Игра в тени

С каждым шагом истеричный визг Люциуса растворялся в городском гуле, вытесняемый одним-единственным образом — уютным домиком с теплым светом в окне. Она постучала. Всего три легких удара, но за ними стояла тяжесть двадцати лет молчания. Дверь открылась, и на пороге возникла Гермиона в простых домашних штанах и футболке, в руках – книга с пальцем, засунутым между страниц. Ее глаза широко распахнулись от удивления. — Нарцисса? Что случилось?.. Но слова застряли у нее в горле, потому что Нарцисса, не говоря ни слова, переступила порог, обняла ее за талию и притянула к себе в стремительном, жадном поцелуе. Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-шторм, поцелуй-исповедь. Гермиона на мгновение застыла, а затем ответила с такой же страстью, обвивая руками шею блондинки, роняя книгу на пол. — Нарцисса… — выдохнула Гермиона, когда их губы на секунду разомкнулись. Ее пальцы трепетно вплелись в шелковистые пряди белокурых волос. — Что случилось? Ты вся дрожишь. — Мне осточертел мой муж, — прошептала Нарцисса, прижимаясь лбом к ее щеке, ее дыхание было горячим и прерывистым. — И знаешь… мы давно… — ее губы снова нашли ее губы в коротком, пьянящем поцелуе, — у нас нет интима. Уже годы. Я… я умираю от жажды, Гермиона. Она нежно, но настойчиво повела ее назад, к дивану, заваленному мягкими подушками. Они опустились на него, и Нарцисса оказалась сверху, смотря на Гермиону в полумраке комнаты, куда пробивался лишь свет уличных фонарей. — Он там… говорит о каперсах, — с горькой усмешкой прошептала она, касаясь кончиками пальцев щеки Гермионы, обводя линию ее скул. — А я здесь. И я, наконец, чувствую что-то настоящее. Ее губы снова встретились с губами Гермионы, но теперь это была не буря, а медленное, нежное исследование. Она целовала уголки ее губ, основание шеи, впитывая ее запах, ее тепло. Это была не просто страсть. Это было паломничество к живому источнику после долгих лет скитания по пустыне. А в это время в своем роскошном номере Люциус Малфой, оставшись в одиночестве, с отвращением отпихнул от себя тарелку с десертом. — Этот тирамису… в нем явно использовали не тот сорт маскарпоне! — провозгласил он пустой комнате. Ему даже в голову не пришло, что его жена в этот самый момент нашла свой единственно верный, сладкий и запретный рецепт счастья. Их поцелуй был уже не просто встречей губ; это был диалог, в котором участвовало всё их тело. Нарцисса, движимая голодом, который копился годами, стянула с Гермионы футболку, отбрасывая ее в сторону. Ее губы скользнули вниз, по линии ключицы, оставляя на загорелой коже влажный, горячий след. Ее пальцы дрожали, расстегивая пряжку на штанах, и вот они уже присоединились к футболке на полу. Гермиона откинула голову на подушки, её дыхание стало прерывистым, грудь высоко вздымалась. Она была почти обнажена, и последней преградой оставались лишь простые хлопковые трусики, уже промокшие от её возбуждения. Нарцисса не спешила, наслаждаясь моментом, властью и этой пьянящей свободой. Она ладонью, твердой и уверенной, прижалась к той самой влажной теплой ткани, и Гермиона выгнулась со стоном, её бедра непроизвольно двинулись навстречу прикосновению. — Нарцисса… пожалуйста… — её голос был хриплым, лишенным всяких следов рациональности. — Возьми меня. Но Нарцисса лишь прикусила ее мочку уха, заставив девушку вздрогнуть, и продолжила свои медленные, сладостно-истязающие круговые движения, чувствуя, как тело под ней пылает и трепещет. — А как же твой… Рон? — прошептала она прямо в ухо Гермионе, ее голос был низким, соблазнительным и полным едва скрытой насмешки. Ее пальцы усилили нажим, и Гермиона вскрикнула, впиваясь ногтями в ее спину. — Он ведь… собирается переехать? Дела в Министерстве, не так ли? В этих словах не было ревности. Была торжествующая, почти хищная нежность. Она дразнила ее, зная, что в этот момент для Гермионы не существует ни Министерства, ни Рона, ни всего остального мира. Есть только она, Нарцисса, и эта всепоглощающая, запретная жажда. Игру и ожидание сменила стремительная, но нежная решимость. Нарцисса, не отрывая взгляда от затуманенных глаз Гермионы, скользнула пальцами под резинку ее трусиков и одним плавным движением освободила ее от последней преграды. Воздух в комнате казался густым и звенящим. Нарцисса замерла на мгновение, любуясь ей — смущенной, пылающей, полностью открытой и уязвимой. Затем ее ладонь снова легла на лоно Гермионы, но теперь уже без какой-либо ткани между ними. Кожа к коже. — Вот так… — прошептала она, и ее голос дрожал от благоговения и страсти. Большой палец Нарциссы нашел ту самую чувствительную, набухшую точку и прикоснулся к ней с такой точностью, что все тело Гермионы вздрогнуло, словно по нему пропустили разряд тока. Она вскрикнула, тихо и прерывисто, ее бедра непроизвольно затрепетали, ища большего давления, большего контакта. — Ты вся дрожишь, моя девочка, — гулом прозвучал шепот Нарциссы, пока ее палец начинал выписывать медленные, гипнотические круги, размазывая влагу Гермионы, делая кожу еще более скользкой и чувствительной. Каждое прикосновение было одновременно и обещанием, и исполнением. Гермиона могла только стонать, ее голова беспомощно каталась по подушке, пальцы впивались в покрывало. Она была полностью во власти этих ощущений, чистых и оголенных. — Я чувствую, как ты хочешь меня, — продолжала ворковать Нарцисса, наклоняясь и касаясь губами ее груди, пока ее работающие пальцы не теряли ритма. — Вся… вся отдаешься. И тогда, почувствовав, как тело Гермионы готово принять ее полностью, Нарцисса, не убирая большого пальца с ее клитора, скользнула двумя другими внутрь. Медленно, нежно, давая каждой мышце принять и обхватить ее. Гермиона выдохнула долгий, сдавленный стон, ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг пальцев Нарциссы. Это было не вторжение, а возвращение домой. Глубокое, влажное, пульсирующее тепло обняло ее. — Вот так… — снова прошептала Нарцисса, чувствуя, как бьется ее собственное сердце. Ее пальцы начали нежный, размеренный ритм, а большой палец продолжал свою сладкую пытку снаружи. — Я чувствую тебя… Всю. Это был танец, идеально синхронный и полный невысказанной нежности. Каждое движение было посвящением, каждое прикосновение — признанием. Нарцисса была безжалостна в своей нежности. Она доводила Гермиону до самого края, чувствуя, как её тело напрягается в предвкушении разрядки, как внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг её пальцев… и в этот самый момент она медленно, с наслаждением вытаскивала их. Гермиона издавала жалобный, потерянный звук, её бёдра непроизвольно дёргались, ища утраченный контакт. — Нарцисса… пожалуйста… Но блондинка лишь приподнималась на локте, её синие глаза, тёмные от страсти, смотрели прямо в карие, полные мольбы. Она с наслаждением, не отводя взгляда, подносила влажные пальцы к своим губам и медленно, с явным удовольствием облизывала их, смакуя вкус Гермионы. — Терпение, моя девочка, — её голос был низким и бархатным. — Всё лучшее — тем, кто умеет ждать. И лишь когда отчаянное хныканье Гермионы и её беспомощные движения становились невыносимыми, Нарцисса снова опускала руку. Она с неспешной, почти церемониальной торжественностью снова входила в её раздразнённое, готовое лоно, заставляя Гермиону выть от смеси облегчения и нового, нарастающего напряжения. А в это время в фойе отеля «Хасслер» разворачивалась иная драма. Люциус Малфой, багровый от ярости, стучал тростью по стойке ресепшена, заставляя вздрагивать вазу с цветами. — Вы хоть понимаете, с кем разговариваете?! — его голос визжал, резал слух немногочисленным ночным гостям. — В апартаментах категории «люкс» должен быть ВТОРОЙ фен! Это базовый стандарт для любого приличного заведения! А у вас… у вас этот варварский беспорядок! Я требую немедленно доставить его, а также компенсацию за моральный ущерб и испорченный вечер! Моя бедная супруга, страдающая от мигрени, лишена элементарных удобств! Он и представить себе не мог, что его «бедная супруга», страдающая от мигрени, в этот самый момент, залитая лунным светом в доме неподалёку, лишалась не фена, а последних остатков самоконтроля, безудержно стеная под ласками той самой «грязнокровки», которую он так презирал. И что её единственной потребностью в данный момент была отнюдь не вторая сушилка для волос, а умение её любовницы доводить начатое до конца. *** Первые лучи утра, пробивавшиеся сквозь ставни,не разбудили их, а запах свежесваренного кофе и сладкое томление в мышцах. Нарцисса открыла глаза и на секунду замерла, дезориентированная. Не шелковые простыни «Хасслера», а потертый хлопок. Не запах дорогого парфюма, а смесь ее собственного тела, тела Гермионы и пыли на старых книгах. Она не вернулась. И не собиралась. Повернув голову, она увидела спящую Гермиону. Они спали обнаженные, сплетенные словно корни деревьев — ноги переплетены, рука Нарциссы лежала на талии Гермионы, а та прижималась лицом к ее шее. На простыне красовались засохшие пятна, немые свидетельства бурно проведенной ночи, когда они исследовали друг друга с жадностью, не знающей стыда. В этом беспорядке и непритязательной близости было больше роскоши, чем во всех поместьях Малфоев. Тем временем, в параллельной вселенной под названием «отель «Хасслер», Люциус Малфой проснулся от того, что его личный барометр комфорта зашкаливал. Отсутствие жены в соседней спальне не вызвало у него ни тревоги, ни удивления. «Мигрень, бедняжка, должно быть, ушла гулять в сады на рассвете, чтобы не тревожить мой сон», — с барским снисхождением подумал он. Но вот что действительно возмутило его до глубины души, так это состояние мини-бара. Он потянулся к дверце и обнаружил, что его любимый шотландский виски тридцатилетней выдержки не был пополнен с вечера! На полке одиноко стояла лишь бутылка местного лимончелло, которое он вчера с порога объявил «выдохшимся сиропом для простонародья». Это был не просто просчет. Это было покушение на устои. Через пятнадцать минут он уже стоял в фойе, облаченный в шелковый халат, с лицом, выражавшим такую степень оскорбленного достоинства, будто ему подали суп из ботинка. — Я требую объяснений! — его голос, пронзительный и резкий, резал утреннюю элегантную тишину фойе. — Или в этом заведении решили перейти на самообслуживание? Или, может, вы полагаете, что джентльмену достаточно для утреннего возлияния этого… этого итальянского самогона?! Он размахивал полупустой бутылкой лимончелло, словно это была улика на суде. Персонал, уже наученный горьким опытом, пытался сохранять олимпийское спокойствие, но другие постояльцы, сидевшие за завтраком, начали перешептываться и показывать пальцами. — Смотрите, это тот самый англичанин, — доносился смех из-за столика, — вчера из-за полотенца сцену закатил, а сегодня из-за выпивки в баре. — Mamma mia, — качала головой пожилая синьора, допивая свой капучино. — И это аристократ? У моего внука в песочнице манеры лучше. Люциус, замечая эти насмешливые взгляды и слыша сдержанный хохот, лишь багровел сильнее. Его истерика достигла апогея, когда он, требуя книгу жалоб, случайно задел стойку и опрокинул вазу с тюльпанами. Вода залила его дорогие кожаные туфли. Всеобщий смех стал уже откровенным. Он, Люциус Малфой, потомок древнейшего рода, стал посмешищем для какой-то итальянской толпы из-за бутылки виски! А в это время Нарцисса, лениво потягиваясь в постели, протянула руку и нежно провела пальцами по щеке Гермионы. — Доброе утро, — прошептала она, и в ее голосе не было ни капли сожаления, лишь глубокое, безмятежное спокойствие. — Кажется, сегодня будет прекрасный день. И пока один Малфой устраивал цирк на потеху всей гостинице, другая наконец-то обрела то, что искала всю жизнь — тихое утро, теплое тело рядом и полную свободу от того, что о ней подумают. *** Игривое доминирование Нарциссы длилось недолго. Пока она переходила от одного набухшего розового соска Гермионы к другому, с наслаждением ощущая их упругость на своем языке, в теле Грейнджер копилась ответная энергия. Ее стоны стали не мольбой, а низким, решительным ворчанием. Внезапно, с силой, которой Нарцисса в ней не предполагала, Гермиона перевернула их, меняя местами. Теперь она оказалась сверху, ее вьющиеся волосы создавали занавес вокруг их лиц, а глаза горели тем самым огнем неповиновения и ясной, сфокусированной страсти. — Довольно игр, — прошептала Гермиона, ее голос был хриплым, но твердым. Ее ладонь немедленно прижалась к лобку Нарциссы, и блондинка ахнула, почувствовав прилив тепла. Пальцы Гермионы нежно, почти исследующе, запутались в редких белых волосках, и это простое прикосновение заставило Нарциссу вздрогнуть куда сильнее, чем любые умелые ласки. В этом была какая-то первобытная, животная нежность. Одной рукой Гермиона захватила грудь Нарциссы, не сжимая, а скорее утверждая свое владение, ее большой палец провел по твердому соску. А в это время пальцы ее другой руки нашли тот самый чувствительный скрытый бугорок и начали теребить его с точностью и настойчивостью, от которой у Нарциссы потемнело в глазах. — Гермиона… — успела выдохнуть она, прежде чем ее спина сама собой выгнулась, отрывая бедра от постели в немой просьбе. И этого было достаточно. Гермиона, не сводя с нее горящего взгляда, умело скользнула внутрь одним пальцем. Нарцисса зажмурилась, ее внутренние мышцы судорожно сжались, принимая эту неглубокую, но такую желанную инвазию. Не давая ей привыкнуть, Грейнджер добавила второй, растягивая и наполняя ее, и, наконец, третий. Нарцисса издала звук, средний между стоном и рыданием, ее голова запрокинулась на подушку. Ее тело, такое утонченное и сдержанное на людях, теперь бешено пульсировало вокруг пальцев Гермионы, полностью отдаваясь дикому, первозданному ритму, который та задавала. Она не могла делать ничего, кроме как смотреть, как ее любовница владеет ею, и катиться в пропасть истомы, которую сама же и спровоцировала. К вечеру, когда солнце начало окрашивать римские крыши в золотой цвет, в сознании Люциуса Малфоя наконец-то начала складываться тревожная картина. Не просто «мигрень», не «прогулка в саду». Полное отсутствие. Ни одной шляпной коробки, ни одного намека на духи в воздухе. Его жена, его имущество, его Нарцисса, исчезла. Осознание ударило в него не волной тревоги за её благополучие, а приступом яростного, собственнического бешенства. Его вещь пропала! Он ворвался в элегантный ресторан отеля, где гости в спокойной атмосфере наслаждались ужином при свечах. Его лицо было искажено гримасой, не имеющей ничего общего с благородным гневом — это было лицо избалованного ребенка, у которого отняли игрушку. — ВОЗЬМИТЕ ЭТО! И ЭТО! — его пронзительный, истеричный визг, превзошедший все предыдущие, разрезал воздух, заставив замолчать скрипку и застыть с поднесенными ко рту вилками. Он смахивал со столов изящные тарелки с пастой, хватал салатники и швырял их на пол с оглушительным грохотом. — ВЫЗЫВАЙТЕ ПОЛИЦИЮ! НЕМЕДЛЕННО! МОЮ ЖЕНУ УКРАЛИ! ЕЁ ПОХИТИЛИ! Гости застыли в ступоре, наблюдая, как потомок древнейшего рода устраивает истерику, больше подобающую тасманскому дьяволу. Один пожилой джентльмен, не отрываясь, доедал свой ризотто, подняв бровь в немом комментарии. Другая пара, сидевшая у окна, тихо хихикала, снимая происходящее на телефон. — Ma guarda questo qui*, — покачал головой официант, глядя на осколки фарфора. — Из-за женщины так переживать. Нашел бы другую, раз эта сбежала. — Я требую поднять на ноги весь итальянский магический легион! — вопил Люциус, размахивая тростью. — Где ваши местные стражи? Немедленно вызовите их начальника!. — Это дело рук Грейнджер! Я знаю! Эта грязнокровка одержима мной! Она похитила мою жену, чтобы добраться до меня! Его теория заговора была настолько нелепой, что даже менеджер, пытавшийся его успокоить, не смог сдержать улыбки. Вместо паники в зале царила атмосфера циркового представления. Люциус Малфой, не подозревая, стал вечерним развлечением для всей гостиницы — жалким, нелепым и по-своему смешным. А в это время его «похищенная» жена, лежа в просторной футболке Гермионы на уютном диване, закинув ноги на подлокотник, с наслаждением потягивала вино и задумчиво говорила: — Знаешь, а ведь надо будет послать эльфа в «Хасслер» за моими вещами. Кажется, некоторые мои платья могли бы прекрасно смотреться в тёмном шкафу. Истерику Люциуса Малфоя в итоге удалось погасить, но не уговорами, а унизительным для него образом. Дежурный менеджер, позвонивший в полицию, выслушал краткий и исчерпывающий ответ: — Синьор, ваша супруга — взрослая женщина. Она не оставила какого-нибудь заявления, не находится в розыске и не является вашей собственностью. Если она не хочет с вами общаться, это её право. Buona serata. Услышав этот вердикт, переведённый ему с издевательской вежливостью, Люциус онемел от бессильной ярости. Весь его мир, построенный на контроле и владении, дал трещину. Впервые с ним поступили не как с Малфоем, а как с обычным, надоедливым мужем, от которого сбежала жена. Вернувшись в номер, он был пьян не от алкоголя, а от унижения и странной, извращённой тоски. Ему не нужна была Нарцисса-человек. Ему нужна была Нарцисса-аксессуар, молчаливое подтверждение его статуса, красивая рамка для его портрета. И чем сильнее он осознавал её потерю, тем яростнее желание возвращало его к ней — не как к личности, а как к его вещи. С мрачным, искажённым злобой лицом он заперся в огромной мраморной ванной. Приглушённые звуки города доносились через окно, а он, глядя на своё отражение в позолоченном смесителе, с жестокостью и остервенением принялся насиловать свою плоть, представляя не её наслаждение, а её покорность. Это был акт не любви и не страсти, а гневного самоутверждения, попытка силой воображения вернуть ускользнувший контроль. Именно в этот момент, под аккомпанемент его тяжёлого дыхания и ворчания, дверь в номер бесшумно открылась. В проёме стояла Нарцисса. Не бледная, не уставшая, не «страдающая от мигрени». Она была спокойна и невероятно реальна. В одной руке она держала карту от номера, в другой — небольшую дорожную шкатулку. Её взгляд скользнул по разбросанным в гневе вещам мужа и остановился на плотно закрытой двери ванной, откуда доносились приглушённые, но узнаваемые звуки. На её губах играла та самая, едва заметная, уставшая улыбка. Она медленно подошла к двери и, не стуча, чётко и громко произнесла: — Люциус, я пришла за остальными вещами. И, судя по звукам, я явно помешала тебе… решать наши супружеские проблемы единственным доступным тебе способом. За дверью наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь его тяжелым дыханием. Затем послышался звук смываемой воды, резкий щелчок замка, и на пороге предстал Люциус. Его лицо было бледной маской, волосы выбились из безупречной укладки, а в глазах бушевала смесь ярости, унижения и неверия. — Ты никуда не пойдешь, — прошипел он, и его голос скрипел, как ржавая дверь. — Я задам тебе вопрос лишь однажды, и ты ответишь. Куда ты уходила, жена? Он сделал шаг вперед, пытаясь вернуть себе утраченный контроль привычным давлением. — Я поднял на ноги всю магическую полицию этого города! Ты сделала меня посмешищем! Куда ты собралась?! Нарцисса не отступила ни на дюйм. Она стояла недвижимо, ее спокойствие было ледяной крепостью против его огня. — Мы с тобой разводимся, Люциус, — произнесла она ровно и бескомпромиссно. Ее слова повисли в воздухе, чистые и острые, как клинок. Люциус замер, словно его окатили ледяной водой. Развод? Этого слова не существовало в его лексиконе. Это было невозможно. — Разводимся? — он фыркнул, но в его смехе слышалась паника. — Это новая причуда? Или, может, ты нашла себе какого-то покровителя? Какого-нибудь итальянского выскочку с толстым кошельком и тонким вкусом? Нарцисса позволила себе едва заметную, загадочную улыбку. Это был не ответ, а игра. Она повернулась, чтобы подойти к гардеробу, демонстративно показывая спину — жест высочайшего презрения. — Мой будущий покровитель, — сказала она, доставая платье и аккуратно складывая его в магическую шкатулку, — обладает куда более ценными активами, чем золото. И его вкус… безупречен. Она обернулась и встретилась с его взглядом, и в ее синих глазах Люциус, к своему ужасу, увидел не знакомую покорность, а холодную, безжалостную ясность и силу, которых он никогда раньше не замечал. — Ты что-то скрываешь, Нарцисса, — тихо, но с опасной мягкостью произнес он. — И я узнаю, что именно.