Да святится Имя Твоё

Лето — событие Откровения.

Золотые кресты тянулись к безоблачному небу, мерцали под неосторожным взглядом и кипели, излюбленные солнцем — лето встретило Валаам небывалой жарой, обещавшей прогреть нутро северного архипелага и распахнуть объятия обители всякому паломнику, труднику и… волонтёру, коих в последние годы становилось всё больше. Люди, особенно молодёжь, приезжали не только потрудиться на благо монастыря, но и увидеть Карелию — её горы, бескрайние озёра, — исследовать языческий лабиринт на Дивном, загадочные мегалитические памятники вдоль дорог. Валаамский монастырь держал двери открытыми и, озаряя новоприбывших светом, предлагал свои дары. Дазай всегда тянулся к солнцу. В самые отчаянные моменты жизни он обращался к Богу: надеялся, но опускал руки, уже не в силах корить себя за нелепые мысли. Раньше он чувствовал преданность и, имея в виду, что в Бога не верит, чувствовал себя преданным именно Им. Нет до Дазая дела — ни на мирах тонких и вечных, ни на земных, осязаемых поверхностях. Что там, что здесь — любой пронесётся лихом мимо, не заметит, как растерянно мечется Осаму: ни к селу ни к городу, без сухого и тёплого местечка. Его душа не имеет права предстать перед Всевышним да рассыпаться покаянием и просьбами о прощении, ибо за ними не окажется принятия, а сам Дазай не выдержит стыда — растает лужей никчёмности. Эта никчёмность норовит мерзко заломить запястья Дазая да вышвырнуть безвольной тряпочкой в окно. Неловкость не оставляла Осаму и тогда, когда он топтался воскресным утром в церковной лавке, не решаясь шагнуть в неф. Взгляд его неохотно цеплялся за громоздкий иконостас, как нарочно не вылезающий из поля зрения, в какой бы угол лавки Дазай ни уткнулся. И плач, и крик ребёнка отдавались протяжным гулом. Он тряхнул головой. Просто Осаму застал крещение, бессовестно прогуливая утренние пары. Раскачавшись несколько раз в немом раздражении на ступнях, он широко шагнул к дверям с пустыми рамами и столбиком уставился в неф. Изначальный план провозгласить вдохновлённым шёпотом над иконами: «Халява, благослови» — растаял, когда перед ним открылась незнакомая картина. Батюшка, обзор на которого загораживали прихожане, трижды торжественно и благоговейно окунул младенца в освящённую купель, повторяя молитвенную речь и Божьим словом нарекая чадо. «Таинство…» — подумав об этом, Дазай замялся, распрямляя тут же плечи. Сталь купели, отразив свет от витража, ослепила его, доказывая: не на дозволенное он смотрит, не для него проводящееся. Но сталь манила. Соблазняла утихомирившейся гладью воды. Залить и окунуть руки по локоть в кипящий церковный холод, чтобы тусклые, нарочно светлые шрамы забурлили в медной купели, рассеялись проклятием и очернили воду! И вот тогда запятнанная душа его пронесётся по храму, поддерживаемая тёплыми ладонями священника, влетит вихрем в алтарь и, очерчивая светом нового человека, коим Осаму не был ранее, встанет перед Райскими вратами, праведная и достойная. Но нет иллюзиям прощения. Затрещат, задрожат ступени обители, и провалится Осаму, белым листом маяча, в небытие, так и не решив протянуть руки к вратам. И сам он стукнет ногой, сам отпрянет и почувствует старого, имя имеющего, богооставленного себя. — Боже Мой, для чего Ты Меня оставил? — поёжившись от своего шёпота, Дазай вдруг обернулся, когда женщина за лавкой тактично прокашлялась, наблюдая за молодым человеком. Осаму промямлил неубедительное оправдание, извинился и вышел из храма. Дела не ждали: Дазай ответственно отложил их на последний день — что стоит подготовиться к зачётам по теории проектирования, композиции, начертательной геометрии и, кажется, строительной механике?.. Пустяки. В конце концов, специальность он выбирал по таланту, в том числе уму. Архитектура — наука, а не абы что, вроде истории или математики, какие, в своей сути, вызывали ощущение ограниченности. Сиди, изучай стародавние события, решай задачки, строй графики — и петри, каким бесом Россия проиграла русско-японскую войну… Дазай бы никогда не обрёк себя на подобную скуку и твёрдо пошёл в архитектуру, открывающую, по его разумению, куда более полезный, творческий простор. Поэтому теперь студент изучал исторические события, решал задачки и строил графики. Зато — упрямо на специальности архитектора. Третий год упрямится и саднит глубокой занозой у преподавателей. Но вера профессоров в Дазая выглядела удивительно железобетонной. Пусть он нагло играл в «Змейку» на мобильнике во время лекций, щеголял растрёпанный, таская один блокнот (не наберётся и листа конспектов), пусть. Всё компенсировали семинары. Заприметив любопытную тему, он включался с критическим желанием переспорить и самодовольно отстоять свою точку зрения. И сессию закрывал исправно. Вот сегодня вечером он к ней как раз подготовится!

* * *

Дазай не подготовился. Халява не благословила. Точнее, он трепетно настроился, готовый воевать с академической жутью и вести культурно-матерные беседы с учебником «История архитектуры» Огюста Шуази в двух томах, за последние полгода заменившим ему любимые детективы. Однако Осаму был готов поклясться, что случайно, преступным образом, вместо пособия в руках оказалась Агата Кристи — «Убийство в Восточном экспрессе», зачитанная им до корки в седьмом классе. Экзаменационная аудитория сама напоминала зал суда — те же деревянные скамьи, вытертые поколениями студентов, те же виновные взгляды, ожидающие оглашения приговора. Солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна, дробился на партах, выхватывая из полумрака усталые лица. Кто-то нервно силился разобрать почерк в конспектах; кто-то, сгорбившись, пытался в последний момент впихнуть в голову то, что не лезло полгода. А в углу, у окна, один парень посапывал, положив голову на раскрытый учебник — видимо, смирившись с судьбой. Смирение не занимало пьедестал лучших качеств Дазая, и танцевать на руинах своей академической репутации в планы не входило, как и стыдливо признавать неготовность перед преподавателем. Его уверенный и позитивный настрой не удивлял клюющих носом одногруппников. Они называли умение Осаму забалтывать преподавателей «божьим даром», и, при всём скептическом отношении к прозвищу, Дазай не мог не уповать на его силу сейчас, сидя перед профессором, чьё терпение изрядно потрепалось. Студент тешил себя мечтами стать новой жертвой жестокого покушения. — Какие функции выполнял античный храм? — мужчина поправил очки, готовый вслушаться в ответ студента. Он подпирал ладонью щёку, сонно листая выученную методичку. Вопросы он задавал самые банальные: завалить отличника — дело благое, но нежелание видеть лицо Дазая на пересдаче было сильнее. — Эстетическую, культурную и психотерапевтическую, — Осаму бросил взгляд на потолок, где треснувшая лепнина напоминала о том, что само здание факультета давно нуждалось в реставрации. — Ну, вы попробуйте посидеть под фронтоном Парфенона — сразу забудешь, что у тебя долги по начертательной. Осаму положил локоть на стол, наклоняясь к преподавателю. Тот натянуто поднял на студента взгляд впервые за зачёт. Дазай знал, что его ответ звучит изрядно нагло. Но он ждал — вызовет ли это у профессора улыбку? Раздражение? Уж точно не снисхождение. Василий Геннадьевич, на фоне инфантильного поощрения других, не вздыхал с придыханием: «Осаму, вы могли бы, если бы захотели». Ни очарование, ни сбивающая с толку харизма, ни «заблудший талант», который нужно поддержать, не подкупали декана. Дазай, напротив, был очарован верой профессора в него. Не как в юное дарование, а как в студента, у которого либо есть воля, либо нет. — Порадуйте меня, Дазай, — он потёр виски с кислой усмешкой, сутулясь. — Каковы основные стили архитектуры Ле Корбюзье? — О! Визионера модернизма? Шарль-Эдуар Жаннере-Гри, — Дазай изобразил французский акцент и состроил такое осведомлённое лицо, что сам едва не поверил в свои знания, — заложил основы архитектурного модернизма, охватив брутализм и пуризм в первой половине двадцатого века. Осаму замолк, перебирая в уме всё выученное о Ле Корбюзье. Он отлично помнил бумажную закладку, вложенную между страницами учебника. Как раз там, где пестрела фотография этого человека — прямо под статьей о нём же, которую Дазай собирался прочитать позже. Далёкое «позже», впрочем, так и не наступило. Внимательный взгляд упал на профессора. Постукивая ручкой по столу, тот снисходительно улыбнулся в ожидании, что Осаму продолжит блистать познаниями. — Но, по моему скромному мнению, его стиль представляет не что иное, как минимализм знаний с максимализмом самоуверенности… — пресекая комментарий преподавателя, Дазай добавил: — То ли дело Василий Баженов! Родной «бумажный архитектор»… Дом Пашкова на Воздвиженке, реконструкция Кремля, Большой и Фигурный мосты в Царицыне, павильоны на Ходынском поле… Михайловский замок в Петербурге. Да не стоит мелочиться! Истинный основоположник русского классицизма и неоготики! — Осаму благоговейно вздохнул, цепляясь за единственную тему, которая третий год спасала от пересдач. — Стоит обратить внимание, что вашего дражайшего Баженова даже Екатерина II невзлюбила. — Так это из-за масонства!.. — Дазай заговорщически сузил взгляд и перевалился через стол… Минуло два часа, и Осаму покинул душную аудиторию с отметкой «удовлетворительно». Коридор института встретил его прохладным сквозняком и далёким эхом шагов по лестнице. Он вытер пот со лба, обмахиваясь потрёпанной зачётной книжкой, и благоразумно рассудил: два часа обсуждения масонских связей — это сто двадцать минут, значит, сорок минут ушло на повышение оценки на балл с нуля. В целом — приличный результат! Гордо вскинув голову и ускорив шаг, он сладко предсказывал, как развалит в следующем году дипломную комиссию, изысканно заболтает и оставит в растерянности — без единого вопроса к его проекту… Осаму запнулся и застыл возле лестницы. К какому такому проекту? Передающаяся из поколения в поколение тактика: в первом семестре развесить уши и ротозейничать, а во втором — отчаянно да униженно носиться за преподавателем. Вороньим счетоводом Дазай, естественно, титулован был, но перспектива стыдливо выклянчивать дипломную тему ему совсем не нравилась! Одно дело — кормить профессоров теориями заговоров, выкручиваясь на смекалке, другое — остаться с разбитым корытом на берегу получения квалификации. Если уходить, то уходить красиво, — такого убеждения придерживался Осаму. А дипломная работа под него попадала. Последнее впечатление, которое он оставит, наупрямившись вдоволь за эти годы, должно перекрыть все его пропуски. Чем он повергнет членов комиссии? Бескомпромиссной актуальностью работы? Маловероятно. Доселе невиданными исследованиями и масштабностью?.. Более правдоподобно. Но уколоть неопровержимым гением — вот его мечта. Чтобы каждый преподаватель, железобетонно веривший в Дазая, снял шапочку, приложил её к груди и подумал: «Недаром время на него тратили!». Движимый идеей не упасть лицом в недопуск к дипломной работе, а воочию привести в восхищение будущего научного руководителя и комиссию, Дазай развернулся на пятках и помчался обратно в кабинет, где Василий Геннадьевич — заведующий кафедрой архитектуры, а по совместительству глубоко религиозный человек — проходил через переосмысление необыкновенных историй, кои навесил на его уши один чудный студент.

* * *

Дорогу до монастыря Осаму терпел. Давно он не менял привычный шум колёс на дребезжание рельс. Электрички, в принципе, вещь не последняя, но с автобусами не сравнятся! От погружения в виды Дазая отвлекала навязчивая суета рядом. Хмыкнув, он в пятый раз взвизгнул молнией, чем привлёк внимание соседей, уже сорок (не менее!) минут шуршащих пакетами. Поджав губы, Дазай пнул рюкзак в угол сиденья, примял его и напряжённо заёрзал в самодельном гнёздышке. Пейзаж за окном тонул в рыжей пыли, а коровы, что паслись вдалеке, напоминали картонные декорации из яркого спектакля, название которого вертелось на языке. Дазай напряжённо облизал сухие губы и, отсчитав ровно тридцать три коровы, со вздохом откинул со лба взмокшую чёлку. Липкий грим, пахнущий пластилином зал, постановка на утреннике в саду — Дазай приподнял брови, когда фотографии из неизвестного детского альбома всплыли в памяти. Списав душную ностальгию на духоту в вагоне, он вжался в спинку нагретого сиденья и прикрыл глаза. И тут же затаил дыхание. Арбузные корки. Сладкий, густой запах арбуза вперемешку с пылью ударил в нос. До этой минуты он не замечал жажды, но соседи настырно нарезали арбуз и раскладывали на пакетах. Дазай проглотил слюну. Вода закончилась ещё на той станции, где бабка с ведром селёдки протиснулась в вагон и обдала его рыбным духом. Осаму упёр взгляд в столешницу, представляя, как на крутом повороте пакеты вместе с ягодными дольками слетают на пол. Какофонию ароматов усугубила проводница, от которой Дазай чётко уловил «Красный мак»: именно им обливалась его учительница математики и наклонялась так близко при ответах у доски, что Осаму чувствовал себя заключённым в больную капсулу. Ноги сами поджались под сиденьем, а белый шум, который теперь окутал его голову, заставил пожалеть о выборе транспорта. Укрыться от дурной смеси было некуда. Как назло, перед отбытием электрички Осаму забыл зарядить наушники, а на телефоне светились тридцать процентов, раболепно напоминая об экономии и его заключении среди окружающих звуков и запахов. Если бы не проезд по студенческому билету, он бы с чистой душой выбрал автобус: развалился бы на последнем ряду, зашторил окошко и предался любимой утехе в «Змейке». Но грех не сорвать скидку по праву, данному ему высшим учебным заведением. Заведение это наградило и открыло в Осаму невероятные вещи. Например, эпохальную веху упрямства. Пришло время показать, что Дазай умеет вливаться и погружаться в учёбу! От абсурдности мысли студент усмехнулся, подпирая ладонью щёку. Всю дорогу до Приозёрска он надуто прокручивал в голове разговор с Василием Геннадьевичем — о праве творить под его началом. Не то чтобы он отвоёвывал эту возможность, но потолок взглядом бурил долго. Под ритмичный стук рельс он вернулся в тот день. Кабинет Василия Геннадьевича напоминал скорее склад архитектурных амбиций, чем рабочее место преподавателя. На полках, помимо аккуратных стопок чертежей, теснились макеты зданий: одни идеально отшлифованные, другие явно брошенные на полпути. «Студенческие надежды», — Дазай обвёл взглядом пустой кабинет, сидя на краешке дряхлого стула. — Дазай… Я, признаться, удивлён. Не потому, что вы хотите писать диплом, а потому, что вы вдруг хотите его писать со мной, — профессор прокашлялся, посмотрев на Дазая поверх старомодных очков. — Да-да, я разделяю ваше удивление! — учтиво выпалил студент. Чему именно дивился Осаму, Василий Геннадьевич решил тактично не уточнять. — Но, понимаете, я не представляю дипломную работу ни по какому другому предмету, кроме Вашего. Ни в коем слу… — Василий Геннадьевич поднял руку, призывая к тишине. — Но вы же к архитектуре за три года и пальцем не притронулись, — буднично заметил он, сцепляя руки в замок на краю стола. Дазай от возмущения поперхнулся воздухом. Прочитанные им книги — не беря Агаты Кристи, конечно — не пересчитать на фоне университетской библиотеки! Но Дазай удержался от возражения, терпеливо ожидая продолжения мысли профессора: обрубать последний канат к дипломной работе под руководством единственного человека, который не махнёт на него рукой, не хотелось. — Если студент собрался писать дипломную работу со мной, то архитектуры должна коснуться его душа. Мы не на исторической кафедре, где можно связать три концепции и получить… доклад. Нашему ремеслу нужна сердечная вовлечённость. — Полностью согласен! И я сердечно предан профессии. Заметив, как заблестели глаза у Осаму, мужчина нахмурился и снял очки, стукнув оправой по столу. — И на Баженове вы диплом не построите. Даже не начинайте, Дазай. — Конечно-конечно! Я бы не отдал его на растерзание комиссии, тьфу-тьфу, — с видом обиженного гения Дазай убедительно приложил руку к груди. Покосившись на вальяжно брошенный Осаму шопер, Василий Геннадьевич тяжело вздохнул: до нежданного визита он собирался покинуть здание вуза и с лёгкой руки обмыть все масонские заговоры. — Даже так, вам бы пришлось прожить архитектурную ткань и Большого, и Фигурного мостов в Царицыне, и павильонов на Ходынском поле, и… Михайловского замка в Петербурге, — медленно убирая последний отчёт в стол, профессор глянул на время. — Я, вот-с, когда в девяностых реставрацией занимался… В одном соборе в Сибири, зимой, страшно холодно было. Так стою я у росписи, кисть в руках, — он застегнул сумку, поправил пиджачок, — а мне как-то вдруг ясно становится: я не один. Поднимаю взгляд, и не чудится мне, а Пресвятая Божья Мать в куполе отражается. Ну, вы не пугайтесь, это я, старик, богословствовать начинаю… — А чтобы вы подпись под темой поставили, обязательно проходить испытание Богородицей? — сжав губы трубочкой, заёрничал Дазай. Неловкость облепила его, а ноги приклеились к сухим доскам. Воображение мчалось на опережение: напротив июньской жары его обдало сибирским морозом, а тёмная фигурка профессора встала вкопанной посреди стужи, глядя ввысь. Осаму поёжился. — Конкретно вам, в качестве исключения, нет. Я к тому, что вам следует посмотреть на специальность архитектора без призмы книг, человеческим взглядом. И не здесь, не в моей аудитории, — профессор кивнул в сторону двери, подгоняя Осаму, чтобы наконец-то завершить этот вымученный день. — Пройдитесь по местам, закройте книги, откройте пространство. И давайте шустрее, мне кабинет сдать нужно, — в руке профессора звякнули ключи. Лишённый призмы книг взгляд юного архитектора блуждал по глади воды, когда паром тронулся от причала, оголяя блеск Ладожского озера. Нещадное солнце потускнело, но тепло его иссякло не намертво, и Дазай подставил лицо слабому ветерку, подогнув ногу под себя. Звенящее удушье, сопровождавшее его три часа дороги, мягко рассеивалось свежим воздухом и долгожданной вечерней прохладой. Редко привольная минута покоя касается его. И намедни он не ожидал подобного момента в обстановке скорее тревожащей, нежели успокаивающей: вдалеке сияли купола, нетрудно догадаться, Валаамского монастыря. Запамятованный звон из глубины прорезался сквозь мысли. Дазай тут же выпрямился, вглядываясь в мятый скалистый берег. Там — его бессовестный опыт для дипломной работы, там — его «хождение по местам» и непростительная вереница надежд. Впрочем, кто станет судить легковесность решения Осаму — его, неверного и неверящего? Многогласие колоколов рассыпалось в разговорах на пароме. Полюбопытствовать, что у молодого человека в высокой папке, успел каждый второй пассажир. Выдвинулось и прямолинейное предположение: в ней, мол, икона. В дары монастырю! После уточнения, что Дазай — архитектор и не расстаётся с художественными и чертёжными инструментами, уверенность вопрошающих в его богоугодных намерениях и содержании папки только укрепилась. Найдя нрав попутчиков забавным и располагая двумя часами водного путешествия, Осаму расчехлил папку, являя народу восьмое чудо кафедры архитектуры. — …Конечно, отличник, — улыбался Дазай. — Хороший вы пример для своего поколения!.. — И на красный диплом иду! — вскинув голову, добавил Осаму. Утяжеляющее грудь ожидание утихло, и он закинул руки за голову, с удовольствием поддаваясь ухищрённому хвастовству. Пожилая женщина вытащила из папки чертёж и залюбовалась им, покачивая головой с доброй улыбкой. Она повернула картину к Осаму, указав пальцем на отточенные линии. Дазай прищурился, подавшись вперёд для опознания своего творения. — Ах, это Глеба и Бориса, — он напрягся, вспоминая, ну же, второй курс! — Храм святых, да-да, в Белкине! — Дазай облегчённо выдохнул. — Его расписывал сам Василий Баженов… Увлекшись повышенным вниманием к своей персоне, Дазай готовился выдать апофеоз авторитетности среди будущих коллег-волонтёров. С языка силилась вырваться история: как он на практике третьего курса, зимой, естественно, ужасно холодной, в Сибири, реставрировал собор, и почудился ему небесный лик… — Прибываем, — похлопала его по спине женщина, возвращая чертёж Храма святых Бориса и Глеба. Дазай почти подскочил, цепляя на плечо рюкзак и наспех всовывая вещи обратно в папку. Спускаться на причал было не так волнительно, как подниматься на борт шестью часами ранее. Осаму обзавёлся знакомыми, и лица, которые казались чуждыми бликами, приняли имена и голоса. Пусть Дазай и не испытывал чувства принадлежности к группе, само понимание, что он больше не неловкое нечто, Бог знает как оказавшееся среди волонтёров, придавало уверенности. Попытки найти ровесников завершились провалом, поэтому Дазай увязался за пожилой женщиной. Хотя он заприметил одну недовольную белобрысую макушку, но, поскольку сверху были надеты наушники, а их владелец развалился сразу на трёх сиденьях, Дазай решил не пробираться через пассажиров и отложил налаживание социальных контактов со своей возрастной категорией на будущее. Не теряясь в планах, Дазай засеменил за группой, внутренне сетуя на свою непредусмотрительность: ему так и не пришло в голову взять с собой средство от комаров. А дорога лежала через лес, где к вечеру ожили все летающие недоброжелатели. Искусанный и уставший, он отряхивал брюки, выходя с тропинки на широкую поляну, и поднял взгляд, когда организатор начал рассказывать про предстоящее расселение по кельям. «Ансамбль величественный и монументальный…» — подумалось ему. Свято-Преображенский собор раскинулся перед его спутниками: вертикальные акценты, округлые торжественные купола, однако окрашенные в воздушный голубой, и терракотовые симметричные фасады — всё указывало на неови… — Может, кто-то знает, в каком стиле построен собор? — организатор учёным взглядом окинул волонтёров. — Так русский неовизантийский, — Дазай почти не заметил, как подал голос, взмахивая свободной рукой. Пора оправдывать заданную на пароме роль студента-архитектора. — Отлично, молодой человек! Мы с вами ступаем на землю псевдорусского зодчества девятнадцатого века… Выходит, брошюры не врали и волонтёрам действительно полагались бесплатные экскурсии по Валаамскому острову. Воодушевление разрослось в Осаму, предвещая, как он сгребёт в рюкзак чертёжные инструменты, выскользнет из обители после работ, отправляясь исследовать скалы и леса архипелага, и, что разжигало предвкушение более перечисленного, поблизости не окажется ни одной арбузной корки и флакона «Красного мака». Организатор продолжал исторический путеводитель, и чем меньше ворота расплывались эскизом на горизонте, тем больше тяжелели ноги Дазая, а в груди зарождалась лёгкость сродни и предвкушению, и волнению. Доброму иль злому — неведомо. — На следующие две недели, а для кого и двадцать два дня, обитель станет вашим домом, — напутствовал организатор, ненароком обращая внимание на Осаму, — где прощённое и возлюбленное существо встречается с Божественным и принимает Его в себя. До этого момента Дазай слушал экскурсию вполуха, но, поймав последние слова и мимолётное обращение к себе, сглотнул. Мутная неведомость пустила корни вглубь, обвивая руки и горло тугой лозой. Он вспомнил то крещение, застанное им накануне сессии. И манящее желание очистить запятнанную душу, влить себя ладаном в купель и ошпарить, выжечь всю грязь, заплясало, обратившись против хозяина. Перед ним не возвышались райские врата, не тянулись и руки батюшки, а энтузиазм, что горячил и подстёгивал всю поездку, грозил развернуть и отправить восвояси. Он остановился, бесприютно наблюдая за удаляющейся группой. Дазай Осаму не верит в Бога. Дазай Осаму убеждён, что нет в нём места святыне. Дазай Осаму отрицает раненую надежду и отчаянно тоскует по принятию. Дазай Осаму мечтает не причаститься, а заразить таинство собой. Но Дазай Осаму в Бога, конечно, не верит. В самом деле, что за неистовый бред на него нахлынул? Раз не верит — то и терзать себя незачем: не больная же он нечисть, кому закрыт вход на благословлённую землю. — Ай, к чёрту! Дазай пересилил сдавившую грудь удавку и, подхватив опущенную на землю папку, оживлённо направился за ворота, собираясь догнать волонтёров. А то сейчас всё интересное без него расскажут, а ему потом бегать и выведывать, куда заселяться и обязательно ли просыпаться к утренней службе! И невдомёк было студенту, что вышеупомянутый чёрт прицельно наблюдал за ним и трудниками, считая их с высоты небесного купола.