Игра в тени

Солнце Рима было иным, нежели в туманной Британии. Оно было не просто теплым, а плотным, бархатистым, пропитанным ароматами нагретого камня, кипарисов и далекого моря. Гермиона, растянувшись на шезлонге у бассейна на вилле Боргезе, щурилась от бликов, игравших в бирюзовой воде. Рим был ее спасением — местом, где никто не тыкал в нее пальцем как в «Грязнокровку-героиню войны». Здесь она была просто Гермионой Грейнджер, перспективной сотрудницей Международного отдела магического права. Ее размышления прервал знакомый, ледяной голос, такой же чужеродный для этой южной идиллии, как снег в июле. Неподалеку, под огромным зонтом, стояли Малфои. Люциус, бледный даже под щедрым римским солнцем, с раздражением отряхивал несуществующую пыль с белоснежного льняного костюма. — Я говорил, что публичные пляжи — удел плебеев, Нарцисса. Этот запах… пота и дешевого просекко. Нарцисса, в изысканном бикини цвета сочной малины и легкой шелковой накидке, которая лишь подчеркивала изящество ее фигуры, не удостоила его ответом. Ее взгляд, холодный и отстраненный, скользнул по окрестностям и встретился с взглядом Гермионы. И случилось неожиданное. Вместо привычной ненависти, Гермиона увидела в этих синих, как тирренские глубины, глазах нечто иное — усталое понимание, молчаливое признание того, что они обе, хоть и по разным причинам, находятся не в своей тарелке. Легкий, почти незаметный кивок Гермионы был встречен таким же. Люциус, фыркнув, удалился в сторону бара с видом человека, идущего на эшафот. Следующие полчаса прошли в натянутой, но странно комфортной тишине, нарушаемой лишь плеском воды и далекими возгласами играющих детей. Когда Нарцисса, наконец, поднялась и неспешной, грациозной походкой направилась к бассейну, ее путь лежал мимо Гермионы. Шелк накидки развевался за ней, как легкое облако, и от нее пахло дорогим цветочным парфюмом, смешанным с ароматом кипариса. — Мисс Грейнджер, — голос ее звучал ровно, без былой язвительности, лишь с легкой нотой удивления. — Леди Малфой, — вежливо кивнула Гермиона, чувствуя, как учащенно бьется сердце. — Позвольте выразить надежду, что итальянское солнце менее назойливо, чем слава победительницы, — заметила Нарцисса, глядя куда-то вдаль, на темнеющие кроны пиний. — Оно куда более снисходительно, — улыбнулась Гермиона, отбрасывая прядь волос со лба. — И куда менее обременительно. Оно просто позволяет ему быть. Так началось их общение. Сначала осторожное, полное невысказанных вопросов и тяжелого багажа общего прошлого. Но под теплым римским солнцем, под аккомпанемент вечного города, лед вековой вражды начал таять с поразительной скоростью. На следующий день они снова оказались у бассейна, словно незримая сила привела их туда. Нарцисса, в другом купальнике, на этот раз темно-синем, словно ночное небо над Пьяцца-Навона, и все в той же легкой накидке, присела на край шезлонга Гермионы. — Почему Рим? — спросила она с искренним, неподдельным любопытством, впервые глядя на Гермиону прямо, без шифера в глазах. — Я ожидала увидеть вас в сердце Министерства в Лондоне, на передовой политической арены. Гермиона повернулась к ней, и в ее карих глазах вспыхнул тот самый огонь, что когда-то зажигал лампады в библиотеке Хогвартса. — Потому что здесь дышится, — страстно начала она, жестикулируя. — В Лондоне я — памятник. Мне назначили роль, отлили в бронзе и выставили на всеобщее обозрение. Здесь же… Здесь я просто черновик. Я могу ошибаться, меняться, становиться кем угодно. Здесь смотрят не на то, кем ты был, а на то, кем ты можешь стать. Здесь больше возможностей… для всего. Для работы, для жизни. Для того, чтобы быть собой. Настоящей. Нарцисса слушала, не отрывая глаз от ее губ, словно ловила каждое слово, как утопающий — глоток воздуха. В ее собственном мире, строго регламентированном условностями и вечным, точищим душу недовольством мужа, такая свобода звучала не просто музыкой — она звучала как приговор ее собственной жизни. — Мы здесь всего на две недели, — тихо, почти доверительно, сказала Нарцисса, и ее пальцы с нервным изяществом теребили шелковый край накидки. — И иногда мне кажется, что даже это слишком. Люциус… он стал совершенно невыносим. Его вечные придирки ко всему на свете — от узора на мраморном полу в отеле до сорта оливок в мартини — истощают меня. Я чувствую, будто медленно погружаюсь на дно, и вместо воды меня окружают его жалобы. Это признание, простое и лишенное привычного лоска, было громче любого заклинания и сильнее любой битвы. Оно в один миг стерло годы вражды, поставив их на один уровень — две женщины, по-разному, но одинаково глубоко одинокие. Их разговор тек легко и тепло, как река Тибр в летний день. Они говорили о книгах, об искусстве, о магии, которая в Риме чувствовалось иначе — древней, языческой, не знавшей разделения на чистую и грязную кровь. Смех Гермионы звенел искренне и заразительно, а улыбка Нарциссы теряла свою привычную ледяную сталь, становясь мягче, женственнее, обнажая ту женщину, что, возможно, когда-то существовала под маской Леди Малфой. И тогда, в паузе, наполненной лишь шепотом фонтана и далекими голосами, Нарцисса посмотрела на Гермиону прямым, пронзительным взглядом, в котором читалась внезапная уязвимость. — А с кем ты сейчас, Гермиона? Вопрос повис в воздухе, звенящий и неудобный. Гермиона отвела взгляд, наблюдая, как солнечные зайчики пляшут на дне бассейна, чувствуя внезапный, острый как нож прилив вины. — Мой парень… Рон Уизли, ну, ты же его знаешь, — произнесла она, и имя прозвучало как-то чужеродно. — Он собирается переехать ко мне, но пока у него не выходит. Вечные дела в Министерстве. То очередной кризис, то проверка, то срочное задание. Она произнесла это, глядя на воду, и потому не увидела, как в глазах Нарциссы что-то мелькнуло — не триумф и не злорадство, а нечто гораздо более сложное: горькое понимание и… вспыхнувший, живой интерес. — Ясно, — тихо сказала Нарцисса. Ее рука, изящная, бледная, с тонкими пальцами, украшенными лишь одним скромным платиновым кольцом, на мгновение легла на загорелую руку Гермионы. Прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но оно обожгло кожу, словно раскаленный уголь. — Дела в Министерстве… Они всегда на первом месте, не так ли? Весьма знакомо. Их взгляды встретились снова, и в этом молчаливом диалоге было все: признание своего одиночества, тепло зарождающейся близости, опасность и запретность этой внезапно нахлынувшей связи. Между ними потянулась незримая нить, игнорирующая прошлое, игнорирующая Рона, игнорирующая все, кроме двух пар глаз, ищущих спасения и понимания в глубине друг друга. Их случайные встречи у бассейна быстро переросли в нечто большее, неизбежное и неотвратимое, как смена времен года. Словно по молчаливому соглашению, они начали находить друг друга в толпе туристов на Пьяцца-ди-Спанья, а затем их прогулки по узким, поросшим бугенвиллеей улочкам Трастевере стали заветным ритуалом. Вскоре Нарцисса впервые переступила порог уютной квартиры Гермионы с терракотовыми стенами, залитыми солнцем, и видом на черепичные крыши Вечного города из окна. «Какое… очаровательное гнездышко», — прошептала она, обводя взглядом полки, ломящиеся от книг, и горшки с душистыми травами на кухонном подоконнике. В ее голосе не было и тени насмешки, лишь искреннее, почти жадное восхищение той свободой и уютом, что царили в этих стенах. Она стала навещать ее почти каждый день, пока Люциус предавался послеобеденному отдыху или с видом знатока, которому всё не по нраву, изучал меню в самых пафосных ресторанах города. В гостиной Гермионы, залитой золотым закатным светом, Нарцисса казалась иной — ее плечи расправлялись, ледяная маска аристократки таяла, обнажая умную, язвительную, глубоко одинокую и уставшую женщину. И всегда, словно проверяя прочность этого хрупкого моста, что они построили между двумя берегами, она возвращалась к одному и тому же. «И как поживает твой… Рон?» — спрашивала она, томно попивая прохладное лимончелло, которое Гермиона держала специально для нее, и ее взгляд становился пристальным и немного насмешливым. Гермиона в ответ лишь слабо улыбалась, отводя взгляд в сторону, к шумной улочке за окном. Ее ответы были отрепетированными, как заезженная пластинка, звуча все более призрачно: «Спасибо, всё хорошо. Говорит, что дела в Министерстве скоро уладятся и он, наконец, переедет. На следующей неделе. Или через месяц». Она твердила это с упорством дятла, но с каждым разом слова звучали все неискреннее, словно эхо из другой, давно ушедшей жизни. Они были щитом, за которым она пыталась скрыть горькую правду, заключавшуюся в том, что мысли о переезде Рона теперь вызывали у нее не радостное ожидание, а смутную, давящую тревогу, чувство, будто дверь в ее новую, свободную жизнь вот-вот захлопнется. А тем временем Люциус Малфой, не подозревая ни о чем, продолжал свое, ставшее уже ритуалом, нытье. Он жаловался на качество полотенец в их роскошном номере в отеле «Хасслер», на наглых голубей на площади Пьяцца-Навона, на чрезмерную, по его мнению, темпераментность и громкость местных жителей. Он видел в жене лишь молчаливую, удобную тень, спутницу для соблюдения приличий, и совсем не замечал, как в ее глазах, всегда устремленных куда-то вдаль, загорался новый, живой огонь — огонь интереса, огонь жизни. Он и представить не мог, что пока он ворчал на оттенок позолоты в интерьерах, между его женой и «грязнокровкой» Грейнджер пробежала иная магия. Не та, что изучают в Хогвартсе, и не та, что вершит в Министерстве, а та, что сильнее всех заклинаний на свете. Магия любви. Тихой, запретной, но неумолимой, как течение Тибра, смывающего в море все старые, отжившие свое берега. В тот вечер, вернувшись в их апартаменты под предлогом разыгравшейся мигрени, Нарцисса прилегла на шелковое покрывало, прикрыв глаза. Пальцы ее все еще хранили тепло, исходившее от кожи Гермионы, а в памяти всплывали обрывки их сегодняшнего разговора, каждого случайного, но полного смысла прикосновения. Ее грезы были грубо прерваны воплем, доносящимся из ванной комнаты. Даже самый драматичный тенор в опере не смог бы взять такую ноту. — НАРЦИССА! Она медленно открыла глаза, не двигаясь с места, с наслаждением растягивая мгновения тишины. — Что случилось, Люциус? — ее голос был плоским, безжизненным, лишенным всякого интереса. Из ванной вывалился ее муж, багровый от ярости, с лицом, искаженным гримасой глубочайшего оскорбления. В вытянутой руке он зажал, как улику, жалкий, ничем не примечательный брусочек мыла, предоставленный отелем. — Взгляни! Взгляни же на это безобразие! — он потрясал мылом в воздухе, и с него летели белые крошки. — Мне подсунули это… это плебейское отродье! Где мое мыло ручной работы с экстрактом лунной росы и алмазной пылью, которое я заказывал специально из Англии?! Я требую немедленно вызвать управляющего! Это не оплошность, это саботаж! Он продолжал бушевать, размахивая бруском и разбрасывая по пушистому ковру белую пену, словно взбешенный пудель, попавший в шторм. Нарцисса не шевельнулась. Она лишь снова прикрыла веки, позволив губам тронуться едва заметной, уставшей, но знающей что-то очень важное улыбкой. И пока Люциус кричал о мыле, ее мысли были там, в уютной квартире с терракотовыми стенами, где пахло старыми книгами, свежим кофе, лимончелло и тихим, настоящим счастьем, которое пахло вовсе не лунной росой, а свободной, быть собой. Утро в отеле «Хасслер» обещало быть таким же великолепным, как и всегда. Золотистое солнце заливало их роскошные апартаменты, с балкона доносился бодрый гомон пробуждающегося города… Но для Люциуса Малфоя наступил очередной, лично для него уготованный, апокалипсис. Его истошный визг, способный посрамить сирену пожарной машины, пронзил стены их номера и, казалось, заставил на мгновение замереть фонтан Баркачча на площади ниже. — ГДЕ?! — завопил он, и его голос сорвался на пронзительный фальцет. — ГДЕ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ПОЛОТЕНЦЕ ДЛЯ НОГ?! Нарцисса, погруженная в глубокий, сладкий сон, где ей снились карие глаза, вьющиеся волосы и смех, звучавший искреннее всего, что она слышала за последние годы, судорожно вздрогнула. Не открывая глаз, она с отчаянием уткнулась лицом в прохладную шелковую подушку, пытаясь вдавить себя в матрас и провалиться обратно в забытье, подальше от этого бесконечного цирка одного, вечно недовольного, клоуна. Но Люциус не унимался. Он метался по ванной комнате, сметая на своем пути флаконы с дорогими парфюмами. — Ясно как божий день! План! Самый настоящий заговор! — он выскочил в спальню, размахивая обычным, но безупречно чистым и пушистым банным полотенцем, словно это был окровавленный флаг его поруганной чести. — Сначала мыло для черни! Теперь это! Они целенаправленно хотят лишить меня элементарных гигиенических ритуалов, выработанных поколениями Малфоев! Это месть! Месть за то, что я потребовал настоящую фламандскую салфетку вместо этой итальянской… подделки! Он со злостью швырнул полотенце на пол, и оно мягко, даже как-то безмятежно распласталось на узорном мраморе, будто насмехаясь над его истерикой. — Может, они в сговоре с Грейнджер? Да? — продолжал он, параноидально выстраивая теории, бегая по комнате, как манекен в клетке. — Она здесь, ты не заметила? Я видел ее вчера! Она определенно что-то замышляет! И ее убогий, богемный вкус, ее плебейские привычки… они отравляют атмосферу всего города! Она могла подкупить горничную! Или наслать порчу на бельевой шкаф! Я не удивлюсь, если окажется, что она лично стирала эти полотенца! Из глубины подушки, на которую она была впечатана лицом, донесся глухой, едва слышный стон. Но для Нарциссы это был не стон отчаяния. Это был звук последней капли, переполнившей чашу. Звук, за которым последовало тихое, но абсолютно твердое и безоговорочное решение. Пока ее муж устраивал шекспировскую трагедию из-за квадрата махровой ткани, она окончательно и бесповоротно поняла — в ее жизни не осталось ни клочка места для его истерик. Оно было заполнено до отказа чем-то, вернее, кем-то, бесконечно более ценным, живым и настоящим. Их обед в номере, поданый на балконе с видом на купола собора Святого Петра, должен был быть умиротворяющим. Вид на вечный город, пение птиц, легкий бриз… Но для Люциуса Малфоя покой был лишь временной передышкой между актами великой битвы за его безупречный комфорт. Официант, дрожа от важности момента, доставил заказанные бутылки элитного брунелло и изысканные десерты. Люциус с видом верховного жреца, приносящего жертву, приступил к дегустации. Он налил в огромный бокал каплю рубиновой жидкости, вращал его, заставляя вино омывать стенки, нюхал, закатывал глаза к небу… и вдруг его лицо исказилось такой гримасой, словно он отхлебнул не вина, а зелья, сваренного из носков Аргуса Филча. — ЧТО ЭТО?! — прогремел он, швырнув хрустальный бокал о каменный пол балкона с таким оглушительным треском, что у голубей на соседней крыше случилось сердечное приступление. — Это не вино! Это уксус, забродивший в лошадином потнике! Это плевок в лицо всему наследию Тосканы! Я требую книгу жалоб, книгу предложений и книгу отзывов для гостей с гиперчувствительным, аристократическим нёбом, немедленно! Нарцисса сидела неподвижно, глядя на него через стол, заставленный яствами. Она видела, как дергается его щека, как багровеют мочки ушей, слышала этот пронзительный, истеричный визг, столь знакомый за двадцать лет брака. И вдруг что-то в ней щелкнуло. Окончательно и бесповоротно. Не гнев, не раздражение, не досада. Полная, оглушительная пустота. Как если бы она годами слушала одну и ту же фальшивую, назойливую ноту, и вот она наконец смолкла, оставив после себя лишь благословенную тишину. Она медленно, с необыкновенным, почти церемониальным достоинством, поднялась из-за стола. Не сказав ни слова, не бросив на него больше ни единого взгляда, она прошла в спальню, накинула на плечи легкую шелковую мантию цвета ночной глицинии и направилась к двери. — Ты куда?! — рявкнул Люциус, застыв с другим, уже наполненным бокалом в руке. — Ты не видишь, я разбираюсь с этим варварством, с этим покушением на основы цивилизации! — Я вижу, — тихо, но с ледяной, режущей стекло четкостью сказала Нарцисса, не оборачиваясь. Ее рука уже лежала на бронзовой ручке двери. — И я уже всё поняла. Дверь за ней мягко, но неумолимо закрылась, заглушая его очередной, теряющийся в пространстве вопль. Она не пошла к лифту, а спустилась по парадной лестнице, отполированной мраморной плиткой, и ее каблуки отстукивали решительную, быструю дробь, эхо которой терялось под высокими сводами. За тяжелыми дверями отеля ее обнял теплый римский вечер. Воздух был густым и сладким, пахло нагретым за день камнем, цветущими жасмином, висящими на стенах старых палаццо, и дымком от пиццерий. Где-то вдали, с сотен колоколен, плыл перезвон, его звук растворялся в мареве над рыжими черепичными крышами. Узкие улочки, вымощенные брусчаткой-санпьетрино, уводили вглубь города, в его пульсирующее сердце, и были полны жизни — гомоном, музыкой, доносящейся из распахнутых дверей тратторий, смехом и быстрой, непонятной ей, но такой живой речью. Она не думала, куда идет. Ее ноги сами несли ее по знакомой, уже проторенной дороге, мимо спящих кошек на карнизах, мимо залитых теплым светом витрин маленьких бутиков и баров, где пахло кофе и свежей выпечкой. Она шла, и с каждым шагом истеричный, надрывный визг Люциуса растворялся в этом вечернем гуле, вытесняемый одним-единственным, ярким как вспышка образом — уютным домиком с теплым, желтым светом в окне, за которым была женщина. Женщина, которая, возможно, ждала ее, даже не зная, что она уже идет. И она шла. Прочь от истерик по поводу вина, полотенец и мыла. К той, что было по-настоящему ценно. К той, кто пахла свободой, и, как она начала подозревать, любовью.