С возвращением

Иноске не возвращается - ни через день, ни через три, ни даже через пять. Каждую минуту, когда её мысли не заняты работой, Аой считает. Она считает километры, разделяющие их поместье от Нагои, считает среднюю скорость Хашибиры и необходимое ему количество часов сна в день. Потом считает, сколько же дней нужно на дорогу туда и обратно - и выдыхает. Только туда - два с половиной дня пути. Столько же - обратно. И еще несколько дней на охоту; если это и правда демон, а не очередная городская легенда. “Да Иноске за день управится, там дел-то раз плюнуть!” - самодовольно утверждал он каждый раз перед тем, как уйти, и еще ни разу не возвращался так быстро, как обещал. Канзаки казалось, что проверять терпение на прочность было одним из его любимейших занятий, наряду с поеданием ее готовки и зажимания по углам - последнее, к ее собственному стыду, вызывало у неё тоже какое-то нездоровое, ничем необъяснимое привыкание. Но через неделю его отсутствия такие подсчеты больше не успокаивают. Иноске никогда не посылал ей письма - “зачем, я приду и все сам расскажу”; Аой же подозревала, что он просто стеснялся писать, ведь иероглифы - “это сложно и надо много учить”, а хирагана - “для детей, а он не ребенок”. Она билась с ним уже несколько месяцев, но Хашибира ненавидел быть не лучшим в чем-либо и был упрям, как ишак на соседской ферме; и сколько бы доводов и уговоров она не приводила, их продуктивный разговор заканчивался весьма быстро. Все его тело, включая неразумную голову, было твердое, как скала, и только самолюбие было хрупким, как фарфоровая ваза - ни дай Будда чуть надавить! Аой захлопывает медицинский журнал и устало трет покрасневшие глаза. Её дежурство закончилось несколько часов назад, но она решает провести полную ревизию инвентаря в кладовой. Потом она собирает все грязное белье, которое ей попадается под руку - а этого у них в больничном крыле в достатке - и в течение часа упрямо и по несколько раз застирывает их в холодном тазу, и еще полчаса - развешивает. Затем она суетно начинает готовиться к предстоящему вечеру - на самом деле, Канао спрашивает, нужна ли ей помощь с готовкой, и только тогда Канзаки вспоминает об их ежемесячном званом ужине. Она спешно убегает на кухню, усиленно делая вид, что ни о чем не забыла; обычно за ней такого не водится: Аой всегда аккуратна, исполнительна и организована. И то ли Иноске так пагубно влиял на ее когнитивные способности, то ли малое количества сна - и тот урывками - за последнюю неделю, но вдруг комната, в которой она проводит по несколько часов в день, кажется ей чужой и незнакомой, и она то и дело неловко обжигается о начинающие разгораться угли, спотыкается о всегда стоящий на том месте сундук и с громким звоном роняет на пол медный котел. Канзаки готовит, стараясь не смотреть на часы каждую минуту, и еле слышно ругается сквозь сжатые зубы: глупый Иноске, который не может отправить ей даже короткой весточки, глупая она, которая до сих пор режется до крови, пока измельчает лук, и глупый-глупый-глупый этот самый лук, от которого так предательски слезятся глаза… Когда она перестает видеть даже очертания кухонной утвари, Аой раздраженно отбрасывает нож - все таки пальцы ей еще могут пригодиться в жизни - и цепляется за край стола обеими руками до боли в костяшках. Вдох. Ведь даже если - когда, когда, когда, а не если - Иноске вернется, ей придется ему все рассказать. Она вот уже неделю пытается понять, почему - и чего именно - она так тогда испугалась, но не может объяснить этого даже себе. Выдох. А даже если она найдет в себе силы с ним поделиться, станет ли он вообще слушать? Хашибира никогда не отличался терпением, да и не обязан терпеть или ждать ее - вокруг столько девушек, которые могут дать ему все, что он захочет, по первой же его просьбе… А многие - и без просьбы вовсе. Вдох. Может быть, если бы она призналась во всем старшей сестре, то Канаэ могла бы её понять и помочь: она всегда находила правильные слова, всегда могла дать совет и утешить, всегда улыбалась и дарила тепло каждому встречному. Кочо-старшая была полна принятия, понимания и любви - наверняка она бы нашла способ поделиться с ней свой смелостью и силой, обняла бы ее крепко-крепко и помогла бы найти новую точку опоры. Выдох. Но Доума убил её, точно также, как и Шинобу, точно также, как тот, другой демон - её родную семью, и у неё больше никого не осталось в этом мире, кого можно было бы спросить о чем-либо. Вдох. Теперь она сама осталась за старшую - больше некому. Она теперь в ответе за изломанную Канао, которой ещё только предстоит пережить самое страшное. Смерть, боль и потеря безжалостно дышат ей в спину, и Канзаки должна быть готова подхватить и быть ее опорой в любой момент. Теперь на ней - воспитание трех взрослеющих девочек-сирот, на ней - уход за больными, на ней - все, что осталось от канувших в небытие сестер Кочо. Сомнения и страхи теперь непозволительная для неё роскошь. Но она… тряпка. Выдох. … ведь совсем ничего не знает - как она вообще может сделать хоть что-то полезное в этой жизни, если в свое время не нашла в себе сил даже взять меч? Какое дыхание воды, какая полная концентрация - ей бы не задохнуться в своей собственной комнате, когда она остается наедине с другим человеком. Вдох. Масло шипит. Аой утирает глаза рукавом и одним движением отправляет нарезанный лук в шаркающий котел. Кухня наполняется запахами - пахнет карри, овощами и жизнью, и Канзаки усиленно цепляется за это ощущение, как за спасательный трос, и отгораживает себя от всего мира. Вокруг растет непроницаемая стена, и к ней не проходят ни звуки, ни свет, ни воздух. У неё невыносимо болит голова, а горло и грудь сдавливает так сильно, что не вдохнуть - но картофель должен быть нарезан идеальными кубиками, такими же по размеру, как и куски свинины, иначе еда не будет смотреться красиво в тарелке. И рис надо постоянно перемешивать - не то слипнется, а Канао не любит комочки, да и перед гостями будет стыдно. А еще один из пациентов подарил ей бочку соленых дайконов… кажется, Зеницу они понравились в прошлый раз. У Аой пульсирует в висках, но она заставляет себя смотреть только на стол перед собой и не думать, не думать, не думать больше ни о чем, кроме готовки. Ей кажется, что проходит вечность, прежде чем лук, наконец, меняет свой цвет, и она может добавить мясо в котел. В её маленьком пузыре воздуха хватает лишь на то, чтобы балансировать на грани потери сознания, но этого достаточно, чтобы приготовить ужин на всех, достаточно, чтобы пережить этот вечер и, в целом, достаточно, чтобы существовать и не доставлять никому неудобства. Аой не замечает чужого присутствия, пока спину не обдает жаром и острый подбородок не начинает по-хозяйски давить на плечо. - Пахнет очень вкусно, - вместо приветствия мурлычет ей в ухо Иноске, упирается двумя руками в стол перед ней и зажимает в свои тиски, потому что по-другому совсем не умеет. - Как хорошо, что я успел к ужину. Хашибира появляется из ниоткуда - и совсем не злится, не требует, не спрашивает у неё ни о чем - как будто бы ничего между ними не случилось, как если бы все проблемы ей только приснились. Канзаки жмурится, откидывает голову и, наконец-то, вдыхает полной грудью. Его не было восемь дней, двадцать часов и тридцать минут. - Будет карри с рисом, - почти шепчет она, и, боги, как же хорошо снова дышать. - Надеюсь, тебе понравится. Грудь Иноске вздымается прерывисто и часто - он бежал, наверное, от самой станции, сколько же это километров, восемь, десять? - но Аой кажется, что это бесконечное, теплое море качает её на своих волнах, и каждая мышца в ее зажатом до спазмов теле постепенно расслабляется. - Не знаю, что это, но плохо я у тебя еще ни разу не ел, - пожимает плечами Хашибира и улыбается. У него в этой жизни все так просто - что думает, то и говорит, не стесняясь и не думая дважды. Только за это Аой готова простить ему все, что угодно. Она с радостью будет стоять так с ним целую вечность, не обращая внимания на то, как больно край стола впивается ей в тазовые кости, лишь бы он не уходил никуда снова. Но ее милость стремительно сменяется гневом, когда Хашибира сует свой палец прямиком в казан с овощами и мясом - какое же он иногда все-таки животное; Канзаки бьет его по запястью, как нашкодившего ребенка, и Иноске хохочет, отпрыгивая, показывает ей свой длинный язык и демонстративно долго облизывает соус с руки. - Ты что, горячо! - голос возвращается к ней быстро, и воздуха снова хватает не только на то, чтобы жить, но и на то, чтобы кричать. - Не переживай, вкусное это твое “карри”, - Иноске нагло показывает ей все свои зубы, и у неё ощущение, что он всегда мешал ей на кухне, и не его не было больше недели, и не по нему она скучала, лежа без сна в своей маленькой комнатке. И как только один человек мог вызывать в ней столько разных чувств одновременно? - Иди помойся, пока никто не пришел, - недовольно отмахивается от него Аой, закатывая глаза, и возвращается к готовке. - Воняешь, как дикий зверь, Танджиро с тобой за одним столом сидеть не сможет. - Ну это его проблемы, - мгновенно парирует Хашибира уже направляясь к двери, ведь молчаливое согласие не существует в его системе координат. - Что естественно, то незобразно, Монзаки, тебе ли не знать! И ухмыляется - знает, что ничто ее так не бесит, как когда он коверкает ее имя - и смотрит на неё удовлетворенно, в нескрываемом восторге от собственного остроумия. Аой хватает первое, что попадается ей под руку - идеально ровную, очищенную картофелину - и метким движением запускает ее в слишком красивое для такого засранца лицо. Тот её, конечно, на лету ловит, с его-то рефлексами, и только шире в ответ скалится, хотя куда уж шире. - Иди уже мыться в гостевой дом - нечего тут перед всеми отсвечивать, это неприлично, - повторно командует Канзаки и, понимая, что только что запущенный овощ был последним, требовательно показывает ему ладонь. - Верни. Хашибира медленно поднимает руку и, не сводя с нее глаз, с громким хрустом надкусывает сырую картофелину, довольно щурясь, пока у нее вытягивается лицо - и молча выходит из кухни. - Дурак, - бросает она ему вслед, но губы сами предательски расползаются в глупой улыбке. - Её не едят сырой! - А зря, повкуснее твоей стряпни будет! - доносится из коридора по-детски неубедительная ложь. Конечно же, мыться он пошел в ее ванную, а не в гостевой дом, как она сказала. Когда все садятся за стол, Аой кажется, что она спит и видит странный сон. Прошло столько месяцев после последний битвы - или бойни - но она до сих пор не может поверить, что Канао сидит перед ней и улыбается самой счастливой улыбкой, которую она только видела, а Незуко наслаждается человеческой пищей и разговаривает с ней на равных. Что Танджиро - пусть и больше похожий на изломанное воспоминание себя прежнего - смеется чуть тише, но не менее заразительно, чем раньше, а неизменные перепалки Иноске и Зеницу напоминают скорее разборки между братьями, чем реальные ссоры. Камадо разливает всем свое домашнее сливовое вино, и Аой никогда не пила ничего вкуснее. Пока Цуюри ухаживает за Танджиро, Агатсума с хитрым прищуром предлагает Хашибире спор, кто сможет съесть больше васаби - и тот, конечно же, как ребенок ведется, и одним движением отправляет всю горку натертого корня прямиком в рот, не оставляя и крохи своему оппоненту. За столом все взрываются от смеха, пока Иноске сначала бледнеет - и осознает, что случилось, слишком поздно - потом краснеет и озлобленно утирает слезы, которые никак не может остановить, как бы он не старался. Канзаки тоже хохочет так сильно, до колик в боку - и вдруг она снова ощущает себя частью большой, дружной семьи, и это давно забытое чувство быстро пускает корни в её раздробленном сердце - и как же ей хочется, чтобы этот вечер никогда не заканчивался. Их громкие, веселые голоса отражаются в длинных коридорах поместья, смех наполняет жизнью пустующие комнаты ее дома, а теплая ладонь на спине греет - и опьяняет - куда сильнее вина. И когда, покончив с едой, Зеницу виртуозно играет на шамисене и с восхищением смотрит, как Незуко танцует в такт его музыке, Аой не сдерживается и неловко прижимается боком к сидящему рядом Иноске несмотря на людей вокруг. Хашибира опускает на нее взгляд, улыбается - она много раз видела его неизменную усмешку, полную самодовольства, уверенности, а иногда и неприкрытой злобы, но никогда еще она не видела его таким расслабленным и… счастливым - и обвивает её рукой, притягивая к себе вплотную. Очень тихий и сладкий голос - и она прекрасно знает, кому именно он принадлежит, не умолкает - маленьким непослушным девочкам так хорошо быть не может - но в гуле выкриков и смеха ее друзей его не слышно. Почти не слышно. - Только не шуми, - Аой строго прикладывает к губам палец, когда все гости уходят в свои комнаты на ночь, и они остаются в зале одни. - Девочки наверху уже спят. Хашибира недовольно закатывает глаза, с еле слышным стуком укладывая тарелки друг на друга. - Да знаю я, - шепотом огрызается он. Аой с ужасом смотрит, как он берет в руки две горы посуды, больше напоминающие очень неровные, вот-вот падающие башни, и шипит: - Уронишь же! Хашибира вздыхает так тяжело, будто весь вес Фудзи оказался на его плечах. - Не уроню. За собой следи, женщина. Аой фыркает; вино развязало ей язык, руки - и, возможно, мозги - почему-то его ответ кажется ей очень смешным. - Так точно, Господин Иноске. В дверях он оборачивается, обводит её самодовольным взглядом, чуть щурясь - и она ничего не может поделать с тем, как стремительно багровеют ее щеки - и затем довольно кивает: - Так-то лучше, - и опять все зубы в своей широкой улыбке показывает, а у самого скулы красные от вина, и в глазах черти пляшут. Он, и правда, за один раз почти всю посуду доносит обратно на кухню и, пока Канзаки замачивает тарелки в тазу, он также бесшумно возвращается в зал за оставшимися там чашками. Почти полная луна за окном светит, но так тускло, что Аой может различить лишь очертания предметов, но этого достаточно - в конце концов, она знает каждый миллиметр этой комнаты на ощупь. Прогресс, пусть и медленным шагом, доходил и до их земель, и в лечебном крыле уже были электрические лампы - но Шинобу при жизни тяготела к традиционному стилю, и у Аой не поднималась рука проводить электричество или менять что-либо даже на кухне. Хашибира, когда хотел, мог ходить так бесшумно, что это пугало; наверное, по-другому он бы и не выжил в лесу, но Канзаки до сих пор не может привыкнуть к тому, как, особенно в сумраке, он появляется из ниоткуда и неожиданно упирается носом ей в шею. Аой вздрагивает, ведет плечом и упрямо продолжает оттирать щеткой остатки риса, пока Иноске оттаскивает ее от таза с водой. - Я не закончила, там еще осталась посуда, - тихо смеется Канзаки, но сопротивляется больше для виду. - К черту эти тарелки, - бормочет Хашибира в ответ нетерпеливо, и он так близко, его так мало, но ей так тепло. - В следующий раз будут есть руками. И правда, думает Аой, какие к черту тарелки? Она же так скучала. Канзаки, сама удивляясь приступу неожиданной смелости, прыжком усаживается на стол, на котором совсем недавно резала овощи; Иноске сразу все понимает - его вообще обычно звать специально не надо - и он быстрым, резким движением опирается на деревянную поверхность, которая еле слышно скрипит под их весом. От него пахнет лесными травами, чуть-чуть сливовым вином и ее же карри, и она никогда бы не подумала, что подобная смесь окажется такой уютной, такой пьянящей и такой родной. Аой скрещивает ноги у него на пояснице, оттягивает хаори с юкатой на его груди - она прекрасно знает, что такая одежда его все еще раздражает, и носит ее Хашибира через силу - так что зачем продолжать его мучать, когда кроме них здесь больше никого нет? Иноске в ответ издает тихий, утробный рык - и это почти трогательно, как он теряется между человеческим и животным, и почему-то Аой чувствует себя гордо: ей очень хочется, чтобы ему тоже было хорошо. В конце концов, ей и самой очень нравится чувствовать под пальцами его перекатывающиеся мышцы; она такая мягкая и тонкая, из крепкого в ней - только кости, да и те относительно хрупкие, но с ним у неё появляется ощущение, пусть и не своей, но ошеломительной, взрывной силы, которой ей так в этой жизни не хватает. Наверное, если бы она сама себя уважала чуть больше, то не позволяла бы с собой ничего подобного делать. Она бы била его скалкой при приближении, надавала бы пощечин при распускании рук и уж точно пожаловалась бы кому-нибудь из старших, чтобы их больше никогда не оставляли наедине во избежание скандала. Ох, какие бы лекции ей читала Шинобу о поведении и морали, если бы знала? Как волновалась бы Канаэ, если бы увидела следы от зубов у неё на плечах? Но Аой теперь сама себе старшая - Музан, пусть и косвенно, позаботился о том, чтобы потенциальным женихам не было у кого просить на нее разрешения. Так что теперь некому было ее поругать за что-либо, куда уж там наказать. А Хашибира… Хашибира был простым, честным и бесхитростным, а еще на удивление нежным, уверенным и, наверное, влюбленным - они никогда об этом не говорили; у него, в целом, с разговорами на трепетные темы складывалось очень сложно. Но он всегда был рядом, терпел её нравоучения и уроки письма, даже начал носить хаори и соглашался иногда выходить из дома без кабаньей маски - должно же это что-то значить? И он смотрел на нее - как никакой другой мужчина никогда не смотрел - с восхищением, трепетом и в ожидании чего-то, что Аой так и не могла разгадать. Это точно не было вожделением и похотью - этих взглядов в ее жизни было с избытком - но это было что-то очень похожее на то, что плескалось во взгляде Зеницу, когда тот смотрел на Незуко, а Танджиро - на Канао. И, сидя на неудобном столе на темной кухне в богами забытом месте, с зацелованными губами и руками в его волосах, она не сомневалась - разве может что-то, что заставляет ее чувствовать себя так хорошо, быть чем-то плохим? Конечно, не может. Они замирают одновременно, когда слышат копошение в дальнем конце коридора и шелест отодвигаемого сёдзи - как же некстати маленькая Суми проголодалась и решила устроить себе ночной перекус. И если до этого момента Аой думала, что они были также незаметны, как шиноби, то сейчас ей казалось, что они только дышат так шумно, что их может быть слышно даже в гостевом доме. А острый слух Зеницу? Уловил ли тот что-то подозрительное - с него станется, а если так, завтра этому обсуждению не будет ни конца, ни края. А другие звуки… были? Канзаки судорожно пытается вспомнить - и не может, и ее прошибает холодный пот. Она слышит легкие шаги Суми и с ужасом думает, как та сейчас дойдет до конца коридора, повернет в сторону кухни, пройдет еще несколько метров и увидит их такими… с растрепанными волосами, растянутыми кимоно, неженатыми, наедине - и из всех мест в этом доме, на кухне, заставленной грязной посудой. И если за свою честь Аой уже давно не переживает - как можно потерять что-то, чего столько лет и в помине нет - то подать плохой пример девочкам, особенно теперь, когда четыре пары глаз смотрят только на неё, она не хочет до дрожи. Иноске прижимает ладонь к ее рту, и в полумраке она различает его шальную улыбку - и если бы не Суми и не ночь на дворе, она бы точно на него накричала, потому что это не место для шуток и не время для игр, это серьезно, это неприлично, как же он все понять этого не может… Хашибира легким движением руки подхватывает её со стола и переносит весь их вес на заднюю ногу; мебель под ней скрипит напоследок, и Аой ничего не остается, кроме как вцепиться в него сильнее прежнего. Он в два легких, почти бесшумных прыжка оказывается в коридоре и также тихо - и это с ней на бедре - проскальзывает в противоположный конец и скрывается за углом за несколько секунд до того, как андон Суми освещает закоулок, в котором они только что были. Канзаки старается не дышать, пока он крадется, как воришка, по лабиринту коридоров поместья, но почему-то ее сердце готово выпрыгнуть из груди - и совсем не из-за праведного гнева или стыда. Иноске бесшумно открывает сёдзи в ее комнату и только тогда ставит ее на пол - и устоять ровно вдруг кажется непосильной задачей. Хашибира выглядывает из проема и прислушивается к происходящему на кухне, пока Аой пытается отдышаться. Осознание, как сильно они нарушают правила и как близко они были к тому, чтобы быть пойманными с поличным, на удивление приятно щекочет изнутри. - Все тихо, - довольно отчитывается Иноске и отсекает их от всего мира перегородкой. И Аой с ужасом понимает, что вся ее бравада осталась на кухне среди гор немытой посуды, а теперь стены комнаты давят на неё так, что опять не вдохнуть, и даже мысль о том, что она сейчас должна будет делать, не вызывает у нее ничего, кроме паники. Она давит в себе это чувство, заставляет себя шагнуть к Иноске и, жмурясь, вслепую накрывает его губы своими - может быть, если она очень-очень постарается, то она все же сможет пережить эту ночь, а Иноске ничего не заметит. Но отвратительное, гадкое, липкое чувство у нее в животе, снова, не проходит - и Хашибира этому не способствует, потому что он сам, почему-то, замер, но у Канзаки нет сил выяснять, почему. Аой опускается - почти падает - на татами и тянет его за собой, цепляется за его плечи и снова целует, хотя даже ей кажется, что она его, скорее, кусает. Он же мужчина, он должен хотеть и все знать за двоих, и если она будет себя вести очень тихо и не дергаться, то, возможно, ей даже не будет так уж и больно. Она переживет, она перетерпит - столько женщин делает это своей работой - значит, не может же это быть настолько невыносимо? Может быть, когда все закончится, она сможет снова дышать. Ну почему он ничего не делает? Аой держится за его пояс подрагивающими от напряжения пальцами, но не может заставить себя его развязать, и разочарованно роняет свою голову на пол с глухим стуком. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, у нее нет и никогда не будет на это сил, пусть он сам сделает с ней все, что нужно, она не будет сопротивляться, она не будет бежать, она будет послушной и тихой, только бы эта пытка побыстрее закончилась. Иноске, наконец, подает признак жизни - он отстраняется и одной рукой перехватывает оба ее запястья железной хваткой, почти до боли. И даже в тусклом свете луны она видит, как перекошено от злости его лицо. Надо было быть более вежливой, надо было быть более гостеприимной и еще более покорной; она - взрослая женщина, и она прекрасно знает, что если мужчина - или демон - злится, то это никогда ничем хорошим не заканчивается. - Я не насильник, а ты - не юдзё, - произносит он так медленно и так тихо, что у Канзаки все внутренности сжимаются еще сильнее. Лучше бы он кричал и дрался - Аой много раз видела его в бешенстве, и это еще можно было пережить. Сейчас же он был в ярости, и она чувствовала, как встают дыбом даже самые маленькие волоски на ее спине. - Так какого же черта ты творишь? Ну что она опять сделала не так? Хашибира нетерпеливо дергает ее за руки, и Канзаки инстинктивно зажмуривается, но больше ничего не происходит. Аой слышит тяжелый вздох - он явно сражался сам с собой, выбирая, проораться ли ему на нее или все же ждать ответа, и хватка на запястьях ослабевает, а потом исчезает полностью. Как же ей стыдно - но даже Иноске мог догадаться, что что-то не так, если сбежать от него, как она сделала это неделю назад. Аой набирается смелости посмотреть на него, но быстро отводит глаза - его губы сложились в такую тонкую полоску, что это вызывает почти физическую боль у нее самой. - Извини, - выдавливает из себя, наконец, Канзаки, не до конца понимая, за что именно она просит прощение. Хашибире явно не нравится ее ответ. - К черту твои извинения, - Аой переводит взгляд на татами перед ней; и как же ей хочется, чтобы ее просто оставили в покое и больше никогда-никогда не трогали. - Ты мне лучше скажи, что не так? В прошлый раз он был аккуратным, не давил и осторожно старался помочь - все по канонам Танджиро, все как учил его Зеницу. На этот раз его терпение заканчивается быстро - а обычно оно заканчивается, даже не начавшись - и он имеет на это право, но лучше бы он просто ушел и нашел себе кого-нибудь другого, чтобы донимать вопросами. - Ничего. Иноске дергается, как если бы она дала ему пощечину, и краем глаза Канзаки замечает, с какой силой он впивается пальцами в свои колени - он очень, очень старается не повышать на нее голос, и в любой другой момент она оценила бы его потуги, но сейчас сил на это не было. - Аой, - она тоже может быть упрямой и не смотреть на него, только бы он уже, наконец, ушел. Она бы и сама убежала, но у нее нет сил даже на то, чтобы встать. - Аой! - Иноске хватает ее рукой за плечо и встряхивает так, что что-то щелкает в позвоночнике, и Канзаки все-таки поднимает на него глаза. - Я чувствую присутствие демона за несколько сотен метров, - напоминает он, как будто бы она могла об этом забыть. - Ты правда думаешь, что я не чувствую… Твою слабость, разочарование, липкий и тошнотворный страх всего в этом мире? - ласково подсказывает ей голос Низшей Луны в ее голове, и ей ничего больше не слышно. Как бы ей хотелось обладать такой же чувствительностью, как Хашибира - если бы она также тонко ощущала опасности этого мира своей кожей, может быть, простое ее существование не было бы такой пыткой. Если бы у нее было острое зрение, как у Канао, она бы могла с легкостью различить все угрозы и не быть такой жалкой в своем бесконечном бессилии. Даже острый нюх Танджиро или слух Зеницу - да все, что угодно, было бы гораздо полезнее, чем она - прячущаяся за спины соратников, которые выбрали погибать, ненужная и лишняя. Как же она устала так жить. Аой плачет. Она закрывает лицо руками, сгибается пополам и упирается лбом в шероховатую поверхность татами, и все ее силы уходят на то, чтобы быть тихой и не разбудить спящих на этаже девочек. Ночь душит ее воспоминаниями, и хотя она так старается продолжать идти дальше, этого все равно недостаточно; все, что она может, это рыдать на полу, как маленькая, слабая девочка - прямо как тогда, и ничего за эти года не изменилось. Канзаки сопротивляется, когда Иноске тянет ее на себя - ей и так тошно оттого, что он ее такой видит, но тот не обращает на ее слабые потуги никакого внимания, усаживает ее к себе на колени, обвивает своими широкими, горячими руками и покачивает ее, как большое, теплое море. Аой прячет лицо у него на плече, и стыд перед ним быстро сменяется благодарностью - какое же это приятное чувство не быть в одиночестве, когда хоть кто-то спрашивает и слушает. И она рассказывает - о том, что она ела на самый последний ужин со своими родителями, о том, какое красивое кимоно было у ее старшей сестры, о том, как она до сих пор ненавидит сёдзи с изображениями журавлей - именно на них первыми брызнула кровь из разорванной аорты ее матери, замарав за несколько секунд когда-то красивый рисунок. Аой не уверена, может ли разобрать Хашибира хоть что-либо в ее бесконечном потоке слов и слез, но это не так важно: Иноске обнимает ее так сильно, что ей не сбежать - и ей больше не хочется; и он сам не уходит, лишь кладет подбородок ей на макушку и качает ее из стороны в сторону. Хашибира ничего не говорит - он никогда не был в этом силен, никогда не умел подбирать слова, как Танджиро, да и что он может ей сказать? Есть ли вообще хоть что-либо в этом мире, что может помочь? Все, что он может для нее сделать, это держать ее, пока она не затихнет, и потом аккуратно переложить на футон, когда она незаметно для себя провалится в сон. Иноске надеется, что этого достаточно хоть для чего-нибудь - намного больше чужого превосходства он ненавидит чувствовать себя беспомощным. Когда Аой просыпается, в комнате больше никого нет - но тишину почти сразу же разрывает громкая перебранка между Агацумой и Хашибирой во дворе, которые опять что-то не поделили. В глубине души она рада, что у нее есть возможность побыть в одиночестве и собраться с мыслями, прежде чем выйти к гостям, и она медленно переодевается, еще медленнее расчесывает волосы и собирает их в хвосты, старательно игнорируя опухшее лицо в отражении зеркала. Канзаки возвращается на кухню, где все еще стоит таз со вчерашней посудой, и смотрит на деревянный стол в надежде, что она вспомнит хоть что-то - было ли это сном, или вчера она правда была счастлива и полна жизни? Сможет ли она опять улыбаться и перестать быть вечно надломанной и опустошенной? Но, прикоснувшись к поверхности, на которой накануне чувствовала себя такой бесстрашной и смелой, Аой не ощущает ни толики силы - лишь сожаление. Вся ее жизнь состояла из упущенных возможностей, но почему-то именно эта отдавалась болью, намного острее обычного.