С возвращением

Как только до нее доносятся скрип открывающейся сёдзи и шаги с улицы, Аой натягивает на свое лицо самую спокойную улыбку из всех возможных и усаживается на колени около ирори. Весь дом был теперь таким чистым, что можно было есть с пола в любой из множества пустующих комнат; и идея заставить Иноске ужинать именно так выглядела заманчиво… но Канзаки знала, что для всеобщей безопасности в каждый момент времени хотя бы один из них должен вести себя по-взрослому и быть выше обид - и, судя по скорости, с которой Хашибира сбежал от нее в лес, едва ли он был в состоянии сделать это сегодня. У него было много хороших качеств в этой жизни - иначе Аой не терпела бы его выходки вовсе - но спокойствие, терпение и умение вести себя не были одними из них. Поэтому вот она: идеальная женщина, покорно сидящая у очага с готовой едой, в безропотном ожидании без грамма упрека, с заранее отрепетированной речью и идеальной улыбкой. Сколько не готовься, тебя это не спасет, - голос Энму звучит также реально и близко, как потрескивание углей в ирори, и как бы Канзаки не напоминала себе, что в комнате больше никого нет, она все равно не могла не прислушиваться к каждому его слову. Перегородка в гостинную с глухим стуком упирается в стену, и взгляд Аой цепляется за кабанью маску, появившуюся в проходе. Плохой знак: едва ли Иноске настроен благосклонно, если он прячет лицо и ищет успокоения в привычной и родной ему вещи. Но Канзаки не подает вида и радостно сообщает ему: - С возвращением. Иноске смотрит на нее сквозь маску и всем своим видом показывает, что прекрасно знает, какое приветствие от него ждут, и что молчит он принципиально - и что она ему сделает? Канзаки давит в себе искру раздражения; она тоже может быть такой же упертой, как и он, и вбивать ему основы вежливости до потери голоса, но сегодня неподходящий день для проверки границ их терпения. - Голодный? - спрашивает Аой, прекрасно зная, что вопрос это риторический - никогда еще она не слышала на него отрицательный ответ. - Я приготовила суп на случай, если ты замерз. - Хозяин Горы никогда не мерзнет, - подает приглушенный голос Хашибира, но скрещенные руки на груди распускает, подходит к ирори и неловко заглядывает в котел. Иногда разговаривать с ним - все равно, что разговаривать с ребенком. Аой указывает на место рядом с собой в молчаливом приглашении присесть, и Иноске, помедлив несколько секунд, послушно опускается на колени и застывает в ожидании своей порции. Канзаки медленно наливает суп и протягивает ему наполненную до краев тарелку обеими руками; Хашибира покорно ждет, пока она поставит ее перед ним, и только после этого прикасается к посуде. Второй плохой знак: тактильный донельзя и всегда ищущий телесного контакта Иноске никогда еще не избегал шанса дотронуться до нее, когда ему предоставлялась такая возможность. Аой поджимает губы, но быстро заставляет себя вернуть улыбку на лицо, и наливает вторую порцию уже себе. Это - начало конца, и ты это прекрасно знаешь. Тишина, нарушаемая только стуком деревянных ложек, давит на уши до головной боли. Канзаки покусывает щеку изнутри, пока гоняет по тарелке плавающие куски овощей, но ее желудок отказывается принимать и каплю еды. Хашибира тоже ест странно - вернее, ест он медленно, как все нормальные люди, не проглатывая всю порцию за несколько секунд, как обычно - и это только добавляет беспокойства. Иноске на нее не смотрит - только мертвые и неподвижные глаза кабаньей маски, отодвинутой на макушку хозяина во время еды, неустанно не сводят с Аой взгляда. Канзаки теряется, хотя обычно ее непросто вывести из себя - но она не рассчитывала на настолько холодное возвращение. И, самое главное, не понимала, чем оно было вызвано - едва ли их последний разговор стал для него поводом. Что-то гораздо более серьезное, чем ее истории про дом и вежливость, нависло над ними, тяжелое и болезненное - что-то такое, о чем Иноске неустанно думал весь день, если не больше, бродя в лесной тишине в одиночестве и не желая возвращаться до последнего. Что-то такое, перед чем она бессильна - иначе бы Хашибира уже все рассказал ей с порога, если бы посчитал нужным. Не буди зверя - не то разорвет тебя также легко, как и демон. Аой откладывает ложку и, не зная, чем занять освободившуюся руку, сжимает подол юкаты - разговаривать не о работе ей всегда давалось непросто. - Утром я сказала кое-что, что не должна была, - начинает она отрепетированное десятки раз во время уборки извинение, лишь бы заполнить тишину между ними. - Если бы Шинобу была здесь, я уверена, она с радостью приняла бы тебя в семью. Было грубо с моей стороны говорить, что тебя не касаются дела поместья - я знаю, что сестра была для теб… - За правду не извиняются, - весьма бесцеремонно прерывает ее Хашибира и раздраженно ведет плечом, всем своим видом показывая, что разговор ему неприятен. - Так что без обид. Врет Иноске также плохо, как и всегда, но когда Аой набирает воздух в легкие, чтобы ответить, тот лишь щурится и бросает ей предупреждающий, колкий взгляд - мол, рот закрой и оставь в покое. Канзаки опускает глаза и возвращается к ковырянию своей еды. Еще несколько минут они сидят в гробовой тишине - Аой уверена, что Иноске также некомфортно, как и ей, пока не набирается смелости снова поднять на него взгляд и не видит, что тот напряженно смотрит на горящие угли и думает. Думает долго, молча и тихо; и это уже в который раз за день странное и непривычное для него поведение - и от этого ей становится почему-то страшно. Канзаки закусывает все еще растянутую в пустой улыбке губу. О чем в этой жизни так напряженно может размышлять Иноске Хашибира, привыкший идти напролом без лишних раздумий? О чем так не хочет разговаривать с ней - или не может найти сил произнести вслух? Все ты сама знаешь. У Иноске было много славных качеств, но его главным достоинством было то, что, несмотря на грубую манеру общения и явные пробелы в его почти отсутствующем воспитании, он был добрым, сильным и надежным уже мужчиной. Именно поэтому, когда во время своего регулярного визита он вдруг не ушел с Танджиро, а, не особо спрашивая разрешения, остался в поместье Бабочек - и больше уже не уходил - Аой не отказала. Именно поэтому, когда Иноске, молча перегнувшись через ее рабочий стол и разложенные на нем документы и усиленно скрывая неловкость под своей обычной бравадой, впервые уткнулся своими сухими губами в ее и замер в ожидании реакции - она ему ничего не сказала. Именно поэтому, когда Хашибира играл с визжащими от счастья - как и положено детям - девочками во дворе перед ужином, Аой, усаживаясь на край энгавы, позволяла себе в самую малось помечтать, представляя его главой их семьи: в нем было столько сил, энергии и жизни, что их бы хватило на целый клан в несколько поколений, а не только на крохи, что остались после Музана. Но именно потому, что в глубине души он был хорошим человеком, зайдя уже так далеко и сидя перед ней в свеом собственном доме, Иноске не мог найти в себе сил - или слов - чтобы сказать ей, что он, все же… От нее так устал. Оглядываясь на все произошедшее за последние месяцы, Аой понимает, что ему было бы намного лучше, если бы он обратил свое внимание на кого-либо еще; но Хашибира, кажется, инстинктивно выбирает себе битвы потяжелее и побезнадежнее - наверное, поэтому и пошел прямиком к ней, как будто других женщин вокруг не было. Надо было его все-таки выгнать, заставляя уйти вместе с четой Камадо, а не молча показывать на колодец в ответ на вопрос, с чем нужна помощь в поместье - тогда бы он не тонул вместе с ней в ее вечной слабости, как в мерзком болоте, и не чувствовал себя таким виноватым перед ней теперь. Надо было на него накричать и остановить, а не цепляться тогда за его плечи в кабинете, не отпуская - зря она давала ему надежду на что-либо, пусть сама и не отдавала себе еще отчета, насколько она не готова ни к чему в этой жизни. Надо было не смотреть и не улыбаться ему одобрительно, когда тот искал ее взгляд и поддержку, облепленный со всех сторон детворой - тогда бы и он не улыбался ей в ответ широко, как будто он нашел свое место. Потому что его место - в объятиях сильной и любящей его женщины, а не… слабой и глупой девочки. Потому что он достоин, чтобы его общества хотели... а не сбегали от него в ужасе. Потому что ей нечего ему предложить, кроме осколков своего трусливого сердца. А кто ж такое захочет - тебе даже самой от себя противно. - Спасибо за еду, - разрезает тишину Иноске, продолжающий сидеть и задумчиво крутить уже пустую тарелку в руках, и несвойственная ему вежливость в этот момент бьет больнее, чем Аой могла себе представить. Бьет больнее чем то, что она ему сейчас скажет - но хотя бы этот удар она может принять на себя, раз Хашибира не решается произнести это вслух сам. И пусть эту речь она не репетировала вовсе, слова сами находятся и текут из ее губ так складно, как никогда еще в ее жизни. Еще бы, ты к этому готовилась с самого начала. Аой благодарит его за доброту и гостеприимство, но сообщает, что утром она все же уйдет - и уйдет одна. Говорит, что это не его вина, и что он обязательно найдет то, что ищет. Что она всегда будет готова его лечить, так что ему лучше не пропускать ежемесячные осмотры, и что девочки будут по нему скучать - так что она надеется, что забывать о них он не будет, ведь поместье Бабочек для него всегда будет открыто. Что он и, когда тот найдет, его невеста или жена всегда будут зваными гостями - и хотя мысли о другой женщине впиваются когтями во все внутренности сразу, Канзаки усиленно сохраняет лицо и голос ровным. В этот раз тело не предает ее: она сидит с идеальной осанкой, вежливой улыбкой и сухими глазами, как и подобает главе семьи. И чем больше Аой говорит, тем больше она верит в это - и хотя каждое ее слово, кажется, вбивается гвоздем ей в грудь, в конце она ощущает неожиданную свободу и облегчение; как если бы что-то, что она так долго держала в секрете, наконец, вырвалось на свободу, и больше не лежит мертвым грузом на сердце. Ему так и правда будет лучше - ей, возможно, тоже, а если и нет, то она переживет; в конце концов, ей не привыкать. Иноске хмурится, дослушивая ее тираду до конца, но оскорбленной гримасы не скрывает и смотрит на нее с такой обидой и злобой, как если бы она усомнилась в его способностях истреблять демонов. Когда Аой замолкает и делает рваный, шумный вдох - она и не заметила, как у нее сбилось дыхание во время ее пламенной речи - Хашибира, наконец, подает голос. - Все свои бредни рассказала или еще остались? Канзаки несколько раз в жизни приходилось отвергать ухаживания мужчин - это почти всегда были лежащие на койке пациенты в уже не смертельном, но все еще истощенном состоянии с затуманенным взглядом и сознанием, и в их глазах любая медсестра, приносящая хоть каплю облегчения, вставала вровень с богами. Все они ее вежливый отказ принимали по-разному - кто-то с огорчением, кто-то с разочарованием, но никто и никогда еще не позволял себе хамить ей в ответ, даже не воспринимая всерьез ее слова. Которые, особенно сейчас, она так скрупулезно и аккуратно подбирала, потому что перед ней - Иноске Хашибира, мужчина с почти нечеловеческой силой и таким же раздутым нечеловеческим самомнением, задеть которое проще простого. Может быть, стоило соврать, что дело было все-таки в нем. Канзаки открывает рот и не знает, что ей на такой выпад ответить - и Хашибира подрывается в нетерпении и опускает тяжелую руку ей на плечо, лишний раз показывая, что он никуда уходить не собирается и ее отпускать тоже не планирует. - Я спрашиваю, какую еще ерунду ты там себе напридумывала? Договаривай. Аой переходит из состояния глубокой тоски и жалости за себя в разгорающуюся озлобленность со скоростью звука - она ненавидела, когда ее слова не воспринимали всерьез, а уж тем более, когда она перед этим чувствовала себя так уязвимо. - Это ты - дурак, и не понимаешь ничего в своей жизни, - Канзаки ведет плечом, пытаясь уйти из захвата, но чувствует, как его большой палец жмет до боли на ключицу. - Отпусти меня. - Умного я ничего не услышал, - не соглашается Иноске и руку тоже не убирает, только сильнее давит. - Куда ты там собралась, а главное, зачем? - В дом Глицинии, от тебя подальше, - заводится Аой и цепляется пальцами за его запястье, предупреждающе оцарапывая его ногтями. - Отпусти, мне больно. - Потерпишь, - огрызается Хашибира, но хватка чуть ослабевает, в самую малость. - Что я там не понимаю? Аой задыхается от ярости, пытается игнорировать скапливающуюся влагу в уголках глаз, и через несколько секунд понимает, что задыхается вовсе не от злости, а от обиды - и не на Иноске, а на себя, на Энму, на Музана. Ей бы так хотелось, чтобы у нее все было также просто, как у других - но она не может себя пересилить, у нее не получается преодолеть саму себя и нет возможности забыть то, что так хочется. Будет ли ей хоть когда-нибудь легче, будет ли ей хоть когда-нибудь не так жутко - потому что даже сейчас, очень глубоко в душе ей так страшно, что рука на ее плече оторвет кусок от юкаты, толкнет ее на татами и будет делать очень, очень, очень больно и долго. И если Иноске, все же, уйдет - или она найдет в себе силы уйти, как она ему так долго и упорно рассказывала всего несколько минут назад - ей будет пусто, тяжело и больно - но больно будет совсем по-другому. Ей так хочется хоть почувствовать хоть какое-то облегчение, но как бы она не поступила - просвета не видно, и от этого хочется выть в голос. Хашибира смотрит на нее с сожалением и треплет ее по плечу уже совсем не озлобленно, а почти нежно, в неловком для него жесте поддержки. - Ты про себя думай, - советует он ей, прежде чем задумчиво почесать затылок под маской - и делает это так расслабленно, как будто бы не они только что ругались. - А я сам решу, что мне надо и где искать. Аой пытается вдохнуть, чтобы успокоиться - получается жалкий всхлип. - Мне так страшно, и я не знаю, что делать. Иноске кивает - понимающе? - и усмехается. - Так-то лучше, а то одно вранье да бредни мне тут рассказываешь в последнее время, - Хашибира убирает руку, и плечо горит даже без его прикосновения. - Спешить некуда, как-нибудь уж разберемся, - и пожимает плечами, как будто это само собой разумеющееся. Канзаки вздыхает, наклоняется вперед, чтобы упереться лбом ему в грудь, и закрывает глаза - как же все-таки хорошо, что он с ней не соглашается и не уходит, как же иногда полезно, что он такой упертый и упрямый. - Я не буду тебя больше трогать, пока сама не попросишь, - предлагает ей решение спустя несколько минут тишины Иноске, и Аой лишь про себя удивляется, откуда в нем вдруг стало столько терпения и мудрости - кажется, годы бок о бок с Камадо начинали давать свои плоды - но тот быстро развеивает это ощущение, продолжая свою мысль. - Я так однажды ходил вокруг оленихи несколько месяцев, прежде чем она к моему запаху привыкла и дала погладить детеныша своего - знаешь, какой он был мягкий и теплый? Аой не может сдержать смешка; и не потому, что его история забавна, а потому что в голове у Хашибиры параллель между его желанием погладить олененка в лесу и тем, что происходит между ними, абсолютно прозрачна, и разница между этими двумя ситуациями отсутствует. - Доедай свой суп, - отдаляется от нее Хашибира, кивая на все еще наполненную почти до краев тарелку ее остывшего ужина, и встает с пола. - Я принесу футон. Иноске свое обещание сдерживает: весь вечер он проводит в противоположном углу, лишний раз к ней не подходит и уходит спать в одну из пустующих комнат на втором этаже - и даже мужественно оставляет ей единственную в доме подушку, ведь “Хозяин Горы привык спать не земле, не то, что вы, неженки”. Канзаки благодарна ему - тот, как может, старается не доставлять ей неудобства - но ей одновременно хочется и чтобы он оставался наверху, и чтобы он пришел к ней без спроса, как он это делал обычно, и пробрался в ее футон. Она не находит в себе сил спросить, что же так его разозлило накануне; но после их перепалки Иноске кажется вновь спокойным - насколько это возможно в его случае - и в достаточно хорошем расположении духа, поэтому Аой решает лишний раз его не тревожить. - Тебе надо продержаться час, - показывает Канзаки пальцем на большие часы на рыночной площади, игнорируя мученическое выражение лица Хашибиры. - Считай это тренировкой - если сможешь вытерпеть и спокойно, - она интонационно подчеркивает последнее слово, и Иноске закатывает на это глаза, - купить все, что нужно, поужинаем темпурой. - Я все могу, - капризно тянет он ей в ответ и подпрыгивает на месте, поправляя корзину. - Ты мне обещала, что потом будем тренироваться по-настоящему, так что это ты готовься. Аой надеялась, что эта часть ее утренней мотивационной речи была забыта, но не тут-то было - Иноске показывает ей все зубы в усмешке и уверенным шагом направляется к ближайшему торговцу овощами. Во второй половине дня людей на рынке меньше обычного, но Канзаки все равно напряженно следит, как Хашибира переходит от лавки к лавке и выбирает овощи и рыбу с таким серьезным видом, как будто от этого зависит судьба всего мира. Он, конечно, не ребенок - но вокруг так шумно, что мигрень начинается даже у нее, так что сводить с него глаз она не рискует. Но спустя пятнадцать минут ничего не происходит - Иноске после каждой успешной покупки оборачивается на нее и самодовольно показывает ей язык, довольно потряхивая приобретенным в руке, и в конце концов Аой позволяет себе не стоять в одном месте, а походить вдоль прилавков. Ноги сами приводят ее к торговцу книгами - и Канзаки подбирает несколько журналов, которые бы подошли для ее уроков чтения и письма с Иноске, но они чуть не выпадают из ее рук, когда Хашибира выпрыгивает на нее со спины, щипая под ребрами. - Все купил в два раза быстрее тебя, - шумно хвастается он ей, показывая на корзину за спиной и опираясь бедром на стол лавки, и Аой быстрым шлепком сгоняет его оттуда, отчаянно краснея за бесцеремонность своего спутника под тяжелым взглядом продавца. - Иди посмотри новый футон, твой провонял плесенью, - шипит на него Канзаки, отгоняя его себя. - И ножи на кухню. Иноске азартно хлопает в ладоши в ответ, кивая, и убегает в поисках нужного торговца, расталкивая прохожих. Аой вздыхает и протягивает монеты, чтобы расплатиться за выбранные ею журналы, но продавец останавливает ее жестом руки. - Такому мужчине скучать нельзя, - улыбается он ей хитро, провожая взглядом спину Хашибиры, и протягивает ей потрепанную книгу, выуженную из-под прилавка. - Я советую Вам вот этот набор пейзажей, отдам со скидкой. Поверьте, журналы вам будут не нужны. Почему-то его улыбка кажется ей хищной. - У недотрог есть свой элемент привлекательности, но его не хватит надолго, - с пониманием добавляет мужчина, но глядя, с каким отчаянием Аой продолжает протягивать ему выбранные ею издания, с сожалением вздыхает. - Я настаиваю, возьмите этот сборник. Журналы тоже хотите? Конечно-конечно, хоть они и не такие интересные, но Ваше право. Канзаки не сбегает от него только потому, что она хорошо воспитана - или потому, что ее застали врасплох - и поэтому покорно отдает запрошенную сумму, которой бы хватило на несколько ужинов, благодарит мужчину за его интерес и пытается игнорировать слишком откровенный и оценочный взгляд с головы до ног, которым тот ее одаривает напоследок, прежде чем довольно - и мерзко - улыбнуться. Она спешно отходит, как можно дальше от лавки, и ищет взглядом Хашибиру - тот громко спорит о чем-то касательно ножей неподалеку, но выглядит перепалка достаточно мирно. Аой оглядывается и, убедившись, что рядом с ней никого нет, дрожащими руками приоткрывает книгу, на которой так настаивал продавец, и спустя несколько долгих секунд оцепенения захлопывает, борясь с желанием выбросить ее тут же в колодец - на страницах сборника были, конечно же, вовсе не пейзажи, а сюнга. Канзаки чувствует нужду умыться - то ли от непристойности самой ситуации, то ли от слащаво-довольного взгляда продавца, продолжающего следить за ней из-за прилавка даже издалека, то ли от только что увиденного изображения - но делает несколько длинных вдохов, успокаивая сердцебиение, и как можно спокойнее возвращается к Хашибире и аккуратно укладывает покупки в корзину на его спине, попутно оценивая выбранные им ножи. И вовремя: эмоциональный подъем Иноске заканчивается также неожиданно, как и начался - и вот Хашибира, только что энергичный и настроенный на победу, застывает посреди улицы и, стремительно бледнея, оглядывается по сторонам на каждый возглас и окрик. У Аой сжимается сердце - она сама почти ощущает кожей, как ему изматывающе и больно оставаться посреди рыночного хаоса, но продолжает себя уговаривать, что умение находится в толпе - такой же необходимый для выживания навык, как и умение охотиться. Но когда Иноске раздраженно дергается от очередного выкрика рядом - продавец рыбы зазывал покупателей и рассказывал о свежем улове - и с глухим стоном садится на корточки, массируя себе виски пальцами, Аой не выдерживает и смотрит на часы в центре площади. Прошло чуть больше половины от оговоренного ими времени - кажется, планку она задала невыполнимую даже для начала их тренировок. - Пойдем, - зовет его Канзаки, дергая за отворот хаори на плече. - Достаточно на сегодня. - Ничего не достаточно, - огрызается Хашибира, выпрямляясь и протирая глаза. - Я могу хоть весь день тут провести, все прекрасно. Аой вздыхает - когда это Иноске легко отступал, тот скорее предпочтет на тот свет отправиться, чем сдаться - и предпринимает еще одну попытку договориться более действенным способом: - Я слышала про место, где очень вкусная темпура, пойдем туда. - Не прошел еще час, - упрямится Иноске в ответ и раздраженно шагает в другой конец площади только для того, чтобы развернуться и пойти в обратном направлении спустя минуту - видимо, терпеть на ходу ему было проще. Выглядит это зрелище достаточно жалко - примерно также жалко, как выглядела бы она сама, если бы ей сейчас выдали меч и заставили сражаться с демоном. Когда Хашибира, делая еще один круг, снова оказывается рядом - какой же он все-таки упрямый, даже когда это того не стоит - Аой обвивает его локоть, пряча ладонь в кармане хаори, сжимает его руку в своей, и присоединяется к его "прогулке", заставляя сбавить скорость. - Осенью на горе, где ты вырос, должно быть очень красиво? - пытается она заставить его думать о чем-то спокойном и приятном - и это работает. Иноске рассказывает сбивчиво и громко, будто стараясь перекричать абсолютно все звуки вокруг, постоянно отвлекаясь и перепрыгивая с мысли на мысль - но этого достаточно, чтобы он смог дотерпеть до конца и уйти с рынка с остатками своей гордости. В последние минуты они все-таки покупают обещанные креветки в кляре - Хашибира проглатывает их, не отходя от лавки и почти не жуя - и, кажется, жизнь его начинает налаживаться. Руки ее он, впрочем, не отпускает, ни пока выуживает горячую темпуру из миски, ни пока они уходят - почти сбегают - с рыночной площади, ни пока они поднимаются в гору по промерзшей почве. Когда скрипучая калитка вновь закрывается за ними - и тут Аой вспоминает, что хотела купить масло для смазки, но это совсем вылетело из ее головы - Иноске смотрит на нее с нескрываемым восторгом и предвкушением, будто он весь день только этого и ждал. - Теперь моя тренировка, - его усмешка, больше похожая на оскал, видна даже в сумерках. - Идем. - Мне надо все разложить, приготовь пока додзё, - смиряется со своей судьбой Канзаки, разочарованно забирая корзину с покупками с его плеча и уходя в основной дом, пока тот не передумал и не потащил ее саму на спине сразу. Аой зажигает несколько андонов, и медленно, настолько медленно, насколько это возможно, начинает раскладывать по полкам кухни купленные на рынке продукты и утварь. Она всеми силами оттягивает выход из уютного и теплого помещения - как же ей не хочется больше ни бегать, ни тренироваться, но она обещала - но спустя жалкие пять минут все лежит на своих местах, и в корзине остаются только журналы. Канзаки застывает, прикоснувшись пальцем к обложке сборника "живописи", и нерешительно царапает ногтем ее корешок. Ну и чего она так боится? Прислушавшись к тишине и убедившись, что Иноске все еще в додзё, стоящем особняком в противоположном конце имения, а не в соседней комнате, Аой достает книгу и, задержав дыхание, отважно открывает первую страницу. Картинка мало чем напоминает реальных людей - пропорции кажутся извращенными, а вытянутые в странных эмоциях лица - немного жуткими, но Канзаки упрямо рассматривает композицию их тел, прежде чем перевернуть на следующую страницу. И на следующую. И еще. На пятой гравюре задержанного дыхания перестает хватать, и Аой захлопывает книгу и, наспех выудив оставшиеся лежать в корзине журналы, убегает в другую комнату и прячет все на одной из полок, где уже хранились высохшие чернила и несколько кистей. Канзаки прислоняется к сёдзи за собой и переводит дух, чувствуя поднимающуюся из живота смесь стыда, отвращения и, неожиданно, странного восторга. Щеки пылают так, будто их обожгли углями. - Ты куда пропала? - доносится до нее не крик, а вопль Хашибиры, и Аой вздыхает, подхватывает один из андонов и выходит ему навстречу во двор. Иноске ждет ее, недовольно скрестив руки и привалившись к одной из сосен. - Терпение, - отчитывает его Канзаки, будто это он виноват в том, что она так долго наводила порядок. - Иду я, иду. Под его строгим надзором она послушно пересекает сад, переступает порог его додзё, такого же пустого, как и основной дом, и ставит горящий фонарь в центре комнаты. Иноске молча протягивает ей боккэн, и Аой смотрит на него в удивлении: она рассчитывала на восстановительные тренировки, где она еще хоть в чем-то может помочь ему - в фехтовании толка от нее никакого. - Гонпачиро сражаться больше не может, а Моницу теперь не до этого, так что буду тебя тренировать, да и сам заодно тоже, - Хашибира улыбается ей от уха до уха, как обычно, в восторге от гениальности своей идеи. - Чего ждешь, бери меч, покажи, что еще помнишь. Аой нерешительно моргает и продолжает молча смотреть на протянутый ей боккэн. Иноске нетерпеливо вкладывает ей в ладонь рукоять и встает перед ней в стойку, вооружившись вторым мечом. - Я… я не могу, - почти жалобно лепечет Канзаки, переводя взгляд с деревянного стержня на Хашибиру и обратно - тот выглядел грозно и устрашающе даже с тренировочным оружием. Интересно, для скольких демонов это стало последним зрелищем в их жизнях? Куда ей до него и до его уровня - да и глупо это все. Бег и восстановительные упражнения выглядели сейчас заманчиво, как никогда. Иноске цокает языком и быстрым движением целится мечом ей в шею, и Канзаки инстинктивно выставляет свой боккэн, блокируя лезвие - щелчок бамбука о бамбук гремит в тишине додзё подобно раскату грома. Хашибира довольно хмыкает и отходит от нее на шаг. - Все ты можешь, кончай прибедняться - и нападай. Все это выглядит смешно - в конце концов, какое теперь имеет значение умение фехтовать и сражаться, когда демонов больше нет, а мир продолжает идти вперед - и войны ведутся уже совершенно другим оружием. - Не буду. Иноске щурится и быстро - гораздо быстрее, чем в первый раз - наносит удар ей чуть выше колена, который она не то, что блокировать, даже разглядеть может с трудом - и полоса касания с его мечом загорается болью. Там только мышцы и жир, повредить особо и нечего - но Аой охает, хватается рукой за ногу, и с удивлением смотрит на усмехающегося ей Хашибиру. - Если будешь просто стоять и терпеть, толку не будет. Урок первый: нападай первой. Учитель из него был еще хуже, чем из нее - глава семьи. Канзаки быстро выдыхает и выпрямляется. В конце концов, кто сказал, что она должна следовать его указаниям. - Мы договаривались на восстановительные тренировки, а не бои на мечах. Иноске в ответ пожимает плечами - ему-то все понятно и предельно ясно. - Так мы все сразу и тренируем - и твое дыхание, и форму, и мои каты, как только будешь готова их блокировать - очень даже восстановительные тренировки получатся. Аой смотрит на него, пытаясь разглядеть хоть тень усмешки на его лице, но Хашибира серьезен. Как же это все глупо; но он так уверен и в себе, и в ней, что успех его идеи - сам собой разумеющийся. Ей бы хоть толику его веры. - Не думаю, что это получится, - качает головой Канзаки, неловко улыбаясь. - А ты меньше думай, - советует Иноске и снова замахивается уже над ее головой - быстро, слишком быстро - и Аой выставляет перед собой меч вслепую и заранее зажмуривается в ожидании боли. Удар не наступает, но Аой слышит тяжелый, почти безнадежный вздох и чувствует легкое касание деревянной поверхности на своем лбу. - Урок второй: всегда держи глаза открытыми. Иноске с ней достаточно терпелив - по его меркам - иногда он кричит на нее, конечно, но только когда ему приходится повторять что-то уже ранее сказанное. Повторять ему, впрочем, приходится много - Аой даже начинает стараться, лишь бы он больше не повышал на нее голос, потому что в гневе он еще более страшен, чем просто стоя с мечом наперевес напротив нее. Но бой все равно был против ее природы - она слабо, почти неуклюже защищается от его медленных - очень для него медленных - выпадов; Хашибира почти не двигается, не переносит вес тела и не прыгает вокруг нее - лишь ходит спокойным шагом то вправо, то влево и легким движением кисти заставляет лезвие обрушаться на нее, но даже так - она чувствует, как напрягаются все ее сухожилия и мышцы для того, чтобы выдержать его удар. Когда она не успевает прикрыться, Иноске явно себя сдерживает еще больше - но кожа под его ударами горит так, что Канзаки боится представить, как же было больно Зеницу и Танджиро, когда те тренировались в полную силу. Возможно, их секрет был в том, что ударов они пропускали намного меньше, чем она. - Быстрее, - Иноске бесцеремонно наступает ей на ногу и шлепает мечом по ребрам, демонстрируя, что она бы могла быть перерублена пополам. - Держи руку выше, - и больно щипает ее свободными пальцами под локтем, поправляя стойку. - Не бойся! - командует он ей так, будто это поможет, когда она снова зажмуривается от оглушающего стука меча об меч около своего уха. Ему легко говорить - не испытывать страх, когда ты смелый, сильный и ловкий гораздо проще, и с каждой минутой Аой хотелось все бросить и завернуться в футон в доме все больше и больше. Но спустя какое-то время этого бесконечного унижения, которое Иноске упрямо продолжал называть тренировкой - хотя Канзаки уверена, что ему просто нравилось мстить ей за все ее уроки чтения, письма и, особенно, за сегодняшние его мучения на рынке - на смену отчаянию приходит раздражение. И когда Иноске на секунду поворачивается к ней спиной, Канзаки впервые замахивается в ответ и наносит удар ему по плечу - она и сама не знает, что на нее нашло. Хашибира удар блокирует с легкостью - и от демонстрации этой разницы между ними ее зубы только сильнее сжимаются - но смотрит на нее в ответ не с ожидаемым разочарованием или презрением, а, наоборот, с азартом и удовлетворением - как на ребенка, который делает свои первые шаги. - Наконец-то, но бей сильнее! Аой снова замахивается и закладывает всю свою злость и фрустрацию в следующий удар - и руки сами двигаются согласно сотне раз отрепетированному движению много лет назад. И опять, и еще, и снова. Хашибира уже больше не нападает, лишь послушно отбивает ее удары; и хорошо, потому что она не в состоянии больше следить за его движениями или обороняться самой, и только продолжает отчаянное избиение его боккена. Очень давно запертая в ней злость вдруг рвется наружу, и Канзаки не может ее сдерживать. Хашибира тоже больше ничего не говорит, давая ей возможность выплеснуть все накопившееся, но она этого даже не осознает - лишь продолжает почти бездумно двигаться на столько лет спавших в ней умениях, раздражаясь все больше от того, насколько очевидно ей поддаются. Он доходит до стены позади него и ныряет под её руку, чтобы снова уйти от очень прямолинейной и несложной атаки - и прежде чем она успевает себя остановить, Аой подсекает его ногу и наваливается всем своим весом, роняя его и себя сверху на татами - и откуда в ней только силы появилось? Она прижимает боккен к его подбородку и удивленно смотрит на свои руки - ее ли это кисти, что так уверенно сжимают меч, как будто всегда знали, как это делать? Была ли это Аой Канзаки, которая смогла повалить на пол противника, пусть и сражающегося с ней даже не в половину своей силы? Она с опозданием ощущает, как дерево холодит ее шею со стороны спины, лежа между двумя ее позвонками - Иноске в падении извернулся так, что его боккен настиг ее гораздо раньше - еще бы, так просто ей он бы не проиграл. Хашибира хохочет, и вибрация проходит сквозь прижатое к его груди колено и деревянный меч в ее руках. - Неплохо! Ничья, - широко усмехается ей Иноске, и смотрит так гордо и довольно, что Канзаки сомневается: все ли с ним в порядке? Может быть, он ушибся головой в падении - потому что кто в здравом уме может так радоваться своему избиению? Аой чувствует, как от усталости и непривычного уже для нее напряжения дрожат ноги, и она позволяет себе бесцеремонно усесться ему на живот, расслабляя конечности - Хашибира не говорит ничего против, только продолжает ей усмехаться. - А говорила, что ничего не можешь - врешь ты мне все время, совести нет совсем. Иноске улыбается ей без капли злости или обиды - он, конечно, не проиграл, и эго его все еще невредимо - но почему-то это теперь вызывает в ней тоску. Потому что она сидит на мальчике, который был сиротой дважды и должен был вырасти так рано, хотя ему было впору играть и учиться, а не выживать в одиночку. Потому что она прижимает боккэн к шее человека, который, в отличие от Танджиро, даже не знал, что именно он потерял и без чего все это время жил - и мог только догадываться по рассказам других о том, что же было не так в его жизни. Потому что Иноске улыбается ей так радостно - бедный ребенок, которому повезло выжить, но не повезло в том, как именно - и счастливо принимает все ее удары, и злость, и колкости - лишь бы она не уходила. Потому что теперь Хашибира готов был терпеть от нее почти все, что угодно: не можешь любить - учи, не хочешь учить - бей, только пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не оставляй в пустом и слишком большом для одного человека доме. Она ведь тоже дважды сирота, как и он. Она тоже прекрасно знает, как страшно остаться одному в большом мире, который никого и никогда не ждет. Ей тоже так хочется, чтобы было к кому возвращаться. Ее меч с глухим стуком падает на пол рядом, и Аой устало вдыхает полной грудью и передергивает плечами - ночной воздух холоден и покалывает вспотевшую от усилий кожу. - Вставай, будем работать над дыханием, - подгоняет ее нетерпеливо Хашибира, пытаясь перевернуться и сбросить ее с себя, но Канзаки останавливает его рукой. У нее есть идея получше. - Давай целоваться. Иноске отбрасывает свой меч в сторону с таким восторгом, что тот, судя по звуку, пробивает бумажную перегородку стены. Едва ли это хоть немного волнует хозяина дома. В этот раз Хашибира на удивление податлив - не пытается сам на нее навалиться, даже не трогает ее почти - водит только осторожно пальцами по ее локтям, придерживая, как если бы она могла с него упасть, и послушно и вдумчиво отвечает, по его меркам - очень спокойно и сдержанно. Аой чувствует укол вины - неужели она ни разу сама к нему за все это время не тянулась, сама не шла на контакт - и почему осознала это только сейчас? Было ли ему от этого обидно - или он даже не обращал внимания? Канзаки расслабляется, распрямляет спину - кажется, завтра она тоже будет болеть наравне с ее конечностями - и соскальзывает тазом с живота ему на бедра, и сразу ощущает его… заинтересованность. Она чувствует, как Иноске под ней весь напрягается, шумно вздыхает и явно хочет что-то ей сказать - почему-то Аой уверена, что слышать она этого не хочет, как будто его предупреждение или осторожность могут ее спугнуть - и поэтому она только мычит на него предупредительно, перехватывает его руку и кладет себе на бедро - тот намек понимает быстро, и больше попыток к разговору не предпринимает. Жарко, несмотря на горный воздух, неподвижно стоящий в додзё. Щеки - и Аой краснеет так стремительно, когда осознает, что не только щеки - опять горят. Иноске запускает руки ей в волосы и осторожно стягивает заколки - и ее уставшая голова, кажется, впервые за столько лет ощущает такую заботу - как же давно хоть кто-либо касался ее так нежно намеренно? Наверное, никто, кроме него, и не касался ее так мягко после смерти Канаэ. Канзаки прижимается к Иноске как можно сильнее, и ей так хочется раствориться в приятном ощущении ласки, пока тот играется с ее прядями, только бы это длилось как можно дольше. Ну и пусть, что он не говорил ей ни разу о любви или хотя бы о симпатии - разве то, как усиленно он старался ее сейчас не спугнуть, не говорило о его чувствах громче слов? Или как он терпеливо восемь раз уже отдалялся - но не уходил и ждал ее? Или что он, против ее же воли, так усиленно пытается ее спасти от самой себя? Аой думает, что ей этого достаточно, соскальзывает на пол и тянет его на себя; Иноске послушно поворачивается на бок и подкладывает ей под голову свою руку, но дальше не двигается - и она закидывает ему на поясницу ногу, потому что просто лежать рядом уже недостаточно. Хашибира проводит пальцем от бедра до ее стопы, и ей кажется, что он тоже успел овладеть дыханием Грома - потому что как еще можно объяснить ее ощущения во всем теле от простого касания? Мало, мало, мало… Канзаки вспоминает гравюры, на которые смотрела всего несколько часов назад - а кажется, что прошла вечность - и пытается вспомнить как можно больше деталей - в конце концов, продавец намекал весьма открыто, что ей это знать и уметь необходимо, даже скидку предоставил, как будто почувствовал ее отчаяние. И все же ей так страшно. Иноске мягко отталкивает ее колено и усиленно пытается спрятать разочарование за своей обычной усмешкой. - Хватит на сегодня. Аой упрямо цепляется ногой за его бедро, не зная, что ей дальше делать - но они уже зашли так далеко в этом беспределе, что сдаваться сейчас казалось безумием. - Нет, не хватит. Хашибира не двигается и смотрит на нее расфокусированным взглядом; она уверена, что он так делает, когда усиленно прислушивается к ее ощущениям - и Аой толкает его в грудь, возвращая в реальность - к хорошему это все равно не приведет, так что лучше бы он продолжал ее гладить, как только что это делал, и отвлекал ее от навязчивых мыслей. Но тот лишь напряженно лежит, явно теряя настрой - а так не пойдет. Канзаки изгибается, кусает его за плечо требовательно; он чуть ли не подпрыгивает - и совсем не от неожиданности, довольно подмечает Аой - такое применение зубов на нем самом ему явно нравится. - Не отвлекайтесь, Господин Иноске, - говорит она и чуть ли не сгорает со стыда оттого, насколько неприлично это звучит. Хашибире же этого достаточно: он подхватывает ее рукой за ягодицу, подтягивает к себе вплотную, закидывая ее бедро еще выше - и целует ее уже больше себя не сдерживая. Аой кажется, что проходит маленькая вечность - она мечется в приятной агонии, без капли стеснения подставляя себя под чужие ладони, дышит так громко и радуется, что они, все же, не в поместье Бабочек, где за стенами чутко спят девочки, и недовольно пыхтит, когда понимает, что Иноске не собирается делать ничего больше - прямо как обещал, в терпеливом ожидании разрешения - не давил. Дать она его, почему-то, тоже не решалась, но и терпеть больше сил не было. Хашибира отстраняется, чтобы смешно почесать нос и убрать прилипшие к лицу волосы, и Канзаки завороженно смотрит, как тонкая, прозрачная нить тянется от его губ к ее - и живот от увиденного сводит до безумия. Ей так хочется всего и сразу, но даже развязать пояс юкаты кажется шагом таким необратимым, что если она его сделает, обратно пути уже не будет. Но и отпускать Иноске - такого горячего, такого красивого - не хочется, а он сам инициативу опять не проявляет, привстает на локте над ней сбоку, смотрит на нее из-под своих длинных ресниц и ждет от нее… опять… чего-то. Разрешения? Доказательства? Слов любви? Что он от нее сейчас хочет? Аой недовольно стонет, тянется за его свободной рукой и - сколько же в ней смелости сегодня проснулось в этом додзё - кладет его ладонь на низ своего живота, затаив дыхание, и медленно опускает ниже. Касание горит на коже адским пламенем, и она нетерпеливо скользит пятками по татами - все это ощущалось удивительно приятно. - Я дальше… не знаю? - не то чтобы на гравюрах было ясно изображено, что ей делать после этого. Может быть, надо было листать дальше пятой страницы. Иноске беззлобно смеется. - Как-нибудь разберемся, - и с присущей ему уверенностью делает что-то рукой, с очень сосредоточенным выражением лица и высунув кончик языка - пик его концентрации, с таким же видом он очень старательно вырисовывал сложные иероглифы. Было… терпимо. Аой разглядывает потолок, орнамент на стенах додзё и макушку Хашибиры, склонившегося над ней, то ли прислушиваясь к ее дыханию, то ли просто потому, что ему так было удобнее, и отрешенно думает, что, все же, она ожидала большего - может быть, гравюры и женщины в чайном доме тогда лукавили, говоря о лучших часах своей жизни. С другой стороны, это и не было так противно, как она переживала - с этим можно жить, да и больно почти не было - иногда неприятно покалывало или тянуло, не более. Она почти находит в себе силы попросить его остановиться - ей уже все понятно, и дальше продолжать не имеет смысла - но Иноске то ли находит ритм, то ли место, то ли еще что-то - Аой теряется в ощущениях, и из-за его волос ей ничего не видно - и сначала становится неплохо. Потом еще лучше. А потом вдруг ей становится так хорошо, что она от неожиданности дергается, поддается навстречу его руке бедрами и удивленно охает - и Хашибира, наконец, поднимает голову и встречается с ней взглядом. Канзаки капитулирует перед ним окончательно, сгибает колени и послушно опускается на татами - пусть он с ней делает все, как и сколько он хочет. А Иноске хочет многого: он несдержанно вгрызается ей в мягкие губы, шепчет ей что-то на ухо, прикусывает нежную кожу на плечах и ключицах, наверняка до синяков - но это неважно… Аой зовет его, сама не зная зачем, и ее голос отражается бесконечно от стен, татами прожигает кожу на ладонях и пятках, и напряжение копится в ней, наполняет, кажется, до краев, но никак не находит выход. Она просит его бессвязно, уговаривает, как будто он сам может догадаться, что ей нужно - ведь этого она тоже не знает, и только нетерпеливо ерзает и то и дело разочарованно вздыхает. Иноске кусает ее за плечо сильнее, ведет языком от ключицы все ниже - руки у него заняты, на одну он опирается, а другой делает что-то такое, что до безумия приятно - и поэтому он зубами оттягивает начинающую мешать ему ткань юкаты. Канзаки успевает быстро возмутиться: одежда - единственное, что сглаживает уровень непотребности того, чем они занимаются - но смущение уходит также молниеносно, как и появляется. Такого на ее гравюрах, тоже, не было, или она еще не долистала, но Хашибира уверенно прикусывает и сразу же зализывает ей грудь - осторожно, совсем не так, как плечо до этого… И это оказывается именно тем, о чем она его так долго просила. Этого становится достаточно. Аой приподнимается на локтях, заглядывает вниз и смотрит на его руку, зажатую между ее бедер, как будто она всегда там была - и только для этого и существовала, а вовсе не для того, чтобы держать меч и рубить демонов на куски; Иноске трется щекой о нее, щекоча волосами, снова подцепляет ее кожу зубами - и это, наконец, опрокидывает ее с горы напряжения, которое так бесконечно долго в ней копилось. Канзаки выгибается, давится стоном, цепляясь пальцами за плечо Хашибиры, как будто это поможет ей удержаться на плаву, и облегчение окатывает ее волной с ног до головы, как ласковое, летнее море. Аой падает обратно на татами, чувствует, как волосы на затылке разметались и, наверное, уже собрались в колтуны, которые будет непросто расчесать. Неважно. Она дышит загнанно, как после бесконечно долгой и мучительной тренировки, но новая, приятная нега расползается по телу, и теперь додзё кажется самой уютной комнатой с самым мягким на свете полом - она почти готова здесь жить. Иноске улыбается ей - очень, очень самодовольно - с громким хлюпаньем (Аой кажется, что она сгорит от стыда) убирает руку и подносит к лицу, разминая и похрустывая суставами. Канзаки открывает рот, чтобы извиниться - она не уверена, сколько времени он так провел, но ей кажется, что очень много, и все конечности у него уже затекли - но слова застревают у нее в горле, когда она разглядывает прозрачную, слизкую жидкость, паутиной растягивающейся по его пальцам. И чуть ли подпрыгивает на месте, резко присаживаясь, трогает свои бедра и пол под ним - даже в сумраке видно, как уже начинающая впитываться лужа темнеет еле заметным пятном на татами. Хашибира над ней явно издевается: смотрит на нее в неизменной усмешке, пока она пытается придумать извинение - срам то какой, надо срочно вытереть хотя бы подолом юкаты - толкает ее локтем обратно на пол, принюхиваясь к руке. И демонстративно облизывает ладонь. Аой беспомощно цепляется за его запястье, другой рукой закрывает ему рот и издает набор непонятных звуков, которые никак не хотят складываться в слова. Иноске упрямо мотает головой и прикусывает ей палец, и она отдергивает ладонь - он еще и откусит, с него станется. - Что ж ты все в рот тащишь, - выдавливает из себя, наконец, Аой и вздыхает - ей все еще слишком хорошо, чтобы злиться на него всерьез, но даже сейчас у всего имеются границы разумного. - Противно же. - Ничего не противно, - Хашибира опять все зубы ей в ухмылке показывает, облизывается - вот сейчас она точно умрет от смущения - и хохоча вытирает руку о край ее юкаты. Он иногда просто невыносим. Канзаки расслабленно смеется с ним в унисон. Хашибира, сам весь измятый и покрасневший, все еще возвышается над ней, облокотившись на локоть, и довольно рассматривает результат своего труда; Канзаки пытается неловко прикрыться потерявшей всякий вид одеждой, как будто это все еще имеет какое-либо значение. Как же хорошо. Теперь она понимает тех женщин, чей разговор она подслушивала, отчаянно краснея за соседним столиком - все же не врали они, когда рассказывали про ночные развлечения с мужьями. Иноске больше не говорит ничего и собранно вырисовывает на ней пальцем только ему самому известные узоры, давая ей время прийти в себя - Аой не сразу понимает, что он пишет иероглифы, и это почему-то кажется ей таким трогательным, что у нее появляется неуемное желание его приласкать. Третья страница книги всплывает перед глазами - но для этого надо встать на четвереньки, повернуться спиной и… полностью довериться. А Аой не уверена, что она может. И дело совсем не в Иноске. Канзаки упрямо закусывает щеку изнутри, быстрым движением переворачивается на бок и вслепую мажет губами по его подбородку. Должна же она дать ему хоть что-либо. Ее ледяная ладонь обжигается об его живот, Хашибира шумно выдыхает и неловко отодвигается от нее, но в этот раз Аой быстрее - ее рука проскальзывает под ослабший пояс его хакама и сжимает рукой плоть - еще более горячую, чем все его тело, пульсирующую под ее пальцами. Что делать дальше она может только догадываться - боги, да у нее не хватает смелости даже стянуть с него и с себя одежду, которая остается единственным якорем для ее сознания, чтобы не поддаваться панике - и упирается взглядом во впадину его мышц на груди. Иноске не двигается и только шумно дышит - вот уж, и правда, зверь. Понимание, пришедшее из ниоткуда, начинает приобретать очертания - пальцы сами складываются кольцом, рука сама начинает двигаться - Аой чувствует пульс, отбивающий у нее в ладони, и он эхом отдается в ее собственных ушах в унисон с ее собственным. Как же ей неловко; как бы ей хотелось знать, как правильно - но рассказать ей об этом, кроме Хашибиры, уже некому, а сама она видела только так, как быть не должно. Но Иноске молчит - видимо, боясь ее спугнуть - только упирается лбом ей в плечо, послушно подставляет себя - как и она сама делала совсем недавно - и стойко удерживает свое тело на весу. Сколько же он на свой локоть опирается; Аой задумывается, могли ли годы тренировок подготовить его к тому, чтобы так лежать в такой неудобной позе неподвижно на татами часами. Но Хашибира не жалуется - он никогда всерьез ни на что не жаловался… Канзаки думает, что выглядит она еще более глупо, чем с мечом. Она пытается понять, как же, все таки, правильно: быстрее или медленнее, сжимать сильнее или, наоборот, ослабить хватку? Может, все-таки пересилить себя и стянуть с него хакама, чтобы не мешалось? Хашибира молчит и не подсказывает - а лучше бы говорил, как когда он себя воображал ее учителем - и Аой прикусывает язык от усердия, теряясь в своих мыслях, лишь для того, чтобы вскоре неожиданно вернуться в реальность. Пока она думает, как же ей сделать получше, Иноске обжигает ей тихим стоном шею и без какого-либо предупреждения изливается на руку вязкой, горячей струей в несколько толчков. Аой неловко замирает, чувствуя, как теплота стекает вниз по ее запястью к локтю - несколько упавших капель сразу же впитываются тканью его штанов, придется отстирывать… Только теперь Хашибира наваливается на нее всем своим весом - держать себя одной рукой он больше не может - и Канзаки послушно принимает ношу, обнимая его свободной рукой за плечи, давит ему на затылок, чтобы тот положил голову ей на грудь - и расслабляется. Теперь была его очередь дышать загнано - и как же ей это льстит; если бы она знала, что это так приятно - она бы боялась намного меньше. Как же иногда все-таки хорошо, что он такой упрямый и не ушел от нее несмотря на все ее попытки от себя оттолкнуть - как будто так и знал, что оно того стоило. - С ума сойти, - хрипит ей Иноске и довольно потягивается, давая ей возможность, наконец, вытянуть ладонь у него из штанов - как же это все неприлично, и теперь у нее самой конечность тоже затекла… Аой рассматривает руку, исполосонную тонкими, белыми нитями - и улыбается. Кажется, все другие виды телесной жидкости на ней уже побывали - кровь, сопли и рвота являлись верными ее спутниками в любой рабочий день - но впервые следы чужой жизнедеятельности вызывали в ней странные, теплые чувства, о которых раньше она могла только догадываться. Канзаки принюхивается и, набравшись смелости, осторожно пробует языком на вкус. Соленое. Иноске рядом, кажется, забывает, как дышать. - Сойдет, - улыбается она ему и все свои зубы в оскале показывает. Хашибира краснеет! Аой вытирает руку об его штаны в отместку - все равно их придется стирать. Тот не возражает. Как же хорошо. Аой сжимает его ладонь, пока они бегут сквозь ночной сад в сторону дома. Ледяной воздух морозит тело, на котором все еще догорают следы его пальцев, и больше всего на свете ей хочется спрятаться в уютном доме и предаться беспробудному сну до рассвета. Она нетерпеливо тянет его за руку, пока он закрывает за ними сёдзи, тянет, пока они идут по темному коридору дома, тянет за собой на футон, слишком большой для нее одной. Иноске горячий, но в остывшем за вечер доме это только на руку; Аой прижимается к нему спиной и, наконец, чувствует облегчение. Хашибира начинает похрапывать спустя несколько минут - тренировка разморила его до такой степени, что он даже не просыпается, пока она вертится в постели в поисках удобной для себя позы. Ей снится осенний лес и семья кабанчиков, довольно похрюкивающих под многовековым дубом. Поросята и их родители живые; они не обращают на нее никакого внимания, пока занимаются поеданием желудей, и Аой наслаждается тяжелым дыханием вепрей и шелестом ветра в деревьях. Иноске играется с детенышами, протягивает ей одного, чтобы она потрогала - шерсть у него мягкая, теплая, как у олененка из его рассказов - Канзаки кормит его с руки, но не может позволить себе расслабляться. Она хорошо помнит, что вокруг волки, которые только и ждут подходящего для атаки момента. Аой чувствует две пары ледяных глаз, которые следят за ней откуда-то из-за деревьев, но не может никак их найти. Она теперь взрослая - а Энму обещал найти ее снова, когда она перестанет быть ребенком, и ожидание их встречи не дает ей жить. Хашибира кладет голову ей на колени и улыбается. В лесу - тишина. Как перед бурей.