Игра в тени

Дверь номера с грохотом захлопнулась, отсекая оглушительный визг Люциуса: «Я НИКОГДА НЕ ДАМ ТЕБЕ РАЗВОД! ТЫ ПОЖАЛЕЕШЬ, ТВАРЬ НЕБЛАГОДАРНАЯ! СКАЖИ ХОТЯ БЫ, К КОМУ БЕЖИШЬ, ШЛЮ...» Его голос оборвался, упершись в массивную древесину. Нарцисса не обернулась. Она шла по коридору, выпрямив спину, и с каждым шагом тяжесть многолетнего рабства сменялась опьяняющей легкостью свободы. И теперь ее вело вперед лишь одно — жгучее, ненасытное желание. Она вошла в дом Гермионы без стука, захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, словно перекрывая путь всему старому миру. Ее грудь вздымалась, а в глазах стоял тот самый дикий, неукротимый огонь. Гермиона, читавшая на диване, только успела поднять глаза, как Нарцисса уже была перед ней. Она схватила ее за груди через тонкую хлопковую футболку, сжимая с такой силой, что в жесткости пальцев читалась вся накопленная за день ярость, отчаяние и тоска. Гермиона взвизгнула от неожиданности, но не оттолкнула ее. Ее собственное тело отозвалось мгновенной волной жара. — Нарцисса, какая ты неугомонная... — проскулила она, запрокидывая голову. — Молчи, Миона, — отрезала Нарцисса низким, хриплым шепотом, в котором не было места для возражений. В следующее мгновение она с силой повалила Гермиону на диван, срывая с нее футболку. Губы Нарциссы жадно обрушились на ее грудь, прикусывая и засасывая сначала один напряженный розовый сосок, затем другой, не давая Гермионе и вздохнуть. Ее руки работали быстро и решительно: расстегнула шорты, стащила их вместе с трусиками одним резким движением, обнажая влажное, трепещущее лоно. И теперь, когда Гермиона лежала перед ней полностью нагая, покрасневшая и задыхающаяся, Нарцисса остановилась на секунду, чтобы смотреть. Ее взгляд был голодным, почти болезненным. Ей нужно было не просто обладание. Ей нужно было доказательство. Доказательство того, что это — настоящее. Что она свободна хотеть, свободна брать. Изумление Гермионы длилось лишь мгновение, сменившись волной огненного стыда и ожидания, когда она почувствовала теплое дыхание Нарциссы так близко. Но вместо нерешительности ее ждала уверенность. Нарцисса прильнула к ней ртом с такой непосредственностью, будто всегда знала этот путь. Ее язык, удивительно мягкий и точный, скользнул между влажных половых губок Гермионы, заставляя все ее тело выгнуться в немом крике. Она не просто ласкала — она пробовала ее на вкус, смаковала, впитывая каждую каплю ее сущности. Ее губы сомкнулись вокруг нежной плоти, мягко посасывая, а кончик языка нашел тот самый чувствительный, спрятанный бугорок и начал выписывать вокруг него стремительные, вибрирующие круги. Мир Гермионы и вправду взорвался. Он сузился до этого горячего рта, до этого языка, доводящего ее до исступления. Она вцепилась пальцами в волосы Нарциссы, не в силах решить — притянуть ее ближе или оттолкнуть, потому что ощущения были на грани переносимого. Стоны, низкие и гортанные, рвались из ее глотки, бедра сами собой двигались в такт этим сладким, невыносимым пыткам. И тогда, почувствовав, как тело Гермионы вот-вот сорвется в обрыв, Нарцисса, не отрывая рта, скользнула двумя пальцами внутрь. Плавно, но без промедления, заполняя ее, находя ту самую глубину, от которой у Гермионы потемнело в глазах. Вздохи и стоны слились в единую мелодию страсти. Нарцисса, ведомая этими звуками, начала двигать пальцами в уверенном, нарастающем ритме, буквально насаживая на них трепещущее тело Гермионы. Каждое движение было властным, но в нем читалась нежность, каждое погружение — вопрос и ответ одновременно. Она смотрела снизу вверх, на закинутое назад лицо Гермионы, на ее полуоткрытый рот, и в ее собственном сердце бушевала буря — торжествующая, освобождающая и по-настоящему живая впервые за долгие-долгие годы. Люциус Малфой, наконец, исчерпал запас своего праведного гнева. Он сидел посреди разгромленного номера, тяжело дыша, и в его голове, окутанной дымкой ярости, начала проклевываться новая, гениальная идея. Он выпрямил спину, смахнув с плеча осколок хрустальной вазы. «Раз уж эта… нечистивая жена, — мысленно выругался он, подбирая самое обидное слово, — желает развода, что ж. Отлично. Я сыграю на ее ревности». Он даже улыбнулся, представив, как Нарцисса, сбежавшая к неизвестному нищему любовнику, будет рыдать, увидев его с новой, молодой и покорной аристократкой. Вот в чем была главная загвоздка — неизвестной. К кому она ушла? Какой-то итальянский художник-неудачник? Молодой бариста? Эта мысль сводила его с ума еще сильнее, чем само предательство. Но он заставит ее пожалеть! Воодушевленный этой блестящей, хоть и туманной местью, он решил привести себя в порядок. Великому соблазнителю полагалось выглядеть безупречно. Он направился в ванную, дабы принять ее и умастить свои знаменитые локоны. Он величественно распахнул дверь, занес ногу над порогом… и застыл. Его взгляд упал на душевую стойку. Там стояли гель для душа, кондиционер и… все. Глаза Люциуса сузились. Он шагнул ближе, смахнул бутылочки рукой, заглянул за шторку, под раковину. Его дыхание стало учащаться. Шампуня. Не было. Специального шампуня для его изысканных, благородных, серебристых локонов НЕ БЫЛО. Тишину разорвал звук, средний между ревом раненого тролля и свистом паровоза. — ШАМПУНЬ?! — завопил он, с такой силой вцепившись в мраморную столешницу, что его костяшки побелели. — ГДЕ ШАМПУНЬ ДЛЯ ВОЛОС?! МНЕ ПОДСУНУЛИ ЭТУ… ЭТУ ПЛЕБЕЙСКУЮ ЖИДКОСТЬ ДЛЯ МЫТЬЯ ПОСУДЫ?! — Он тряс бутылкой геля для душа перед своим перекошенным от ужаса отражением. «Это ОН, — пронеслось в его воспаленном мозгу. — Этот нищий любовник! Это его происки! Он наслал порчу на бельевой шкаф, подкупил горничную, а теперь похитил мой шампунь! Он хочет, чтобы я облысел! Чтобы я не смог найти любовницу и вернуть то, что принадлежит мне по праву! Это его коварный, плебейский план!» Он швырнул гель об стену, и он, злорадно хлопнув, разлился по кафелю. — МАРИО! СИЛЬВИЯ! КТО-НИБУДЬ! — он выскочил из ванной, сжимая в руке бутылку кондиционера, как единственную улику. — МОЙ ШАМПУНЬ! ЕГО УКРАЛИ! Я ТРЕБУЮ НЕМЕДЛЕННОГО ВМЕШАТЕЛЬСТВА ИНТЕРПОЛА! ЭТО ДЕЛО О МЕЖДУНАРОДНОМ САБОТАЖЕ! А в это время Нарцисса, лежа в объятиях Гермионы и вдыхая запах ее волос — простой, дешевый и невероятно родной шампунь, — тихо смеялась, чувствуя себя свободной. Она и не подозревала, что ее бывший муж объявил войну всему миру, пытаясь отомстить таинственному сопернику, который даже не подозревал о своем существовании, за воображаемый заговор против своей прически. *** Жизнь в доме с терракотовыми стенами обрела новую, прочную основу. Однажды утром, за завтраком, Гермиона, глядя на Нарциссу, которая с наслаждением разламывала свежий круассан, сказала просто и ясно: — Останься. Навсегда. И позволь мне помочь тебе с разводом. В этих словах не было просьбы. Это было предложение партнерства, равного и добровольного. Нарцисса, попивая кофе, ответила тем же спокойствием: — Я думала, ты никогда не предложишь. В тот же день Гермиона написала письмо Рону. Оно было длинным, честным и лишенным упреков. Она писала о том, как изменилась, как нашла в Риме другую жизнь и, как ни странно, другую себя. Она благодарила его за все и мягко, но недвусмысленно дала понять, что их пути разошлись, и ждать его переезда она больше не будет. Конверт с печатью улетел в Лондон, унося с собой последнюю формальную связь со старой жизнью. Тем временем Нарцисса с упоением обустраивала их общее гнездо. Ее изысканные платья висели рядом с практичными мантиями Гермионы, а ее коллекция дорогого чая потеснила пакеты с кофе на кухонной полке. Она вносила в этот дом не барский лоск, а ощущение обжитого, глубоко личного пространства, где каждая вещь на своем месте, потому что так хотят две женщины, которые здесь живут и любят друг друга. А в это время в отеле «Хасслер» разворачивался трагикомичный фарс. Люциус, движимый яростью и уязвленным тщеславием, и правда нашел себе «любовницу» — юную, пустоголовую аристократку из обедневшего итальянского рода, впечатлившуюся его фамилией и кошельком. В своем номере, том самом, где Нарцисса когда-то слушала его истерики, он теперь с грубой, показной страстью занимался с ней сексом. В его движениях не было желания — лишь злоба, попытка доказать что-то самому себе и невидимому зрителю. Он с ненавистью впивался пальцами в бледные плечи девушки, а его взгляд то и дело скользил к телефону в его собственной руке. — Не двигайся, — рычал он, поднося аппарат и делая селфи, на котором было видно его перекошенное гримасой лицо и затылок смущенной спутницы. Один за другим, эти убогие и пошлые снимки улетали на номер Нарциссы. Он ждал, представляя, как она рыдает, разбивает свою дешевую кружку в той лачуге, где живет, и в слезах мчится назад, к нему, умолять о прощении. В квартире Гермионы как раз зазвонил телефон Нарциссы. Она вздохнула, отложив книгу, и взглянула на экран. Пришла очередная порция «селфи-мести». Она пролистала их с тем же выражением, с каким смотрела бы на рекламу средства от насекомых, и положила телефон обратно. — Опять твой бывший? — лениво спросила Гермиона, не отрываясь от своего пергамента. — Ммм, — подтвердила Нарцисса, подходя к ней и обвивая руками сзади, чтобы положить подбородок ей на макушку. — Кажется, он пытается меня шокировать. Это… мило. И безнадежно глупо. Она повернула голову и поцеловала Гермиону в шею. — Знаешь, что мне прислал мой бывший? — улыбнулась Гермиона, откидываясь на ее грудь. — Открытку с видом на Министерство. Написано: «Скоро наладятся дела. Целую, Рон». Они посмотрели друг на друга и рассмеялись — тихим, счастливым смехом двух людей, которые наконец-то нашли то, что искали, пока их бывшие пытались вернуть их в миры, которые они с радостью покинули. Люциус же, в итоге оставшись один с недоумевающей аристократкой и тишиной в телефоне, в ярости швырнул его в стену. Его великолепный план провалился. Его жена-шлюха не примчалась. Она была где-то там, и от этого ее равнодушия было в тысячу раз больнее, чем от любой ее измены. Малфой, подавленный и все еще не верящий в окончательность происходящего, дал предварительное согласие на развод через своего адвоката. В глубине души он лелеял абсурдную надежду: как только Нарцисса получит документы, она одумается. Она поймет, что теряет, увидит его великодушие и вернется, раскаявшаяся и послушная. Он даже продолжил свою жалкую тактику. В его номере в новом отеле, пахнущем одиночеством и дорогими ароматизаторами, он снова и снова присылал Нарциссе фотографии. То своего члена на фоне шелковых простыней, то снимки с другими женщинами — все такими же бледными, пустыми аристократками, похожими на дорогих, но безжизненных кукол. Ответом была лишь оглушительная тишина. Его самомнение, и без того покореженное, трещало по швам. И вот один вельможный, но алчный журналист, специализировавшийся на светских сплетнях, за солидный чек пролил свет на тайну. Он сообщил Люциусу не просто факт. Он обрушил на него целый мир. «Леди Малфой, сэр… Она живет. С Гермионой Грейнджер. В том самом доме в Трастевере. Кажется, это… серьезно». Сначала Люциус не понял. Просто не смог сложить эти слова в осмысленную картину. — Грейнджер?.. Какая Грейнджер? — переспросил он глухо. — Гермиона Грейнджер, сэр. Та самая. Грязнокров… то есть, маглорожденная. Подруга Поттера. Наступила тишина, более страшная, чем любой вопль. Люциус застыл, его лицо стало абсолютно бесстрастным, маской из белого мрамора. А потом маска треснула. Это не был крик. Это был низкий, животный рык, полный такой первобытной ненависти и отвращения, что даже прожженный журналист отпрянул. — ВРЕШЬ! — проревел Люциус, с такой силой вдавливая телефон в ладонь, что хрустнуло стекло. — ВРЕШЬ, ПОДОНОК! ОНА… ОНА… Он не мог выговорить это. Его разум отказывался принимать эту чудовищную, немыслимую истину. Его жена. Нарцисса Блэк. Древнейшая кровь Британии. Цвет аристократии. Променяла его, Люциуса Малфоя, на… на ЭТУ. На грязнокровку. На существо, которое он бы в лучшие времена не пустил бы и на порог своей кухни. — Она променяла меня… на грязь? — его голос сорвался на шепот, полкий неверия и лютого презрения. — Она предпочла Малфоя… этой выскочке, этому пятну на репутации магии? Она осквернила нашу кровь! Осквернила наше имя! Она легла в постель с отбросами! Он начал метаться по комнате, сметая со столов хрустальные безделушки, срывая со стен гравюры. Его ярость была слепой, всепоглощающей. Это было не просто предательство. Это было кощунство. Падение в глазах всего, что он считал святым — чистоты крови, древности рода, неприкосновенности их мира. Он не мог этого простить. Никогда. Теперь это была уже не личная обида. Это была война. Война за самое святое, что только могло быть в его мире. И он был готов сжечь дотла все вокруг, лишь бы стереть это непереносимое, унизительное пятно. Пятно по имени Гермиона Грейнджер. *** В спальне, залитой мягким светом, царила атмосфера полного доверия и сосредоточенной нежности. Гермиона лежала на животе, ее мышцы были расслаблены, а кожа горяча под ладонями Нарциссы. Та, стоя на коленях между ее ног, с почти хирургической аккуратностью направляла смазанный страпон к напряженному, девственному анальному входу Гермионы. — Дыши, моя девочка, — шептала Нарцисса, ее голос был тихим и успокаивающим, как шелест страниц. — Расслабься для меня. Гермиона ответила тихим, глубоким мурлыканьем, доверчиво выгибая спину, когда гладкая головка игрушки начала оказывать нежное, но настойчивое давление. Нарцисса, не сводя с нее глаз, ловила каждую микроскопическую реакцию — вздох, легкий вздрагивание, — готовая отступить при малейшем признаке дискомфорта. Она входила медленно, миллиметр за миллиметром, заполняя ее с почти благоговейной неторопливостью. И в этот самый момент, когда их миром было лишь это слияние и тихие стоны, настойчиво и оглушительно зазвонил мобильный телефон Нарциссы. Гермиона вздрогнула от неожиданности, но блондинка лишь усмехнулась. Взгляд ее стал игривым и властным. Она мягко, но отчетливо шлепнула Гермиону по ягодице, заставив ту выдохнуть что-то среднее между стоном и смехом. — Никуда не двигайся, — приказала Нарцисса низким, хриплым шепотом и, аккуратно вытащив страпон, потянулась к телефону. На экране бушевало имя: «ЛЮЦИУС МАЛФОЙ». Нарцисса подняла бровь с выражением предельной скуки и, не слушая начало его очередной исступленной тирады, несколькими точными движениями пальца отправила бывшего мужа в черный список. Вечность унижений и контроля была уничтожена за полсекунды. Она бросила телефон обратно на тумбочку и вернулась к своему положению, ее глаза снова потемнели от страсти. — На чем мы остановились? — прозвучал ее возбужденный, влажный от желания голос. Поправив ремешки страпона, она снова притулила гладкую головку к влажному, податливому входу Гермионы. Ее руки легли на бедра девушки, сильными, массирующими движениями готовя их к финалу. — Вдох, Миона, — скомандовала она ласково, но твердо. И на выдохе Гермионы, не спеша, но уже без остановки, вошла в нее на полную длину. Гермиона вскрикнула — резко, громко, и этот звук был полон не боли, а шока, облегчения и всепоглощающего наслаждения. Ее тело сомкнулось вокруг игрушки, принимая ее, и ее всхлипывания теперь были чистым, беспомощным экстазом. А Нарцисса, начав медленный, глубокий ритм, наклонялась к ее уху и шептала, смеясь: — Видишь? Гораздо приятнее, чем слушать его нытье. — Дай мне больше, — выдохнула Гермиона, и ее голос был хриплым, лишенным всякой стыдливости. Ее тело, уже полностью отданное на волю Нарциссы, просило последнего, решающего падения. Нарцисса, чье дыхание тоже стало частым и глубоким, без лишних слов приподняла бедра Гермионы, придав ей более глубокую, почти животную позу. Гермиона оперлась на локти, ее спина выгнулась изящной дугой, подставляясь под каждый толчок. И тогда Нарцисса одной рукой вцепилась в ее бедро, чтобы задавать неумолимый, учащающийся ритм, а пальцы другой руки нашли ее клитор, набухший и невероятно чувствительный. Ее прикосновение было безжалостно точным — не просто круговые движения, а целенаправленное, виртуозное давление, которое заставляло все внутренности Гермионы сжиматься в предвкушении. С каждым толчком страпона, с каждым вибрирующим прикосновением к ее ядру, мир Гермионы сужался до единственной точки — точки невыносимого, восхитительного напряжения. Ее крики стали отрывистыми, она задыхалась, ловя ртом воздух, который, казалось, превратился в огонь. Она была на краю, ее вселенная состояла из этого тела, этой руки, этого голоса, шепчущего что-то похабное и нежное прямо в ухо. — Кончай для меня, — приказал низкий, влажный голос, и это был последний штрих, последняя капля. Напряжение, копившееся так долго, разорвалось изнутри ослепительной, волнообразной судорогой. Гермиона издала долгий, сдавленный, почти бессловесный крик, и ее тело рухнуло вперед, лицом в подушку, беспомощно трепеща в последних конвульсиях наслаждения. Она была абсолютно пуста, полностью уничтожена и рождена заново, вся ее вселенная сжалась до мягкой ткани подушки и влажного пятна под щекой, смешанного из пота и слез блаженства. Нарцисса, замедляя свои движения, с наслаждением наблюдала за этой картиной полного саморазрушения, с легкой, торжествующей улыбкой касаясь ее вздрагивающей спины. *** Лондонский тусклый свет едва пробивался сквозь занавески в гостиной квартиры Рона Уизли. Он, развалившись на диване, с отсутствующим видом ковырял зазубренный край столешницы. Мысли вяло перебирали обрывки последнего, самого тяжелого письма от Гермионы. Она не ограничилась туманными фразами о «пространстве» — она писала прямо, с той самой невыносимой честностью, которая всегда была ее чертой: «Рон, я встретила другого человека. Я нашла любовь, о которой даже не подозревала. Это всё очень серьезно. Я не могу больше ждать твоего переезда, потому что моё сердце и моя жизнь теперь здесь». Он тогда не поверил, списав всё на стресс и римскую лихорадку. Другой человек? Ну, какой-нибудь занудный итальянский чиновник, не больше. Он даст ей время одуматься. Его размышления прервал знакомый шум — с глухим стуком в каминную решётку свалилась очередная порция почты, включая свежий номер «Ежедневного пророка». Рон, всё ещё мысленно споря с той старой перепиской, привычным жестом потянулся за газетой. И застыл. Кружка с остывшим чаем выскользнула из его пальцев и с грохотом разбилась о пол. Он не заметил. Весь его мир сузился до колдографии на первой полосе. Гермиона. Она шла, держась за руки… с Нарциссой Малфой. На их лицах сияли беззаботные, счастливые улыбки. Заголовок гласил: «Бывшая героиня войны и падшая аристократка: шокирующий роман в Вечном городе!» «Я встретила другого человека». Слова из письма прозвучали в его ушах с новой, оглушительной силой. Другой человек. Это не был чиновник. Это была она. Нарцисса Малфой. Та, что смотрела на них всех, как на грязь. Та, чей муж и чей сын... Волна жгучего, удушающего негодования поднялась от самого сердца, сжимая горло. Он скомкал газету и швырнул её в камин. Это было не просто предательство их отношений. Это было плевком в память о Фреде, о войне, обо всём, что они пережили. Он тяжело дышал, глядя, как огонь пожирает улыбающиеся лица. Сомнений не оставалось. Рон резко повернулся и направился к камину, хватая пригоршню летучего порошка. Он едет в Рим. Лично.