С возвращением

Шинобу много раз говорила ей: “Чтобы что-то получилось, надо попытаться достаточное количество раз”. Канзаки пытается, но этого почти никогда не бывает достаточно. Она прекрасно знает, что сейчас будет, но разочарование все равно разливается по ее телу, разбавляя уже ставшие до боли привычными страх и отвращение - и ничего не может с этим поделать. Иноске замирает, как зверь, уловивший запах хищника; она чувствует, как напрягается его спина, прежде чем он ловко выпутывается из ее рук и молча усаживается у нее в ногах так, чтобы больше ни в коем случае не касаться. Его взгляд блуждает по комнате, ищет, за что зацепиться; Хашибира дышит тяжело и сбито, как если бы она его ударила в поддых, пока тот спал и совсем не ждал этого. Он всегда был, как сплошной оголенный нерв: ощущал все происходящее вокруг в разы сильнее других, и от него было не скрыться, не утаить, не обмануть - даже демонам это было не под силу, куда уж ей. Чье-либо присутствие, как и все окружающие его эмоции, Иноске улавливал, казалось, самой кожей - и они поглощались, усиливаясь в нем десятикратно, прежде чем он выдавал свои, ответные - несдерживаемые, быстрые, хлесткие. Хашибира не говорил, но Аой и так догадывается: каждый раз, когда она вспоминает, а её живот скручивает от отвращения - он это чувствует также оглушающе громко, как если бы она била его наотмашь в висок или опускала бы с головой в ледяную воду зимнего озера. Аой уже сбилась со счета, в какой раз это происходит. Врешь, журит снисходительно голос в ее голове, все ты знаешь прекрасно - это уже восьмой. Канзаки хочется кричать от бессилия, но едва ли это поможет. Ей уже ничего и никогда не поможет - кажется, даже вечно идущий напролом Иноске начинает это понимать; и на его месте она бы ушла и больше не возвращалась еще после их третьей попытки. Опять врешь. Да, на его месте она бы не связывалась с Канзаки Аой изначально - разве не чувствовал он, когда подходил к ней впервые, всю глубину её надлома, не ощущал тяжелой, душной пустоты у нее внутри? Иноске откашливается и, не зная, куда деть руки, неаккуратно перевязывает пояс хакама. Ему, наверное, еще хуже, еще более неудобно и неловко, но он упрямо ищет повод остаться, как будто это что-то может изменить. Канзаки уже ничего не хочет - только бы перестать себя чувствовать так беспомощно, так больно и так противно. В целом, чувствовать что-либо можно перестать - все равно ни к чему хорошему это в ее жизни еще не приводило. - Давай читать, - хрипло предлагает Хашибира, и протягивает первую же книгу до которой дотягивается, не глядя ни на переплет, ни ей в глаза. Это могло бы быть мило - Великолепный Хозяин Горы стремится наверстать упущенное и всерьез обучиться грамоте. Это могло бы быть полезно для него - теперь, когда отряд охотников прекращает свое существование, ему придется искать себе место в новом, идущем вперед мире без демонов, к которому он оказался так не готов. Это могло бы ей льстить - она одна из самых образованных людей, с которыми он знаком, так что кого еще ему просить о помощи? Но Аой прекрасно знает - это все лишь унизительно, и единственное, что она не может понять во всем происходящем - это какого черта Иноске Хашибира все еще здесь. Канзаки упрямо отталкивает протянутую ей книгу и переводит взгляд на потолок; даже с пола она может разглядеть каждое пятно и каждую трещину. - Перестань меня мучить и просто сделай со мной уже, наконец, что ты хочешь. Или уходи отсюда. Навсегда. Насовсем. Закончи восемь раз начатое или найди себе кого-то, кто сможет дать тебе все, как и когда ты этого желаешь, заслуживаешь… или оплачиваешь. Иноске недовольно щелкает языком в ответ и подскакивает одним быстрым движением - его сдержанности хватает ровно до тех пор, пока она ему не перечит. - У тебя лицо, как у олененка перед медведем - ничего я с тобой делать не хочу! - отвечает он ей оскорбленно, почти обиженно. “Хашибира и его поэтичность,” - горько думает про себя Аой. “Спасибо, что не мерзкая жаба,” - усмехается про себя Аой. “... все ты хочешь.” - поджимает губы Аой; она не слепая и видит прямое тому доказательство, которое Хашибира так пытается скрыть от нее поясом от хакама. Канзаки громко втягивает воздух через сжатые зубы; стремительно растущее раздражение добавляется к противно-привычному диссонансу, который она чувствует в который раз. Восьмой. Хашибира стоит, смотрит на нее с высоты своего роста, пока она все лежит на полу неподвижно, и не уходит - опять, и опять молча ждет от нее чего-то, как будто она знает нужный ему ответ. Ничего она не знает. Ничего она не хочет. Аой могла бы ему подыграть, взять предложенную им книгу и сделать вид, что ничего не случилось. Иноске бы быстро отвлекся на изучение новых иероглифов, громко бы ругался, что все линии друг на друга похожи, и потом обязательно бы ее чем-нибудь рассмешил - у него это достаточно легко получалось. Она бы снова забылась ненадолго в приятном мгновении и вспомнила, как же хорошо дышать полной грудью. Но потом все обязательно повторится - опять, и опять, и опять - и с каждым разом все больнее, все противнее, все глубже. Канзаки так устала от этого. Ему тоже, конечно же, должно уже было до тошноты надоесть. - Неужели не знаешь что и как? - вырывается злее и с большей издевкой, чем она планировала - вот она, впервые и только в этом достойная наследница Шинобу Кочо: кроме как спрыскивать слова ядом больше ничему так и не научилась. Канзаки, в отличие от него, все видела. Канзаки все помнит. Канзаки все знает. Аой тонет в своем бессилии, разбрасывает в стороны руки, сгибает колени и раздвигает перед ним ноги в молчаливом, отчаянном приглашении - просто сделай, и это, наконец, закончится - края юкаты утягивают бедра почти до боли, и шире их не расставить. Но этого достаточно: она видит, как дергается его кадык, как его взгляд замирает - все он хочет, и хочет сильно - как он смотрит бесконечно долго и сжимает челюсти с такой силой, что ей слышно, как клацают зубы. Все он знает, как. Иноске не двигается и весь поджимается, как пума перед прыжком, и Аой прекрасно понимает, что сама напросилась; и мысль эта одновременно вызывает и ужас, и ожидание скорого облегчения - ощущение неизбежности пытки для нее становилось мучением гораздо более жестоким, чем само будущее истязание. Только бы это не длилось бесконечно долго, как тогда. - Какая же ты дура, - выдавливает из себя Иноске так сдавленно и так тихо, что сначала она не уверена, послышалось ли ей. В подтверждение его слов сёдзи за ним захлопывается с оглушающим треском. Сожаление и стыд финальным касанием завершают ее букет ощущений, но Хашибира уже слишком далеко, чтобы почувствовать перемену - впрочем, это и к лучшему. Может быть, в этот раз он осознает всю глубину ее безнадежности, и теперь его гордость, наконец, возьмет верх над его упрямостью, и он уйдет. Навсегда. Насовсем. Аой обнимает колени руками и поворачивается набок, прислонившись щекой к шероховатой поверхности татами. Все же, зря она на него в этот раз сорвалась - он же только хотел, как лучше, как правильнее, как его научили. Интересно, были ли это советы его друзей, мудрость Ойран, с которыми он тогда жил - а только ли жил или было там что-то ещё? - или наставления Столпа Звука и трех его жен… Аой не решается выйти даже на ужин - к счастью, девочки слишком заняты пациентами, чтобы обратить на это внимание; у опустошенной Канзаки нет сил натянуть для них даже тень вежливой улыбки. Впервые за последние месяцы Иноске ночует в предоставленной ему гостевой комнате; и его отсутствие обжигает холодом внутренности еще больше, чем уже ставшее привычным ей отвращение. Канзаки выбрасывает из беспокойного сна, когда она начинает улавливать копошение и напряженный гул голосов в саду. Она не может разобрать ни слова, до нее доносятся лишь выкрики девочек и напряженные мужские возгласы - Хашибира - и плохое предчувствие сворачивается клубком у нее в животе, пока она наспех натягивает форму, пускается бегом по коридорам поместья и, не останавливаясь на то, чтобы надеть сандалии, спрыгивает с энгавы. Промерзшая за ночь почва холодит ступни, но Аой не обращает внимания - все, что она замечает, это озабоченный взгляд Нахо, которая судорожно развешивает под прохладным осенним солнцем простыни, силуэт Киё, который спешно перемещается от окна к окну, открывая ставни нараспашку, и тень Канао, которая, выскочив лишь на секунду на улицу и бросив на землю охапку белья, снова скрывается в здании. И у всех - марля, неровно повязанная поверх их лиц в несколько слоев. Аой чувствует, как ее сердце уходит в пятки. - Стой, где стоишь! - выкрикивает ей Нахо, выставив перед собой обе ладони и делая несколько шагов, отдаляясь от нее. - Не подходи! - вторит ей Киё, высунувшись из окна. - Мы только что отправили господина Иноске за тобой, но вы, кажется, разминулись. Канзаки останавливается в нескольких метрах от входа в лечебное крыло, в котором застыла Суми, раскинув руки и ноги по сторонам - только бы не дать ей пройти. Аой уже знает, в чем дело, но все еще надеется, что она что-то неправильно поняла. Новая охапка больничного белья, отправленного в полет из одного из окон, бесшумно падает на землю неподалеку - следом за ним грациозно приземляется и сама Цуюри. - Истощающая болезнь, - качает головой Канао, и опускается в извиняющимся поклоне, отчего Аой приходит лишь в большее смятение. - Мне так жаль, что я поздно обо всем догадалась - вчера мы все были в лазарете без должной защиты. Пожалуйста, не подходи. Канзаки прекрасно осознает, что вероятность заражения достаточно невелика. Это далеко не первый пациент, приходящий к ним с бичом их времени, и при должной осторожности никто из девочек не пострадает. Аой прекрасно знает все протоколы, которым обучала ее Шинобу - изолировать всех дежуривших работников, закрыть прием больных, как минимум, на полторы недели. Наблюдение за симптомами, обильное питье, нежирная еда и покой… Из одной из комнат доносится удушающий, влажный кашель - кажется, что пациент пытается отхаркать часть легкого. Впрочем, так оно практически и есть; Аой знает этот звук слишком хорошо: мужчина в палате уже стоял одной ногой в могиле. - Долго вы были с ним в комнате? - Аой медленно переводит взгляд с одной девочки на другую, пока те по очереди качают головой - но сквозь слои марли на их лицах она не может разобрать, привирают ли они в попытке ее успокоить. Канзаки вздыхает и трет переносицу, осматриваясь - Иноске было не видно и не слышно, так что, возможно, его дурная голова была вне опасности. - Оставьте все мне, - командует Аой, кивая, и скрещивает руки на груди. - Идите отдыхать в ваши комнаты: к лечебнице две недели не подходить, много пить и спать. Я останусь здесь, пока … - она осеклась, не договорив; пусть их пациент и вряд ли прислушивается к ним сквозь свой нескончаемый кашель, говорить открыто об его неизбежной и скорой кончине было неловко. - Нет, - неожиданно жестко отвечает ей Канао и тоже скрещивает руки, и это застает Канзаки врасплох: едва ли она слышала настолько уверенное сопротивление - куда уж неповиновение - от Цуюри. Остальные девочки лишь молча закивали, поддерживая ее слова. - Ты теперь Кошу, и мы не можем рисковать, чтобы ты тоже заболела. Поэтому, это ты уйдешь. Аой хмурится - свой временный статус она игнорировала из принципа; в конце концов она лишь исполняла эти обязанности, пока истинная цугуко не будет себя чувствовать достаточно уверенно для того, чтобы полноценно занять место Кочо. Но во все предыдущие разы всегда оставалась Шинобу. Теперь - её черед. Канзаки открывает рот для того, чтобы выразить несогласие, но ее прерывает появившийся, как всегда из ниоткуда, Хашибира, бросающий к ее ногам плетеную корзину. Аой вздрагивает, обводит взглядом ее содержимое - на самом верху лежит скомканная юката, в спешке накинутая поверх других лежащих там вещей. Её домашняя юката. Которую, она точно помнит, буквально вчера сложила идеально ровно в своей комнате. Опять Иноске копошился по ее полкам без разрешения, пока ее не было? Канзаки чувствует подступающее раздражение - ей не до этого, у нее нет на это времени… Канао же вовсе не выглядит удивленной, напротив, она удовлетворенно кивает и, кажется, улыбается ему, но из-за повязок это почти незаметно. - Ты слышала, что тебе хвостатая сказала, - пожимает плечами Хашибира в ответ на недоумевающий взгляд, начиная разговор, как обычно, без приветствий и лишней вежливости. Он кажется расслабленным, но Аой знает его уже достаточно хорошо - тот стоит перед ней натянутый, как струна, и спокойствие его было напускным, пусть и казалось убедительным. - Я тебе уже вещи собрал, я так понял, в дом пока лучше лишний раз не соваться, вдруг там летает эта палочка Кока или как там ее... Да ты с ума сошла, ты почему босиком, глупая женщина? Аой поджимает пальцы на ногах, почувствовав покалывание и холод только после его напоминания. Но это было неважно - важно было то, что все присутствующие уже успели сговориться и определить все их дальнейшие действия, пока она спала у себя в комнате - глава семьи из неё, конечно, так себе, хотя едва ли это было для кого-то неожиданностью. Аой хмурится еще сильнее и отворачивается от Иноске, с ним она разберется потом. - Именно потому, что я - Кошу, я останусь здесь, а вы - нет, - обращается она к Цуюри, на лице которой не дрогнул и мускул. - Не только глупая, но еще и глухая, - вклинивается опять Хашибира, не давая Канао даже и шанса ответить - в любом случае, сейчас они были заодно, и та явно была не против. - Сказано же, тобой нельзя рисковать - так что иди обуйся, и мы уходим на… как его? - смотрит тот на Киё в поисках поддержки. - Карантин, - ласково подсказывает та, продолжая согласно кивать. Чуть ли не впервые в жизни Канзаки вынуждена отстаивать свою позицию без чьей-либо поддержки вовсе, и ей кажется, что смерть от ярости, действительно, возможна - она сама вот-вот от нее задохнется. - И давно ты стал частью рода? - раздраженно обращается она снова к Иноске, который, в который раз, только мешал и наводил суматоху там, где не требуется. - Тебя это не касается. Аой прекрасно подмечает момент, когда даже напускная усмешка стекает с его лица; она почти чувствует кожей, как атмосфера вокруг них резко остывает - может быть, именно так воспринимает окружающий мир Иноске, только еще более остро? Канзаки вмиг становится неуютно, и холодок пробегает по ее спине от позвоночника до начинающих замерзать уже пяток - она явно надавила на очень больное место, не особо отдавая себе в этом отчет. Хашибира щурится - очень, очень недобро - и, наклонив голову вбок, выплевывает в ответ почти без раздумий: - А в вашей семье, я смотрю, все традиционно приносят себя в жертву, даже когда можно было все обсудить и обойтись без этого. Аой кажется, что он выбил ей весь воздух из легких; лучше бы, и правда, ударил - было бы не так больно. Она слышит тихие вздохи и шорохи за спиной; Иноске в нападении, как обычно, сопутствующий ущерб не учитывает и своим выпадом бьет не только по ней, но и по всем присутствующим. Да и как он вообще может такое говорить? Из всех людей здесь, разве он не видел того демона и его силу своими глазами? Не ему ли, если и не быть благодарным Шинобу, то хотя бы отнестись к ее поступку с пониманием? Ему ли не знать, как сильно от его фразы Аой хочется взвыть? Канзаки открывает рот и не может выдавить из себя ни слова. Она очень хочет на него накричать и одновременно успокоить начинающую всхлипывать позади Суми. Аой давит в себе порыв сжать кулаки и ударить так сильно, чтобы наглый, озлобленный оскал, наконец, исчез с его лица, но замечает, что Иноске смотрит не на неё - тот в ожидании не сводит взгляда с Канао, которая тоже еще не издала и звука. - Аой, пожалуйста, не подвергай себя ненужной опасности, - кланяется снова Цуюри. - Я не хочу потерять тебя или кого-то еще, когда этого можно избежать. - И я тоже, - почти выкрикивает Канзаки, хватая за плечо стоящую рядом Киё и толкая ее в сторону дома. - Поэтому быстро пошли все вон. Аой уже очень давно не занималась всерьез, но ее тело все еще помнит годы изнурительных тренировок - поэтому она легко уворачивается от руки Канао, которая пытается ее остановить, ловко и быстро проскальзывает ко входу в лечебное крыло и уже со спины, пинком - а что ей еще остается - выталкивает упрямо вцепившуюся в дверной косяк Суми на улицу. Они еще совсем юные, что они могут ей сделать; Канзаки чувствует укол вины за применяемое насилие, но у нее нет времени - и терпения - договариваться. Она видит моток марли, оставленный на полке у входа, тянется к нему рукой - пока она будет подниматься по лестнице, как раз успеет повязать себе защиту на рот и нос, так что и переживать не о чем - и почему в ее семье все такие упрямые. - Иноске, - слышит Аой за спиной разочарованный голос Канао. Цуюри его просит о чем-то без слов, просто зовя по имени, но Канзаки даже не успевает удивиться их слаженности. Аой чувствует, как ступни проскальзывают по деревянному полу в безуспешной попытке зацепиться, пока Хашибира, занырнув ей подмышку, давит плечом в сторону выхода и отрывает ее от земли. Канзаки спешно расставляет руки в разные стороны, но только больно бьется локтями о дверной проем, пока тот выносит её на улицу, не обращая никакого внимание на сопротивление - и все, что она видит, это его спину и мельтешащую землю под его ногами. Унизительное дежавю. - Ты что творишь? - ревет Аой, пока Иноске, придерживая рукой за бедро, поправляет ее, словно неудобный мешок на плече. - Отпусти меня! - Полторы недели, говоришь? - спрашивает он Канао, как ни в чем ни бывало, пока свободной рукой забрасывает лямку корзины на другое плечо. Навстречу им выбегает радостная Нахо, сжимая в руках оставленные у порога жилого дома дзори, и с легкостью закидывает их внутрь поверх скомканной юкаты, всеми силами избегая разъяренный взгляд главы их семьи. - Лучше две, - после недолгой паузы отвечает Цуюри и, в отличие от других девочек, спокойно смотрит прямо в глаза Канзаки, не моргая. - Судя по тому, насколько Аой близка к нервному срыву, отдых явно не помешает. Такого предательства Канзаки не ожидала. - Пожалуйста, не волнуйся о нас, с нами все будет хорошо, - кланяются ей на прощание Цуюри и покорно выстроившиеся за ней в линию девочки, безбожно игнорируя ее ругательства и попытки высвободиться из захвата. Аой даже не подозревала, что она знает так много бранных слов - ей никогда не приводилось использовать их в разговоре с кем-либо, но когда забор их поместья скрывается из виду за стеной леса, она больше себя не сдерживает. Иноске не подает виду, что он умеет разговаривать, добрых десять минут, пока Канзаки поминает все, на чем свет стоит. Потом она называет его дикарем, животным, свиньей - перечисляет самые различные и унизительные варианты; но тот даже не пытается опровергнуть ничего, только молча продолжает идти, то и дело подбрасывая ее повыше, чтобы не уронить с плеча. Хашибира даже не реагирует, когда, в отчаянии, Аой бьет его широко раскрытой ладонью, а несколько раз, не сдержавшись, и кулаком по спине - все равно, что укус комара для него - и продолжает идти ровно, словно она и корзина с ее вещами ему вовсе не в тягость. Спустя какое-то время Канзаки, наконец, затихает. В глубине души она уже понимает, что Канао была изначально права, но признаться себе в этом - и в том, что она, действительно, собиралась сделать большую глупость и подставить под удар всю их семью - было непросто. Может быть, ей и правда надо было немного отдохнуть - Аой уже и не помнит, когда она это делала в последний раз, а врач в таком состоянии может принести больше вреда, чем пользы… - Все сказала? - почти заботливо спрашивает у нее Иноске спустя минуту тишины, и она не видит, но чувствует надменную усмешку у него на лице. Аой заходится новой волной ругательств и в этот раз пытается нанести ему удар хотя бы коленом. Спустя полчаса он, вдруг остановившись, сбрасывает ее на землю - нарочито неряшливо, но так, чтобы она все же головой не ударилась - и указывает подбородком на бегущий у их ног ручей. - Ты так долго орала, что, наверное, пить хочешь? Сама забота. К огромному сожалению Аой, правда была на его стороне, и вместо ответа она лишь молча опускается на колени и, придерживая волосы рукой, жадно припадает к источнику воды. Хашибира удовлетворенно хмыкает, выуживает рукой дзори из корзины и бросает к ее ногам. - Дальше сама пойдешь, неблагодарная. Канзаки грозно смотрит на него исподлобья, утирая запястьем рот. - Куда? Иноске пожимает плечами, как будто это само собой разумеющееся - они же с Канао уже все обсудили и договорились, как это она еще не знает? - В поместье Хозяина Горы, конечно же. Аой замирает, натягивая дзори на левую ногу. - То самое, которое тебе подарил Господин Убуяшики? Иноске кивает. - То самое, в котором никто, кроме тебя, никогда не был? Хашибира снова кивает и опять пожимает плечами. - Я и сам там не бываю. Но хвостатая сказала, что у вас теперь Палки Кика летают в воздухе или как-их-там-называют , поэтому нам надо уйти куда-то, где их нет. Вот так просто - Хашибира Иноске почти год не подавал и вида, что у него есть свой собственный дом, ни разу не приглашая даже самых своих близких друзей. А сейчас ведет ее туда, даже разрешения у нее не спросив - ничего особенного, ничего подозрительного. У Аой нет ни сил, ни желания объяснять, почему это неприлично, почему об этом лучше никому не распространяться и не рассказывать. В желудке у Канзаки показательно громко урчит; не получив ни завтрака, ни ужина накануне, ее тело явно намекало о том, что в последнее время заботились о нем средне. - Если ты там никогда не бываешь, мне будет что приготовить на обед? - вздыхает Аой, сдаваясь - в конце концов, лучшее, что она может сделать в нынешней ситуации, это перестать спорить. Иноске чуть ли не светится от гордости, пока отвечает. - Я уже все продумал: по дороге зайдем в деревню Киётаки и купим, что нужно, на рынке, - и так кивает своим собственным словам, словно он делится с ней какой-то божественной истиной. - Деньги я с собой взял. Вопрос о том, кто именно будет готовить, явно перед ним не стоял. Аой вздыхает и послушно поднимается с холодной земли. Её утренняя злость постепенно сходит на нет. Частично от того, как, не спрашивая, Иноске протягивает ей шпажки с данго, которые он купил, пока Канзаки подбирала овощи у другого уличного продавца. Приятного аппетита он ей, впрочем, не желает - как обычно - и молча кивает в ответ на благодарность, всеми силами стараясь не показать, что ему ее слышать приятно. Частично от того, как неожиданно спокойно и странно ощущается простая, размеренная жизнь. Аой теряется в этом новом ощущении стабильности, которое никогда не чувствовала до этого - демонов больше нет, организация охотников в процессе расформирования, никто из ее друзей и знакомых больше не уходит на задания без определенности вернуться. Теперь можно просто ходить по рынку, выискивая лучшие овощи, можно обратить внимание на ткань для кимоно и не переживать, что в нем фехтовать не так удобно, как в форме - и, может быть, когда-то ее можно будет даже купить. Можно дурачиться, ходить вдоль прилавков с украшениями, пока не надоест, и не бояться рано наступающих осенью сумерек. Можно взять сладости и есть их, медленно прогуливаясь по саду камней, и не спешить обратно. Можно жить. Аой облизывает бобовую пасту с пальца - все, что осталось от данго - и не может вспомнить, когда она в последний раз никуда не спешила. Может быть, Канао в очередной раз была права - даже спустя столько месяцев после битвы не было и дня, чтобы она могла разрешить себе расслабиться. Может быть, отдых - действительно то, что ей нужно. Гулять бы так по деревне, есть приторные сладости и смотреть на карпов в пруду - и дышать. Иноске не отстает от нее ни на шаг. Сначала Канзаки, немного раздраженно, думает, что он ей не доверяет и боится ее побега. Но когда Аой поднимает на него глаза, то не может сдержать улыбки; смелый и бесстрашный Хашибира растерянно оглядывался по сторонам и то и дело незаметно ловил пальцами ее за рукав, как будто ему не хватало еще одной точки опоры, чтобы удержаться. Ему некомфортно, когда вокруг много кричащих людей - а вот уж где тихо не бывает, так это на рынке - и ему явно слишком шумно, слишком громко и слишком много эмоций и чувств, исходящих от всех вокруг. Рядом с ними ругается один из покупателей, резко переходя на повышенные тона, и Канзаки видит, как проступают желваки на лице Иноске. Пожалуй, на сегодня им больше ничего не нужно. Может быть, если они будут иногда приходить сюда, как на тренировку, то Хашибира постепенно привыкнет, и общественные места не будут больше так его мучать? Как это мило, уже строишь такие планы, а сама-то с ним наедине боишься остаться сегодня, - хохочет - и только сейчас имя всплывает в ее памяти - Энму, и Аой упрямо качает головой, как будто это поможет выбросить его голос, хватает Иноске за рукав и утягивает за собой в сторону горы Такао. В этот раз Хашибира слишком оглушен окружением, чтобы почувствовать, что с ней что-то не так - но это и к лучшему, она не готова с ним разговаривать. Они идут долго; возможно, в этом вина Аой, которая то и дело спотыкается о корни многовековых деревьев, пока они пробираются вверх по склону вдоль леса Ироха. Иноске, напротив, затих - умиротворение и спокойствие гор, которых ему так не хватало на рынке, явно его расслабляют, и он лишь то и дело придерживает ее за локоть, никак не комментируя её неосторожность. Вокруг - никого - только крики птиц, дикая роща и журчание ручьев, стекающих в долину, из которой они пришли. Аой привстает на цыпочки и пытается рассмотреть, видно ли с их высоты поместье Бабочек - кажется, они должны были быть с нужной стороны. - Надо залезть на дерево, - подает голос Иноске, не оборачиваясь. - Зачем? - моргает Канзаки, отвлекаясь от собственных размышлений. - Чтобы твой дом увидеть, - пожимает плечами Хашибира, и, не глядя, показывает пальцем в определенную точку. - Он - там, но из-за кроны не видно. Как он может быть таким дурнем в одни моменты, и таким проницательным - в другие? Она же ничего не сказала и не спросила, как он с такой легкостью догадался? Почему-то тот факт, что он так точно знает, где именно находится их поместье, разливает очень теплое ощущение в груди, и Аой лишь издает непонятный звук в ответ, смущаясь, и ускоряет шаг. Ограда вырастает из ниоткуда - Аой поднимает голову от шишок под ее ногами, и взгляд упирается в высокий забор, ограждающий почти такую же большую территорию леса , как и имение сестер Кочо. Иноске наваливается всем весом на железную калитку; та с громким скрипом поддается, нарушая покой природы, и медленно открывается, пропуская путников во внутренний сад. - Я обычно перелезаю, - почти оправдывается Хашибира, закрывая дверь, которая снова издает пробирающий до костей звук. - Калитку надо смазать, - предлагает Канзаки, пожимая плечами. - В следующий раз надо будет принести масло. Так просто - говорит, даже не спрашивая разрешения и не задумываясь, будет ли этот следующий раз. Аой с трудом удерживает смешок, оглядываясь вокруг: садом это место назвать сложно, потому что в нем царит хаос под стать своему хозяину. Мох, дикая трава и маленькие проростки сосен торчат отовсюду, не следуя никакому порядку, но Иноске плавно проплывает сквозь это сумасшествие со спокойствием Будды и запрыгивает на энгаву своего дома. Канзаки следует за ним и замирает перед открытыми сёдзи, скрестив руки на груди, пока Хашибира молча растворяется в темноте комнат. - Кого ждем? - показывается его силуэт в проеме спустя время. Канзаки молчит и не сводит недовольного взгляда с его ног, и Хашибира, издав тяжелый вздох, скидывает дзори так, что те улетают по разные стороны. - И приглашение в дом, - тоном недовольного учителя отвечает Аой - есть все-таки принципиальные вещи в воспитании, которые даже Хозяину Горы придется усвоить. - Это хорошее дело, - ухмыляется Иноске в ответ и, развернувшись, направляется в следующую комнату. - Жди-жди. Уже Аой тяжело вздыхает, наклоняется, чтобы выровнять разбросанную им обувь и оставить свою рядом с его сандалиями - ее дзори кажутся почти детскими на их фоне. - Прошу прощение за вторжение! - нарочно громко кричит она - да чтоб ему стыдно было - и перешагивает через порог. И ахает. Если от вида сада можно было стыдливо прикрыть глаза и сделать вид, что это еще дикий лес не закончился, то от слоя пыли внутри толщиной с ее палец было впору падать в обморок. Может быть, и правда, лучше было бы не разуваться. И дом был абсолютно пустым, кроме пыли в нем и не было почти ничего. Канзаки решает никого и ничего больше не ждать и, словно у себя дома, проходит туда, где, по ее ощущениям должны храниться инструменты. Аой достает оттуда метлу и немного завонявшуюся тряпку - она не хочет знать, как долго та тут лежала - и приступает к уборке. На Хашибиру надежды здесь нет - он только путается под ногами, поэтому она отправляет его то за водой, то за дровами, лишь бы не мешался, и достаточно быстро хотя бы основная комната начинает выглядеть обитаемо. Иноске, надувшись, молча разводит огонь в ирори. Аой думает, что это прекрасный момент для нравоучений. - Нельзя в такое состояние приводить свой дом! - начинает она, показывая почерневшую от грязи тряпку в ее руках. - Дом - это отражение хозяина, его души, его жизни! - Отстань, - отмахивается от нее Хашибира, но взгляда не поднимает - хотя обычно он подскакивает и начинает либо оправдываться, либо объяснять, почему то, что она говорит, не имеет значения. - Когда возвращаешься домой, надо всегда говорить “Я дома”, - игнорирует его грубость Канзаки, встав над ним и положив руку ему на плечо, как когда-то над ней стояла ее старшая сестра. - Это не просто фраза, это - ритуал. Это значит, что все в порядке, и ты вернулся туда, где твое место или где дух твоей семьи. - Я же сказал, отвали, - дергает рукой Хашибира, вырываясь, отходит от начинающего разгораться пламени и почти сбегает в другую комнату. Аой поджимает губы - она прекрасно знает, что тот не до конца понимает, как грубо он звучит, но ей все равно становится обидно, и она упрямо следует за ним в сторону кухни, такой же пустой, как и гостиная. - Так говорить нельзя, - продолжает Канзаки, прекрасно отдавая себе отчет, что это звучит немного по-детски. - Я тебе тут все намыла, так что прояви уважение ко мне, - Хашибира издает мученический стон в ответ, но она это тоже игнорирует. - И прояви уважение к своему дому. Иноске разворачивается так резко, что рукой задевает одну их немногих тарелок, стоящих - кто знает сколько - на одной из полок. Он ее мог бы несколько раз поймать в воздухе, но не делает этого, и посуда с громким звоном разбивается о пол, но тот даже не обращает на это внимания. - Да что вы пристали все ко мне, - чуть ли не ревет Иноске, и Аой вздрагивает - может быть, она могла бы причитать и поменьше, но едва ли ее нравоучения должны вызывать такой гнев. Даже у Хашибиры, который ненавидел, когда его уличали в каких-либо слабостях. - Что Гонпачиро, что тупой Моницу, что ты, Сазаки, - Канзаки, наверное, никогда не слышала от него столько неправильных имен подряд, и лишь неловко разводит руками в ответ в немом вопросе. - Не дом это мне. Он раздраженно отбрасывает ступней осколки тарелки и уходит дальше по коридору, пока не открывает сёдзи на улицу. Аой разрывается между тем, чтобы навести порядок, позвать его по имени или молча следовать - в итоге выбирает последнее, семенит вслед, стараясь не пораниться о куски фарфора, и осторожно спрыгивает за ним на холодную землю. Осеннее солнце уже почти совсем не прогревает, и изо рта вырывается облачко пара, пока легкие обжигаются о морозный, горный воздух. - Стой, - взывает к нему, наконец, Аой, когда ветка сосны больно впивается ей в пятку, а другая нога соскальзывает с камня, покрытого мхом. - Обуйся, дурак! Замерзнешь! Ну постой же… Иноске уже висит на заборе - ему это все намного проще дается, он быстрый, сильный и привыкший ходить босиком по промерзлой почве - наверное, но она же все равно переживает, пусть это и глупо. - Возвращайся, - кривится ей Хашибира в ответ и кивает обратно на дом, сидя уже на ограде, свесив ноги - и правда, калитка ему не нужна была абсолютно. - Замерзнешь. И падает спиной по другую сторону забора. Аой дергается, но услышав, как быстро удаляются его шаги по сухой листве, выдыхает - как минимум, приземлился он ничего себе не сломав. - Иноске Хашибира, вернись немедленно! Так он и вернулся, конечно. Аой упрямо стоит еще несколько долгих минут, пока пальцы не начинает сводить от холода и, выругавшись под нос - только за этот день она это сделала больше, чем за всю свою жизнь - возвращается обратно в дом. Решив уже и не прекращать поток брани, она осторожно собирает осколки фарфора на кухне, залетевшие в коридор, и оглядывается вокруг. Дом был большой - но, стоя в нем в одиночестве, она ощущала скорее тоску, чем восторг. Аой прошлась по всем комнатам здания, осматриваясь, но почти нигде не было ни личных вещей, ни каких-либо других следов пребывания хозяина. Наверное, на месте Иноске она бы тоже не проводила здесь много времени - слишком уж тихо, пусто и неуютно тут было одному. - Все равно не повод не убираться, - бурчит Аой, как будто он ее может услышать и, проведя пальцем по пыльной полке, вздыхает. Гостеприимству ему еще надо поучиться - только кто ж его учить будет без его желания? Канзаки вешает медный таз над горящем ирори и возвращается к корзине с овощами, которые они принесли с рынка. Дурень ушел босиком в лес, без хаори, и кто знает, когда вернется - так что придется его отогревать супом. Ножей в доме, тоже, не было. Мысленно попросив прощения, Канзаки расчехляет один из его ничиринов, оставшихся стоять в углу у входа, и принимается нарезать им морковь, надеясь, что хозяин дома никогда не узнает об этом. С другой стороны, даже если узнает - сам виноват.