрались на улицу — отец спотыкался, его шаги были неуверенными, а Бутхилл тащил его вперёд, сжав зубы. Ночной воздух обжигал кожу после затхлого духа бара, но злость внутри не утихала. — Кто ты такой и что хочешь?.. Долг? Я верну, не кипятись… — пробормотал отец, пытаясь сфокусировать мутный взгляд на сыне. Его голос был сиплым, нетвёрдым, будто и сам не верил в собственные слова. Как только они вышли за порог, Бутхилл сжал кулак и резко ударил отца под дых. Тот сдавленно охнул, согнулся пополам, хватая ртом воздух, и на секунду поднял мутный взгляд на сына. Может, хоть так очнётся? Хоть так поймёт? — Ты опять всё пропил? Опять забрал у матери последние деньги? Отец лишь дернул плечом, будто отмахиваясь. — Право имею… — Право? Ты имеешь право пить, как свинья, но не кормить семью? Ты имеешь право срывать злобу на матери? Да ты не имеешь право даже дышать этим воздухом! Гнев застилал его глаза. Он сжал в руке холодную рукоять пистолета — того самого, что выдали ему на работе. В висках стучала кровь, но мысли не успевали сложиться во что-то осмысленное. Всё произошло быстрее, чем он успел осознать: резкое движение, палец на спусковом крючке, глухой выстрел. Пуля ушла в землю, взметнув облачко пыли. Грохот выстрела разорвал ночную тишину, отразившись от стен, эхом прокатившись по улице. Бутхилл хотел припугнуть, чтобы тот, наконец, начал говорить трезво, чтобы его слова были не полны упрямства, а честности и раскаяния. Отец дёрнулся и попятился назад. Его взгляд метался, то останавливаясь на Бутхилле, то устремляясь в сторону, как у зверя, загнанного в угол. Но внезапно он оступился — пятка задела выступающий из земли кирпич, и тело потеряло равновесие. Глухой удар раздался в тёмной тишине переулка. Голова отца с треском встретилась с чем-то твёрдым — возможно, с обломком старого ящика или куском битого кирпича. Его тело дёрнулось, а потом обмякло, будто вся жизнь разом вытекла из него. Бутхилл застыл. Он не сразу осознал, что произошло, лишь смотрел, как под головой отца медленно растекается тёмное пятно. Мужчина слабо дёрнул рукой, пальцы скребнули по земле, но больше не поднялся. Бутхилл опустился, не в силах оторваться от сцены перед собой. Он всё ещё не понимал, что только что случилось. В его голове было пусто, но что-то внутри шевелилось, будто не давая покоя. Он присел рядом с телом, не в силах оторваться. Пальцы дернулись, не зная, что делать. Парень похлопал того по щекам, не замечая, как его рука дрожит. — Алло… просыпаемся… — сказал он тихо, пытаясь заставить этого человека хоть как-то отреагировать, хотя сам знал, что это бесполезно. Отец его никогда не слышал. И сейчас не исключение. Тишина, только звук его собственного дыхания наполнял воздух. — Эй… — выдохнул он, но ответа не последовало. Бутхилл моргнул, пытаясь сосредоточиться, но взгляд сам собой опустился вниз. Тёмная, липкая лужа медленно расползалась по земле, змеясь между камнями, впитываясь в пыль. Она уже достигла его ботинок. Он ничего не чувствовал в данный момент. Ни страха, ни сожаления, ни облегчения. Только пустоту. Отец всегда был для него чем-то далёким, бесполезным, ненужным. Парень смотрел на неподвижное тело перед собой, но сознание будто отказывалось воспринимать картину целиком. Будто это происходило не с ним, не здесь, не сейчас. Он медленно вытянул руку, собираясь снова похлопать его по щеке, но замер, не решаясь дотронуться. Ладонь зависла в воздухе, а потом опустилась обратно. Лужа крови темнела под слабым светом фонаря. Ярость, которая так сильно захлестывала его несколько минут назад, теперь отступила, оставив после себя только пустоту. Бутхилл чувствовал, как дыхание стало тягучим, а сердце пропало где-то в груди. Все, что он ощущал — это тяжесть, которая не позволяла двигаться, стоять или даже думать. Он посмотрел на тело отца, которое все ещё лежало неподвижно, и вдруг понял, что внутри его самого ничего не изменилось. Вся та злость, вся та боль, которую он долго носил в себе, просто исчезли. Вместо них осталась странное чувство опустошения. Он не знал, что делать дальше, не знал, что должно было последовать. Этот момент казался не настоящим. Его воспоминания о детстве, о том, как он когда-то был привязан к этому человеку, теперь были настолько далекими, что он едва ли мог вспомнить, что чувствовал когда-то. В его памяти всплыли смутные обрывки: моменты, когда отец был трезвым, когда его глаза не были затуманены алкоголем, а его руки не дрожали. Словно не было тех бесконечных ночей, когда все было в хаосе — когда отец исчезал неделями, возвращаясь с пустыми руками и опустошенным взглядом. В те редкие дни, когда он приходил домой не пьяным, Бутхилл вспомнил, как они садились за стол. Казалось, что тогда у них был настоящий дом, когда они ели хлеб с мясом и овощами. Словно это была другая жизнь. Но почему-то это все казалось далеким, чуждым, как иллюзия. Он чувствовал, как его сознание сопротивляется, не позволяя себе верить в эти воспоминания. Это же не могло быть правдой. Он знал, что все это — лишь плод его отчаянной потребности найти хоть что-то хорошее в своем прошлом, что бы оправдало его отца. Но в реальности этого не было. Была только пустота, была только бесконечная рука боли и разочарования, которую он ощущал теперь. — Бред, — прошептал он себе под нос, словно пытаясь избавиться от этих ненужных мыслей. — Этого не было. Этого никогда не было. Он сидел неподвижно, как если бы все происходящее было не с ним, а с кем-то другим. Тело его отца лежало безжизненно, но Бутхилл не мог заставить себя встать и уйти. Он сидел рядом с ним, но не чувствовал ни страха, ни жалости. Только какую-то странную пустоту, тяжесть, которая не позволяла ему двигаться. Он не знал, что делать. Он не знал, что нужно. Как будто этот момент был неизбежным, как будто именно так всё и должно было закончиться. Отсутствие сожалений — было просто нечто, что казалось совершенно правильным. Странно, но он не чувствовал вины. Всё было так, как должно было быть. Он не хотел бежать звать на помощь. Он не знал, что сказал бы, если бы кто-то появился. Он сам не понимал, что это значило — стоять и наблюдать за этим. Понимал ли он, что отец мёртв? Не осознавал. Возможно, он даже не хотел этого осознавать. Как будто он всё время ждал этого момента, а теперь, когда он наступил, не знал, как реагировать. Всё, что он знал — это, что ему нужно сидеть здесь и пережить это. Как будто это была неизбежная часть его жизни, которую он не мог изменить.