С возвращением

Канзаки широко зевает и потягивается, прежде чем тихонечко отодвинуть перегородку без единого скрипа. Поместье Бабочек еще спало, а в жилом крыле комнаты были маленькие, огороженные лишь бумажными сёдзи - чихни только, и сразу все обитатели проснутся. Аой ставит сандали на полку, осторожно проскальзывает в комнату и передвигает панель, закрывая проход. Ночное дежурство выдалось неспокойным, но успешным: еще один день, когда количество живых пациентов в начале и конце её смены не изменилось. Еще один день, когда она может чувствовать себя чуть менее виноватой перед Шинобу Кочо. Канзаки стягивает с себя медицинский фартук, осторожно откладывает его в сторону и, усевшись на пол, начинает расплетать волосы. Комната была крохотная: пять шагов в длину, четыре - в ширину, и вся её, немного жалкая, но все же жизнь умещалась в этом маленьком пространстве. Она пришла сюда маленькой девочкой в окровавленной юкате, и из имущества у нее была только кукла - эта самая кукла, выцветшая и потерявшая вид, все еще сидела на столике, как напоминание о жизни до встречи с демонами. Прошло больше десяти лет, и когда-то пустая комната теперь заставлена книгами так, что в ней с трудом можно было найти место для чего-то ещё. Кто-то должен был занять место Доктора Кочо, кто-то должен был пользоваться всеми знаниями, которые так скрупулезно собирала Госпожа Шинобу. - Мама… Аой вздрагивает, и коленки неприятно царапаются о татами. Снаружи разгорался восход, но сквозь бумажные перегородки свет почти не просачивался, и потому она не сразу смогла рассмотреть силуэт незваного гостя. Впрочем, сам Иноске считал себя гостем очень даже званым. В комнате было жарко, и он лежал поверх её футона, разбросав руки и ноги в разные стороны и занимая большую часть пространства. И как она его не заметила сразу? Аой сжимает ладони в кулаки несколько раз, чтобы унять дрожь в пальцах. Какая же она все-таки пугливая, неосторожная и невнимательная. Какой позор для отряда охотников. Хашибира дышит рвано, тяжело и с таким надрывом, как если бы он был в самом эпицентре сражения. Возможно, в своем сне он этим и занимался - и хотя прошли месяцы после его падения в Бесконечный замок, не было еще ни одной ночи, чтобы он мог спать спокойно. Аой заботливая и не ищет мести за свой собственный испуг, хотя могла бы оставить его наедине со своими кошмарами, пока переодевается - и потому она сразу подползает к нему так тихо, насколько это возможно, и мягко треплет его за плечо. Иноске вздрагивает, шумно выдыхает и открывает глаза. В рассеянном полумраке ей почти не видно его лица, но она уверена, что он, в отличие от неё, видит её прекрасно даже в темноте. - Футон - для того, чтобы спать в нем, а не на нем, - с укором шепчет она, придерживая верхний слой постели. - А это - чтобы укрываться, и не занимать всю комнату своими большими ногами. Хашибира смачно зевает и закидывает на её плечо руку. Она у него тяжелая, спросонья он силу не контролирует, и Аой чуть прогибается под её весом. - Ну наконец-то ты пришла, а то я устал тебя ждать, - Иноске тянет её на себя и, несмотря на сопротивление, через несколько секунд она уже лежит вплотную к нему. Он опять с голым торсом. Жарко, даже если они лежат не накрывшись. - Отпусти, я все еще в медицинской форме, - она пытается отползти, но большая, горячая рука крепко держит её за талию. Даже спросонья он в разы сильнее ее. - Я грязная… Канзаки не выдерживает и широко зевает. Как же она устала. - Ну и какая разница, - сонно тянет Хашибира и подтягивает её к себе ближе. - Я тоже не мылся ещё. Ей хочется съязвить “Оно и чувствуется”. Ей хочется напомнить “Вообще-то это моя комната”. Ей очень хочется узнать, в какой параллельной реальности живет Иноске, и почему он решил, что он может приходить к ней, как к себе домой. Но Аой проваливается в сон до того, как придумывает ему ответ. Она открывает глаза почти в полдень и первое, что она видит - Иноске, который задумчиво переворачивает страницы её книги про яды, хотя едва ли может понять что-либо из написанного. - Господин Убуяшики подарил тебе целое поместье, - подает она голос и потягивается, пока не упирается рукой в стену. - Вообще-то тебе сюда нельзя. В целом, никому не было дела до нее и её гостей до тех пор, пока они не нарушают покой больных. Хашибира морщит нос, бросает книгу на пол - Аой делает два медленных вдоха через нос, чтобы успокоиться, и не комментирует это только потому, что ни одна страница не помялась - и быстрым движением встает во весь рост. В его присутствии её комната кажется еще меньше, чем она есть на самом деле. - Не хочу, - с детской прямотой отвечает он, и протягивает ей руку. - Я голодный, пошли завтракать. Они идут сквозь когда-то оживленные улицы деревни и не встречают никого на своем пути в лапшичную. Иноске ест за троих, пока она с трудом осиливает свою порцию, и рассказывает ей о своей последней миссии: о том, как он случайно оказался на вокзале и опять ничего не понял, как увидел первый в своей жизни огромный корабль - и как он только не тонет? А ещё, а ещё, а ещё… Она слушает и улыбается; ей просто хорошо от того, что он снова вернулся живым и может рассказывать ей каждую интересную для него мелочь. Потому что каждый раз, когда Хашибира уходит, Аой не может найти себе места от тревоги. Они возвращаются в её комнату, как если бы других мест в этом мире больше не существовало. Иноске послушно усаживается на место, где ночью был разобран футон, терпеливо ждет, пока она переносит несколько важных записей в медицинский журнал, и смотрит, как она старательно выводит причудливые иероглифы, которые он еще не знает. Аой отвлекается, украдкой смотрит на него тоже, но быстро отводит глаза. Хашибира же не знает приличий, и она чувствует, как его неподвижный взгляд прожигает в ней дыру. Когда Канзаки, наконец, закрывает журнал и делает строгое лицо, тот не может сдержать усмешки. - Я закончила. Что хочешь делать? А он только и ждет этого вопроса. Иноске оказывается перед ней так близко и так быстро - боги, как он только может двигаться так стремительно - что она неуклюже валится на пол локтями. Хашибира нависает над ней; она только слышит скрип столика, который тот без лишней осторожности подвинул собой, а он смотрит на неё… как сытый хищник и улыбается так, что внутри все сводит. - Давай целоваться. Аой нравилось наблюдать за людьми и подмечать самые маленькие детали, характеризующие каждого её пациента или просто знакомого. Например, как Незуко смешно привставала на цыпочки, прежде чем легонько поцеловать Зеницу в щеку. Агацума очаровательно краснел и смущался, пряча лицо в начинающих отрастать волосах, и осторожно трепал в ответ рукав её кимоно. Или как Танджиро, олицетворение самой нежности, всегда держал за руку Канао, где бы они не находились, и украдкой касался губами её лба, легко-легко, почти неуловимо. Иноске же целовался влажно и горячо, не сдерживаясь, как и ни в чем другом в своей жизни - просто потому, что ему хочется. И он был повсюду: его руки поглаживают ее колени, касаются лица, пересчитывают ребра, ловко пробравшись под юката. Хашибира прижимается к ней, и она ощущает жар кожи через слои их одежды, чувствует, как вздымается его грудь с каждым вдохом; она почти видит, как сердце качает по венам не кровь, а жидкую, первобытную силу. Ей кажется, что мир вокруг кружится, и только Иноске непоколебимо возвышается над ней, как гора, и если она не ухватится за него, то её унесет течением или ветром в Бесконечный замок... Но он здесь, в этой маленькой и жаркой комнате, спрятанной в лабиринте поместья - и теперь её никто и никогда не найдет. К чести Иноске, он никогда ни к чему не принуждает; возможно, это скорее заслуга его друзей, которые жестко и не по одному разу обозначили ему границы, которые ему самому абсолютно-нельзя-ни-в-коем-случае-переходить. Но Аой и так всё знает - она видела свитки с картинами в библиотеке Госпожи Кочо, читала в об этом в медицинских книгах и слышала, как другие женщины горячо обсуждают мужчин в чайном доме. Она сама уже в возрасте для того, чтобы быть женой - и об этом ей не переставали напоминать пьянчуги в городе, продавцы в лавках и даже случайно проходящие мимо незнакомцы. Хашибира дышит ей в ухо и по-животному громко втягивает носом запах её волос, осторожно прикусывает и сразу же зализывает шею и плечи - это совсем не напоминало человеческие ласки, но Канзаки уже и не помнит, как сначала ей это казалось диким и неправильным. Иноске так делал во всем - обрушивался на нее и её границы дозволенного, как цунами, и только её самые стойкие и непоколебимые столпы оставались несломленными. Хотя, если бы хотел, и позвоночник бы ей сломал одной своей ладонью. Он приподнимается над ней, улыбается - так, что все зубы видно - и несколько секунд довольно рассматривает её, прежде чем опять зажать между собой и полом. Аой тоже успевает бросить на него взгляд - и краснеет, потому что Иноске, как всегда, без рубашки, а завязки его хакама ослабли под трением, а там, а там… Она сотни раз видела обнаженных мужчин - каждый её день состоял из обработки их ран, переодевания и мытья. Канзаки слышала десятки насмешливых и пошлых комментариев от пациентов, то и дело ловила голодные взгляды прохожих, от которых только хотелось поскорее отмыться, но почему-то она оказалась абсолютно не готова к смущению, которое испытывала сейчас. Иноске прижимается к ней и опять целует - почти кусает; она слышит клацанье их зубов и не может не думать о том, что она только что видела то, что сейчас чувствует своим бедром. Она никогда не находила в себе сил спросить, бывал ли он уже с кем-то и откуда знает, что делает - неужели все только по наитию? А когда они были в квартале удовольствий с Господином Тенгеном, была ли там гейша достаточно настойчивая, чтобы провести его из мира мальчишек в мир мужчин? Может быть, ей даже не надо было настаивать, может быть, Иноске, как обычно, пришел и взял, что хотел... Потому что Иноске ни к чему не принуждает - но у неё тоже ослаб пояс, и юката сама собой задирается; Иноске никогда сначала не спрашивает - он делает, и если на него не кричат, не останавливается - и его огрубевшие от рукоятей мечей пальцы уже там, где никто и никогда не дотрагивался. Аой замирает и не знает, что ей делать и куда смотреть, и потому переводит взгляд на неровно стоящий стол и куклу на нем, склонившую голову под таким углом, как будто бы ей сломали шею. И ей кажется, что она умирает, потому что ей не вдохнуть, и она, крепко зажмурившись, вспоминает то, что так надеялась похоронить в памяти годы назад. Оно выходит на поверхность её сознания так резко и неожиданно спустя годы небытия и топит её, топит, топит. - Какая ты красивая, - восторженно тянет монстр, так похожий на человека, и убирает окровавленной рукой прядь волос ее сестре за ухо. Анами дрожит и старается не двигаться, но даже из угла, в котором зажимается Аой, ей видно, как беззвучно текут слезы и капают на татами. Канзаки всеми силами старается не смотреть на тела родителей, в которых так много странных дыр, и из животов которых выползают страшные красно-розовые змеи - она еще не осознала, что это их внутренности. - Это твоя сестренка, да? - сладко тянет не-человек, и Аой лишь сильнее прижимает к себе куклу. Ей так хочется, чтобы стены расступились и спрятали её, как её родители прячут футоны по утрам, но мама и папа больше не кричат и не двигаются, а её сестра лишь тихо плачет, прижимая к себе руки. - Она тоже такая красивая, будет очень жалко, если она умрет такой маленькой, да? Анами кивает, хватается за подол одежды мужчины; он совсем не похож на демонов на картинках, которые они видели, у него нет рогов, нет крыльев, он почти человек - и от этого еще страшнее. - Пожалуйста, Господин, не трогайте её. “Господин” - её сестра всегда была красивая и образованная, и даже когда она говорит с убийцей их родителей, даже когда плачет, даже когда готова умереть - она использует самый уважительный тон из существующих. Мама всегда говорила, что, в первую очередь, надо быть вежливыми. Из угла видно, как юката спадает с тела её сестры, как подрезанное мечом - а Аой показалось, что мужчина провел только пальцем по ткани. Канзаки не может не смотреть - их комната такая маленькая, ей некуда деться - как демон странно двигается, не может не слышать, как от каждого такого рывка её сестра вскрикивает. Она не может не видеть, как на белоснежной коже расцветают алые полукруглые цветы, и не может не содрогаться каждый раз, когда Анами постепенно затихает, и мужчина то переворачивает её, то делает что-то еще, и её сестра снова заходится криком, и все начинается по новой. Никто не приходит на помощь. Аой кажется, что это никогда не закончится. Когда на горизонте светает, лужа крови её родителей уже растеклась почти по всей комнате. Она сжимается в клубок в углу, и прячет подбородок в объятии куклы, когда монстр с глухим стуком отбрасывает Анами - Аой видит, как часто и резко вздымается грудь, и слышит её булькающие, затихающие хрипы. Не-человек садится на корточки рядом и треплет маленькую Канзаки по голове. Никогда еще прикосновение не вызывало у неё такой первобытный ужас. - Маленьким девочкам надо спать, - почти ласково произносит мужчина, и перед тем, как провалиться в небытие, Аой смотрит в глаза, на радужках которых выгрированы иероглифы, и не может отвезти от них взгляд. - Когда ты вырастешь, надеюсь, ты будешь такой же красивой, как твоя старшая сестренка. Кто знает, может быть нам еще повезет встретиться? Нет ничего более ненасытного, чем голод хищника. Она падает в мир кошмаров, и ей снятся лес и волки, разрывающие семейство диких кабанчиков - и всё, что она может, это слушать, как постепенно затихают визги маленьких поросят, и неотрывно смотреть, как дергается нога огромного, уже мертвого животного, когда десятки зубов вгрызаются в его спину. Когда она просыпается, Солнце уже высоко. Вокруг - звенящая тишина - ни пения птиц, ни шума людей на улице. Анами тоже уже не хрипит. Аой задыхается. Она чувствует ледяной пот, проступивший на лбу, и ей кажется, что все её внутренности - хотя она прекрасно знает, что это анатомически невозможно - завязали в несколько узлов, как оби на кимоно. Иноске тяжелый, он давит так, что ей не сбежать, не уйти, не спрятаться - её комната такая маленькая, куда бы она не делась, она всегда будет на виду. “Отпусти, пожалуйста, отпусти” - Аой не может издать ни звука, а в ладонях нет даже доли силы, чтобы оттолкнуть его от себя. И ей кажется, что она тоже кукла, с соломенными руками-ногами, только хребет еще не перебит - но это дело времени. С ней тоже можно делать все, что угодно, и ничего за это не будет. - Эй, - Аой почти не слышит его голос сквозь гул своего сердцебиения в ушах, но заставляет себя перестать жмуриться. - Ты чего? Он отдаляется - ненамного, все еще слишком близко, страшно и не вдохнуть - и смотрит озадаченно, почти напуганно. Иноске такой красивый - с красными щеками, чуть опухшими, влажными губами - но вместо того, чтобы, как обычно, позволить себе чуть-чуть полюбоваться, её почти выворачивает остатками завтрака. Она, наконец, отмирает и судорожно выползает из-под него. Татами почему-то кажется одновременно скользким и липким - или это так вспотели её ладони? Аой забивается в угол, как можно дальше - опять, и опять ей не спрятаться, опять стены не засасывают её и не дают убежища, опять она задыхается от страха совсем одна, и защитить её некому. Вокруг только бумажные сёдзи, без единого пятнышка крови, и Иноске на расстоянии вытянутой руки. - Все ж нормально было, я… я не хотел? - Хашибира растерянно спрашивает и приподнимается на четвереньки, чтобы подползти к ней ближе. Аой дергается, сжимается еще больше - какая же она все-таки жалкая. - Не подходи. Не подходи. Не трогай. Пожалуйста, пожалуйста, оставь в покое, она больше не может, ей больно даже дышать. Иноске садится на колени и смотрит на неё, почти неподвижный. Он смотрит и не понимает, потому что в его мире - в бесстрашном, жестоком, но простом и понятном мире он говорит все, что он чувствует и думает без каких-либо сомнений, а не сидит, забившись в угол и еле-еле сдерживая рыдания. Слезы начинают течь сами и капают на татами, на котором нет кровавых разводов. - Эй, - опять предпринимает попытку диалога Хашибира. - Тебе больно? Я что-то сделал не так? Все и ничего. Её тело, наконец, сбрасывает оцепенение и как будто бы судорожно решает, что ему делать теперь - атаковать или бежать? Иноске осторожно дотрагивается до её щиколотки - и касание горит, как будто он плеснул на него кислотой. - Не трогай! - она пинает его руку и как же ей хочется кричать. - Иди к себе домой! Это - мой дом, хватит, хватит приходить, как будто ты здесь хозяин, хватит. Она же только что задыхалась - откуда в ней столько силы и злобы? - Уйди, пожалуйста, уйди, оставь меня. Пожалуйста, хватит. Хватит. Хватит. Хватит! В комнате опять нечем дышать. Аой вскакивает, резко отодвигает перегородку и вываливается в коридор, но даже не замечает боли от ободранных коленок. Она сначала пятится - и видит, как Иноске что-то говорит ей, но не слышит ни слова из-за гула в ушах, а потом разворачивается и бежит, бежит, бежит. Она прячется в помывочной на другом конце поместья, где в это время обычно никого нет, и, обхватив себя руками, наконец, позволяет себе разрыдаться. Аой плачет в голос, сжимает складки распахнутой юкаты, и ей так больно и так жалко себя. Канзаки рыдает так, как никогда в своей жизни не позволяла, и спустя время проваливается в беспокойную дрему прямо на полу. И это хуже кошмара. Она во сне и наяву одновременно; не хочет, но не может не думать о кимоно, которое разрывалось от легкого прикосновения демона, о криках, которые волнами отражались ото всех стен и татами так бесконечно долго, и о том, как неестественно были вывернуты руки ее сестры, когда она увидела ее тело при свете дня. Когда она выходит, вечереет. Аой кутается в юкату, которую так и не удосужилась перетянуть заново поясом, и возвращается в комнату по коридорам, которые кажутся такими же бесконечными, как в мире Музана. Ей так стыдно перед Иноске. Он же ни в чем не виноват. Канзаки рассматривает перегородку в свою комнату и ищет в себе смелость войти к себе же домой. Одна из перекладин сёдзи треснула - кажется, на пути к бегству она надломила её и даже не заметила. В ладони, наверное, тоже остались занозы. Хашибира все равно знает, что она в коридоре, и прятаться от него бесполезно. Аой делает несколько длинных вдохов и открывает дверь. Но в комнате никого нет. Она обводит взглядом помещение, которое теперь кажется бесконечно пустым. И почему ей было так страшно? Столик, книги, документы - все было разложено идеально ровно, совершенно не так, как она их оставила. Наверное, Иноске ждал её и, не зная, чем себя занять, пытался навести порядок - пытался её порадовать. Но, не дождавшись, ушел? Аой замечает небольшой сверток на столике и, уже зная, что примерно в нем будет написано, расправляет. “Нагоя, шесть девушек пропали за последнюю неделю. Срочно.” Возможно, если бы не ворон, он бы дождался. Но даже если бы он был тут - как она может даже начать объяснять ему, в чем дело? Её сознание услужливо нарисовало из памяти лицо Иноске - Аой приходилось часто его видеть в лазарете, скорчившегося в агонии переломов и ран, но никогда еще она не видела его таким… полным боли и непонимания, как когда она в ужасе пятилась от него, как от демона. Он ведь, и правда, не хотел. И не виноват. Канзаки сминает записку в руке и опускается на татами, обхватив колени. Слез больше не было, но горло жгло, и, стиснув зубы, она продолжала сидеть в тишине, пока не стемнело. Если вдруг это было их последней встречей, она никогда себе этого не простит. А она лучше других знала, что, даже без Музана, охотники продолжали умирать.