Игра в тени

Рон вылетел из камина с привычным для себя размахом, ожидая увидеть знакомую гостиную Гермионы. Вместо этого он с грохотом влетел в мраморный вестибюль роскошного отеля, едва не снес по пути стойку с дорогими брошюрами. Каминная сеть Рима вытолкнула его в ближайшую общественную точку — отель «Хасслер». Он отряхивал пепел с куртки, собираясь тут же развернуться и найти нужный адрес, как вдруг его внимание привлек оглушительный, до боли знакомый голос. Леденящий, полный невыразимого снобизма визг, который он ненавидел всем сердцем. У стойки ресепшен, багровый от ярости, стоял Люциус Малфой. Он потрясал в воздухе парой тонких белых одноразовых тапочек, словно это были отрубленные головы его врагов. — Вы называете это тапками?! — шипел он, обращаясь к перепуганному менеджеру. — Это бумага! Бумага, а не замша! Они шелестят, как пергамент умирающего мула! Я требую настоящие тапочки из шерсти перуанского альпака, подбитые шелком! Или вы специально хотите, чтобы мои ступни, ступни Малфоя, касались этой… этой целлюлозной пародии?! Рон застыл на месте, забыв на мгновение, зачем приехал. Он смотрел на это представление с отвращением и странным облегчением. Некоторые вещи в мире, видимо, никогда не менялись. Даже здесь, в Риме, Люциус Малфой вел свою вечную войну с миром за то, что он считал своими законными правами — на альпака, на лунную росу и на отсутствие шелестящей бумаги. Менеджер что-то беспомощно лепетал про «стандарты отеля» и «экологичные материалы». — Экологичные?! — взревел Люциус. — Мои пятки не интересуются спасением планеты! Они требуют надлежащего комфорта! Рон невольно фыркнул. Фырк был громче, чем он планировал. Люциус резко обернулся, и его ледяные глаза сузились, увидев рыжеволосого великана, покрытого сажей. — Уизли? — прошипел он с таким презрением, будто обнаружил на своем ботинке нечто неприятное. — Ты… Ты здесь что забыл? Приехал получать свои галеоны за предательство подруги? Или, может, ищешь работу? У них, кажется, есть вакансия — вытирать пол после тех, кто носит эти… эти бумажные оскорбления! Ярость, которую Рон привез с собой из Лондона, вспыхнула с новой силой. Он видел этого человека на первой полосе — косвенно, через его бывшую жену, которая теперь разрушила его жизнь. Он видел в нем корень того ядовитого высокомерия, что отравило его семью. — Заткнись, Малфой, — рыкнул Рон, делая шаг вперед. Его кулаки сжались. — У меня к тебе и твоей… семье… есть серьезные вопросы. Люциус презрительно усмехнулся. — О, неужто наша маленькая грязнокровка тебе изменила? Какая неожиданность. Никто не мог этого предвидеть. Это была последняя капля. Рону уже было плевать на щиты, на Гермиону, на все. Сейчас он хотел всего одного — приложить свою ладонь к этому надменному лицу. Удар Рона был стремительным, тяжёлым и удовлетворительно-мокрым. Его костяшки с хрустом встретились со скулой Люциуса, отбрасывая того назад, на стойку ресепшен. Стеклянная ваза с орхидеями с грохотом разбилась о мраморный пол. На секунду в фойе воцарилась шоковая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Рона. Но она длилась недолго. Люциус медленно поднялся, вытирая тыльной стороной ладони кровь, выступившую в уголке его рта. В его глазах плясали не просто ярость, а холодная, убийственная одержимость. Никто, и уж темнее этот рыжий отброс, не мог поднять на него руку. — Жалкий… жалкий сквиб! — прошипел он, и его голос звенел, как лёд. — Ты осмелился… Его палочка, появившаяся в руке быстрее, чем Рон успел моргнуть, метнулась вперёд. — Петрификус Тоталус! Струя сияющей энергии ударила Рона в грудь, отшвыривая его и прижимая к стене, как насекомое, заливая его тело невидимым цементом. Он не мог пошевелиться, не мог даже крикнуть, способный лишь с ненавистью наблюдать за приближающимся Малфоем. В фойе поднялась паника. Гости вскрикивали, отскакивая в стороны, дамы хватались за жемчуг. Это уже не было забавным спектаклем — в воздухе запахло озоном и настоящей опасностью. — Синьоры, умоляю! — кричал менеджер, заламывая руки. — Прекратите! Я вынужден буду вызвать магические власти! Но его голос потонул в рёве нового заклинания. Люциус, не сводя с Рона безумного взгляда, взметнул палочку вверх. — Фрагменто! Люстра под потолком взорвалась с оглушительным грохотом, осыпая всё вокруг дождём хрустальных осколков. Гости с визгом бросились прочь, под столы, за колонны. Рон, стиснув зубы, из последних сил боролся с парализующим заклинанием. Его собственная палочка была у него в кармане, до неё невозможно было дотянуться. Но ярость давала ему силы. С хриплым рыком он сумел пошевелить рукой, разрывая чары, и его пальцы нащупали рукоять. — Экспеллиармус! — прохрипел он. Красная вспышка ударила Люциуса в плечо, заставив его пошатнуться, но не выбила палочку. Тот ответил мгновенно. — Инсендио! Огненный шар пронёсся в сантиметрах от головы Рона, врезался в гобелен на стене и вспыхнул ослепительным пламенем. Пахло гарью и паникой. — Аква Эрупто! — отчаянно крикнул Рон, целясь в пламя. Из кончика его палочки хлынул мощный поток воды, сбивая огонь, но заливая при этом половину фойе. Вода смешивалась с осколками, пеплом и дорогими коврами, создавая сюрреалистичную картину разрушения. Менеджеры отеля и несколько горничных пытались приблизиться, крича заклинания для создания защитных барьеров, но хаос был слишком велик. Люциус, промокший и обезумевший от ярости, поднял палочку для следующей, уже, возможно, смертельной атаки, когда раздался новый, оглушительный голос, разрезавший весь этот шум. — ФИНИТЕ ИНКАНТАТЕМ! Всё магическое поле в фойе содрогнулось и погасло. Рон и Люциус, оба тяжело дыша, обернулись на вход. В дверях, с лицом, выражавшим ледяную ярость, стояла Гермиона Грейнджер. А рядом с ней, бледная, но с абсолютно непоколебимым видом, — Нарцисса Блэк. Причина их появления была проста, как удар дубиной, и столь же эффективна. За час до побоища в отеле сова, несущая короткую, но ёмкую записку, врезалась в оконное стекло квартиры в Трастевере. Гермиона, вздохнув, впустила птицу. На клочке пергамента было выведено всего три слова, кричащие о сдержанной панике и решимости: «Я еду. Рон». Гермиона, зная свои же защитные чары, мгновенно поняла логику его путешествия. Она жила не в официальной магической резиденции, а в обычном, хоть и очаровательном, «маггловском» доме, щиты вокруг которого были выстроены так, чтобы отклонять прямое каминное соединение и незаконное аппарирование. Ближайшей публичной и официально зарегистрированной точкой входа в римскую каминную сеть был… центральный отель для магической элиты. — Он полетит прямиком в «Хасслер», — констатировала она, показывая записку Нарциссе. — Это единственное место, куда его пропустят без лишних вопросов. Нарцисса, чьи аристократические брови поползли вверх, издала короткий, не лишённый чёрного юмора звук. — В «Хасслер»? — переспросила она с лёгкой, язвительной улыбкой. — Ирония судьбы поистине восхитительна. Значит, твой бывший любовник и мой бывший муж сейчас находятся под одной крышей. Это пахнет либо фарсом, либо кровопролитием. — Или и тем, и другим одновременно, — мрачно заключила Гермиона, уже накидывая мантию. — Поехали. Пока Рон не натворил чего-нибудь необратимого, а Люциус не прикончил его в припадке «оскорблённой аристократической чести». Именно это знание — точный расчёт пути Рона и предчувствие неминуемой катастрофы — и привело их в фойе отеля «Хасслер» как раз в тот момент, когда Люциус Малфой собирался преподать Рону Уизли последний в его жизни урок магии. Потребовались усилия трех менеджеров и двух охранников, чтобы разнять разъяренных магов. Рон, с окровавленной губой и диким взглядом, всё ещё пытался вырваться, в то время как Люциус, прижатый к стене, изрыгал проклятия, столь же ядовитые, как и его палочка. — Предательница! Позор нашему роду! — шипел он, глядя на Нарциссу. — Ты опозорила имя Малфоев, связавшись с этим… этим отребьем и его грязнокровкой! Нарцисса, не удостоив его взглядом, с холодным, отточенным спокойствием вынула из складок своей мантии сверток пергамента. Она не стала протягивать его. Она, с характерным щелчком, бросила его ему в грудь, и тот упал к его ногам. — Ваши эмоции больше не имеют ко мне никакого отношения, Люциус, — её голос был чистым льдом, режущим шум в фойе. — Это — официальное и уже утверждённое судом расторжение нашего брака. Вы — свободный мужчина. Можете хоть сейчас начать ухаживать за одной из этих несчастных аристократок, что терпят вас ради вашего состояния. Желаю удачи. Им она понадобится. Люциус замер, уставившись на документ, как кролик на удава. Его ярость сменилась шоком. Это было по-настоящему. Окончательно. В этот момент Рон, наконец вырвавшись, шагнул к Гермионе. Его лицо искажала смесь надежды и отчаяния. — Гермиона… я… мы можем всё исправить, — он попытался обнять её. Но она мягко, но недвусмысленно отстранилась. Её улыбка была тёплой, но безжалостно печальной, как осеннее солнце. — Нет, Рон, — тихо, но так, что было слышно в наступившей тишине, сказала она. — Между нами всё кончено. Давным-давно. И мне очень жаль, что ты узнал об этом вот так. Прежде чем он успел что-то возразить, Нарцисса плавно подошла к Гермионе и заключила её в крепкие, уверенные объятия. Это был не просто жест утешения. Это была декларация. Защита. Признание перед всем миром. И тогда, глядя прямо на побелевших от шока Рона и Люциуса, леди Блэк-Малфой громко и чётко объявила, чтобы слышали все замершие постояльцы и персонал: — И, мистер Уизли, раз уж на то пошло, чтобы между нами всё было окончательно ясно… Мы с Гермионой скоро поженимся. В оглушительной тишине, длившейся секунду, кто-то из гостей неуверенно хлопнул. Затем к нему присоединился другой, третий, и вот уже всё фойе, от швейцара до перепуганных туристов, взорвалось аплодисментами, свистом и одобрительными возгласами. Среди руин и луж, под закопченным потолком, две женщины стояли в центре этого стихийного праздника, держась за руки. А двое мужчин — один в дорогом испорченном костюме, другой в пропахшей дымом куртке — стояли по разные стороны этого хаоса и тупо, не веря своим глазам, смотрели на них. Их мир — мир старых обид, предрассудков и условностей — только что не просто рухнул. Он был растоптан каблуками двух женщин, нашедших друг в друге то, чего не могли дать им мужчины: свободу, понимание и настоящую, безусловную любовь. И тогда, под одобрительные аплодисменты и возгласы, Нарцисса наклонилась и поцеловала Гермиону. Это был не просто быстрый, дружеский поцелуй. Это был долгий, страстный, полный владения и отдачи поцелуй, который не оставлял никаких сомнений в природе их чувств. И словно этого было мало, Гермиона, разорвав поцелуй, с вызовом в глазах посмотрела на бледные, искаженные гримасами лица своего и Нарциссы бывших. Затем она медленно, демонстративно провела ладонью по шелковому платью Нарциссы, остановившись на ее груди, и принялась нежно, но отчетливо мять ее округлость сквозь тонкую ткань. Это был жест не только страсти, но и глубочайшего презрения к их притязаниям. — ДВЕ ШЛЮХИ! — прорвался из груди Люциуса хриплый, почти животный рык. Его аристократическое хладнокровие окончательно испарилось, сменясь первобытной яростью. Он рванулся вперед, его изящная рука с длинными пальцами потянулась, чтобы вцепиться в плечо Гермионы и оттащить «грязнокровку» от своей бывшей собственности. Но он не успел и на шаг. Несколько мужчин-постояльцев, упитанных итальянских купцов и восхищенных американских туристов, мгновенно преградили ему путь. — Eh, signore! Basta così! — строго сказал один из них, крепко взяв Люциуса за плечо. — Оставь их, старик! — поддержал другой на ломаном английском. — Это красиво! Это любовь! Люциус метался, как зверь в клетке, но его окружили плотным кольцом. Рон стоял как вкопанный, сжав кулаки, но и его сдерживали — не физически, а шквалом возмущенных и восхищенных взглядов. Они оба были в ловушке. Не в ловушке магии, а в ловушке публичного мнения, которое в этот момент было всецело на стороне двух женщин, осмелившихся бросить вызов условностям прямо посреди разгромленного фойе. А Гермиона и Нарцисса, совершенно игнорируя этот хаос, стояли в центре зала, обнявшись, их лбы соприкасались. Они дышали в унисон, их улыбки были тихими, торжествующими и безразличными ко всему, кроме друг друга. Они были непобедимы.